Пять к одному

Экзамены Серёжа сдаёт превосходно — настолько, что сам не верит, когда видит баллы. Олег, конечно, говорил, что у него получится и всё такое, но чтобы настолько… На бюджет он поступает запросто, в числе первых. А ещё он становится призёром в олимпиаде и получает грант в триста тысяч рублей. Олег, глядя на светящееся лицо друга, говорит, что он мог бы стать и победителем, если бы не просидел всю ночь за какой-то статьёй и не уснул бы на олимпиаде. Но эта статья была не какая-то, а о королеве Елизавете из династии Тюдоров. Прекрасно написанная, жутко интересная, Разумовского просто затянуло до пяти утра, он не мог оторваться. Но ладно, призёрство и триста тысяч — тоже весьма неплохо. К выпуску из приюта Серёжа и Олег уже знают, что ждёт их дальше: они нашли однушку рядом с универом и готовы въехать в любой момент. Вместе. Квартира не то чтобы очень уютная, но всё лучше, чем общая спальня детдома. Здесь можно не ныкаться в туалете, болтая до утра, не прятать книги и тетради от соседей, не соблюдать режим в конце концов. Здесь они предоставлены самим себе, а уют придёт со временем. И они вовсе не против спать на одной кровати — в приюте они тоже так делали, когда Серёжа просыпался от кошмаров или просто не хотелось расходиться, только там кровать была совсем узкая и жёсткая, а здесь — двуспальная с ортопедическим матрасом. Новый год они отмечают, сидя за шатким столом в окружении свеч для атмосферы праздника, смотрят из окна чужой салют и пьют дешёвое шампанское, зато свободные и вдвоём. Серёжа вспоминает слова Птицы, что их дружба кончится раньше, чем они выйдут из приюта, и тихо радуется: не кончилась. Правда, он не уверен, можно ли говорить о дружбе, если один по уши влюблён в другого. Сложно сказать, когда это началось: может, в день их знакомства, просто Разумовский не замечал, но в тот Новый год всё меняется. Серёжа вдруг понимает, что уют в квартире зависит от присутствия в ней Олега. И вообще ему доставляет странное удовольствие видеть Волкова в домашней обстановке, когда он режет салат или заваривает чай. Серёжа и сам часто это делает, но на Олега всё равно засматривается: тот двигается как всегда уверенно и плавно, по-хозяйски перемещаясь от плиты к обеденному столу. Разумовский ловит настоящий кайф от того, что знает, сколько ложек сахара положить Олегу в кофе, а он, прося Серёжу попробовать на соль варящиеся макароны, заботливо дует в ложку. И щемящее чувство в груди, которое Разумовский ощутил, когда Волков нашёл его в парке у приюта после ситуации с Мариной Марковной, появляется всё чаще. А в Новый год он смотрит, как Олег наливает им шампанское, и отчётливо понимает, что это чёртова влюблённость. Они ничего друг другу не дарят — переезд сам по себе стал подарком, причём не дешёвым, но Серёжа благодарен за возможность любоваться на Волкова в полумраке кухни и не скрываться от ответного взгляда его серых глаз — слишком прямого, чтобы не смущаться. Время идёт, они потихоньку обживают квартиру, покупают разные мелочи и технику. Оба устраиваются на работу, хоть и не по специальности. Олег как и раньше ругается, когда Серёжа сидит на кухне с ноутбуком ночь напролёт, запивая усталость энергетиками, а Серёжа приучает его курить хотя бы на балконе, а не в квартире, даже дарит пепельницу. Ловец снов, подаренный Олегом много лет назад, он крепит булавкой к обоям над своей половиной кровати, а Волков смеётся, однако не скрывает, что ему приятно. И всё-таки в этой идиллии остаётся одно «но». Фактически их несколько, но они объединяются под одним именем: «Птица». Он начинает приходить к Серёже всё чаще, во снах и в реальности, хотя отделить одно от другого становится сложно. Он нашёптывает разные мысли, например, шутливым и в то же время вкрадчивым голосом спрашивает, что будет, если Серёжа посреди ночи резанёт себя кухонным ножом по горлу. Сможет ли он пустить достаточно крови? Как скоро Олег почувствует неладное? Успеют ли его спасти? Однажды Птица появляется, когда Разумовский едет в лифте с соседкой, девочкой лет одиннадцати. Он стучится из зеркала и небрежно предлагает всадить ключи девочке в живот. Мол, почему нет? Сначала он приходит раз в несколько недель, потом — дней и наконец практически перестаёт уходить, постоянно что-то говоря. Молчит он, только когда Серёжа пьян или рядом с Олегом. Тогда Птица сидит где-нибудь в углу и насмешливо щурит на Разумовского свои жёлтые глаза. Олег замечает, что с Серёжей что-то не так. Судя по всему, он начал догадываться ещё после случая с Мариной Марковной, но тогда ни о чём не спросил. Сейчас тоже не спрашивает, только успокаивает после ночных кошмаров, обнимая и гладя по плечам, и старается не упускать друга из виду. Большую часть времени они находятся в одной комнате, но в универе и на работе быть вместе не получается, да и освобождаются они в разное время: Серёжа работает удалённо, так что между парами и возвращением Олега из ресторана у него бывает до пяти часов вынужденного общения с Птицей. Но больше всего он боится ложиться спать. Во снах Птица получает безграничную власть над ним, а Олегу становится всё труднее будить его — хотя бы потому, что сам Волков просыпается не всегда, он слишком сильно устаёт за день. Поэтому Серёжа пытается не спать, глотает кофе и энергетики залпом, пару раз выходит на балкон проветриться, но Птица предлагает выпрыгнуть из окна, и больше Разумовский туда ни ногой, на улицу тоже — мало ли что. Наконец он устаёт настолько, что засыпает головой на кухонном столе, прямо перед включённым ноутбуком. Птица не заставляет себя ждать. Он приходит из полной темноты: сначала появляются два огонька-глаза, затем костром вспыхивают рыжие волосы, потом вырисовывается бледное лицо с усмешкой маньяка, который загнал в угол очередную жертву. Или одну и ту же, но в сотый раз. Серёжа устал от него, так невыносимо устал, что был бы рад утонуть в окружающей тьме и никогда не выныривать, захлебнуться наконец и умереть. — Нет, ты не умрёшь, — говорит Птица. — Может быть, умрёт твой Олег, когда мне надоест с вами возиться, но ты будешь жить. Для нас с тобой не будет преград, никто не сможет помешать нам, мы достигнем таких высот, о каких ты и не мечтал. Я помогу тебе в этом, — он подходит всё ближе, а Серёжа не может пошевелиться. На расстоянии вытянутой руки Птица останавливается и тыкает пальцем Разумовскому в грудь: — Если ты не будешь сопротивляться, конечно. Иначе я бессилен. Как можно привести лошадь к финишу, если она вечно сбрасывает седока? — Я не лошадь, — возражает Серёжа, но вяло. Птица смотрит на него, склонив голову набок: — Разве? А кто ты? Я пытаюсь сделать как лучше, а ты упрямишься, не даёшь себя объездить, ломаешь загон. Кто ты, если не лошадь, а? — Я человек. У меня есть воля. Ты мне мешаешь. — Мешаю! — он смеётся. — Да где бы ты был без меня? До прихода Олега ты бы не дожил, умер бы в той каморке. Я первый, кто протянул тебе руку помощи! Ты забыл, как хорошо нам было вместе, м? Мы играли, разговаривали, ты делился со мной всем, а я защищал тебя… — Ты калечил людей! — Мир жесток! Ты знаешь это не хуже меня, ты испытал его равнодушие на себе, когда умерли твои родители. Кому ты был нужен? Никому! Кто тебя пожалел? Никто! Ты остался совершенно один и никому, никому не было до этого дела. И на их смерть всем тоже было наплевать, соседи вызвали пожарных только потому, что боялись за свои дома. А я пришёл к тебе и помог, помнишь? Почему мы не должны отвечать жестокостью на жестокость людей? Почему?! — Птица встряхивает его за плечи. — Потому что начнётся хаос… — шепчет Серёжа, закрыв глаза. — И в этом хаосе выживет сильнейший. Я сделаю тебя сильнейшим! У нас будут деньги, власть, нас будут бояться и уважать, разве ты не хочешь уважения? Всё, что остаётся Серёже, это мотать головой. Нет, нет, это не правильно, так нельзя. Он добьётся уважения другим способом: более сложным, но не кровавым. Рядом с ним будет Олег, они справятся. — Твой Олег ничто передо мной! — зло шипит Птица в лицо Серёже. — Он умрёт, как только я захочу, я убью его твоими руками. Я сожгу его или порву на кусочки, а ты будешь смотреть и мучиться, ты больше никого не сможешь назвать другом, с тобой останусь только я! Никто нам больше не помешает. — Нет! — кричит Разумовский и просыпается. После вездесущего голоса Птицы тишина спальни кажется оглушающей. Он лежит в постели, обливаясь потом, его бьёт озноб, зубы стучат. На кухне привычно тикают часы. Олег лежит совсем рядом, только руку протяни, но Серёжа не хочет его беспокоить, пусть спит, он с ним уже намучился. Парень максимально тихо встаёт с кровати и крадётся босыми ногами по линолеуму в ванную. Там он закрывает дверь, включает свет и открывает кран с холодной водой, концентрируясь на этих простых действиях, не позволяя себе думать о Птице. Он стоит над раковиной, уперевшись руками в края, и слушает шум воды. Плещет ей себе в лицо. Сон постепенно проходит. Сердцебиение успокаивается. «Всё хорошо, всё хорошо», — уговаривает себя Серёжа, старается дышать глубоко и равномерно. Вдох. Выдох. Вдох. Тук-тук. Разумовский резко поднимает голову к зеркалу, висящему над раковиной. Тук-тук. Оттуда на него смотрит его собственное отражение, только не такое напуганное и без мешков под глазами. И сами глаза у него жёлтые. Птица стучит когтем по стеклу с той стороны, изображает губами поцелуй и шаловливо улыбается Серёже. Тот отскакивает от раковины, ударяется бедром о стиральную машинку и падает на колени. О холодный кафель разбиваются капли то ли его пота, то ли его слёз. Птица молчит. Серёжа снова принимается глубоко дышать. И тут на пол плавно опускается крупинка пепла. Разумовский смотрит на неё, чувствуя, что окончательно просыпается. — Серёжа! — раздаётся истошный женский крик. — Серёженька! Его пробирает крупная дрожь. Он не слышал этот голос больше десяти лет, Серёженькой его тоже давно никто не зовёт. Это мама. — Серёжа, помоги нам! Крик доносится со стороны зеркала, но Разумовский упрямо не поднимает голову, не смотрит туда, ему до истерики страшно. Теперь на кафель точно капают слёзы. Он столько лет винит себя в их смерти: соцслужащие нашли его на полпути между школой и домом, он должен был прийти домой чуть-чуть раньше, заметить огонь и помочь им. Он должен был… Этот грёбаный пожар испортил ему жизнь — не будь его, не пришёл бы Птица. Не будь его, Серёжа не узнал бы Олега… Олег лучшее, что случалось с ним за двадцать с небольшим лет, но стоит ли оно того? Они встретились бы и без пожара, точно встретились бы. Серёжа звал бы Олега в гости, они играли бы в приставку, мама угощала бы его пирогом, а папа учил бы играть в хоккей, он очень любил хоккей. Может, Серёжа уговорил бы родителей усыновить Олега, и тогда они были бы вместе, они были бы роднёй… Властная рука сжимает волосы Разумовского на затылке, тянет вверх. Он стонет от боли и поднимает голову. Пепелинки кружатся в воздухе, словно снег, одна падает Серёже на щёку, а он смотрит в зеркало и не может сдержать рыданий. Этот кошмар не снился ему уже давно, его сменили новые, но видеть лица родителей больно по-прежнему. Что мешало ему выйти из школы на полчаса раньше? Прогуливаешь уроки — так прогуливай с пользой! Что мешало ему вообще не пойти в школу в тот день, а убедить родителей поехать в парк или ещё куда? Однажды он так сделал, так почему не попытался в тот день? Или он мог выбить окно, в которое бились мама и папа, они бы выбрались, всё было бы хорошо. Плевать на ценные вещи в доме, это не важно, важны только их жизни. А он не спас их! Он бесполезное дерьмо, тряпка и плакса… ребята в детдоме часто так говорили… как же они, чёрт возьми, правы! — Серёженька! — вновь надрывно кричит мама. Её голос звучит глухо из-за разделяющего их окна, она судорожно дёргает ручку, бьёт по раме, колотит кулаками в стекло. Комнату за её спиной неумолимо заполняет чёрный дым. Она продолжает кричать, звать его по имени и ласковыми прозвищами, она говорит, что любит его, но после каждого слова её душит кашель, она задыхается, силится глотнуть свежего воздуха, но из приоткрытой форточки его проникает слишком мало. Наконец мама перестаёт биться в стекло, как муха, и просто оседает на пол. — Нет! — кричит Серёжа и всем телом бросается на зеркало, будто может разбить то грёбаное окно и вытащить её. Зеркало со звоном разбивается, осколки падают на пол и в раковину, мелкие застревают у Серёжи в ладонях. Его складывает пополам от рыданий, ему нечем дышать, а глаза щиплет, как будто маленькую ванную комнату, где он стоит, тоже заполняет дымом. Он снова упирается в края раковины, не чувствуя боли в ладонях, включает холодную воду на полную мощность и плещет ею себе в лицо, льёт на затылок. Мокрые волосы липнут к коже. Вдох, выдох. Он всё ещё дрожит, плечи ходуном ходят, грудь не вмещает даже одного глубокого вдоха. Ну же. Вдох, выдох. Вдох. — Тебе понравилось? — с очевидной насмешкой интересуется Птица за его спиной. — Издеваешься?! — рычит Разумовский. Он не оборачивается: хватит, насмотрелся на эту наглую рожу. — Издеваюсь, — подтверждает Птица и, судя по звуку, спрыгивает со стиральной машинки. Кладёт когтистую руку Серёже на плечо. — А знаешь почему? Серёжа хватает Птицу за запястье, дёргает на себя, разворачиваясь, и приставляет к его горлу крупный осколок зеркала, взятый из раковины. Шипит: — Мне плевать. Пошёл вон из моей головы! Убирайся! Птица со смехом подаётся ближе, совсем чуть-чуть, осколок скользит по его шее, оставляя глубокую царапину, но не добираясь до артерии. Разумовский ошарашенно убирает руку, Птица удерживает её, направляя к своему запястью и разрезая кожу — от локтя к ладони. По его перьям течёт красная, удивительно реальная кровь, она разливается по всему предплечью, и Серёжа не может не смотреть. Он никогда не видел, чтобы из кого-то вытекало столько крови сразу, в ванной резко пахнет железом. Птица рывком приближается к шее замершего Разумовского, проводит по ней окровавленным когтем и шепчет, скалясь: — Если бы ты не разбил зеркало, то знал бы, что сейчас сделал. Он отпускает руку Серёжи так же неожиданно, как начал резать себя, и исчезает, а Разумовский безвольной куклой оседает на пол, опирается спиной на край ванны. — Серый, блять! — дверь сотрясается от ударов снаружи. Серёжа слышит голос и удары, но мозг воспринимает их лениво. Он просто сидит и ждёт, когда Олег выбьет дверь. И он выбивает. А выбив, врывается в ванную с рёвом раненого медведя: — Ты что натворил, идиот?! Он забавно растрёпанный, а его волнение льстит Серёже, он блаженно улыбается. Олега это пугает, он берёт его лицо в ладони и встряхивает: — Не отключайся, слышишь? Я сейчас. Волков выбегает из ванной, поскальзываясь на крови, растёкшейся по полу, чем-то гремит на кухне и буквально через секунду возвращается с аптечкой. Его движения суматошные, хотя обычно он спокоен, Серёжу это напрягает. Он хочет накрыть ладонь Олега своей, но из-за слабости не может поднять руку, зато опускает взгляд на собственное запястье. Его сердце пропускает удар. «Если бы ты не разбил зеркало, то знал бы, что сейчас сделал», — сказал Птица с мерзкой ухмылкой. Он порезал себе вены. Разумовский кладёт голову на край ванны, осознавая это, пробуя мысль на вкус, пока Олег обрабатывает и туго затягивает бинтом его рану на предплечье, а потом бинтует и правую ладонь. Самоубийство. В принципе это закономерный выход из его положения. Никому не нужный сирота, борющийся с психическим расстройством, ещё и довольно агрессивным. Что ещё ему остаётся? Сражаться с Птицей за каждый спокойный час? Серёжа усмехается: как долго он продержится против кровожадного монстра у себя в голове? Недолго, недолго… — Долбоёб, — бормочет Олег, накладывая повязку на его шею. — Конченый. Как ты вообще до этого додумался? — Олежа… — шепчет Разумовский пересохшими губами. Обычно он не называет его этим именем, но сейчас случай исключительный. Олег не реагирует, и Серёжа зовёт ещё раз, стараясь говорить громче: — Олежа. Волков смотрит на него с жуткой смесью эмоций во взгляде. Там и злость, и решимость, и паника, и куча всего ещё, чего Серёжа не может распознать. — Прости меня, — просит Разумовский. По его щекам текут горячие слёзы, и Олег вытирает их — как в юношестве, только ещё нежнее, и в груди у Серёжи опять рождается это щемящее чувство, прекрасное и отвратительное одновременно. Олег не знает о нём, оно ему и не нужно, от Серёжи одни проблемы, странно, что Олег до сих пор не оставил его. — Отдай это мне, — говорит Волков, осторожно забирая у Серёжи осколок зеркала, и удручённо вздыхает, когда видит, в каком состоянии его левая ладонь. — Что ты такого там увидел? — он кивает на место, где раньше висело зеркало. — Маму, — признаётся Разумовский безжизненными голосом. — Старый кошмар. Олег хмурится: — Раньше ты из-за кошмаров не вскрывался. — Давай потом, — Серёжа морщится, у него совершенно нет желания говорить о Птице, которого и так слишком много в его жизни. Олег перекидывает относительно здоровую руку друга через плечо: — Пойдём отсюда, я вызову скорую. Он помогает Серёже подняться, выводит его из ванной, приговаривая «вот так, молодец», и бережно опускает на кровать. Садится на край рядом и смотрит на него — долго, внимательно. — Что? — спрашивает Серёжа. Олег моргает, как будто возвращается к реальности, и только потом говорит: — Думаю выйти покурить, но тебя же дурака одного не оставишь. — Ты волнуешься? — Конечно. Как я аренду буду один оплачивать? Олег шутит, но по его лицу хорошо видно, как он встревожен, как Серёжа его напугал. Он нервно проводит рукой по чёрным волосам и просит: — Не делай так больше, ладно? Вместо ответа Разумовский тоже тянется к его волосам — за последнее время они отросли, так что в них можно запустить пальцы. Олег замирает. Серёжа гладит его мягкие пряди, пропускает между пальцами, насколько позволяют бинты, и отстранённо констатирует факт, не успевая обдумать последствия: — Ты красивый. Меж бровей Олега появляется складка, он останавливает руку Серёжи, кладёт её обратно на постель и отворачивается. Серёжа пытается собрать мысли в кучу и придумать путь отступления, но не успевает: Волков наклоняется и целует его. Все мысли тут же вылетают из головы, дыхание сбивается. На самом деле, Олег не делает чего-то очень хитрого, он только касается губ Разумовского своими. Настолько нежно, что у Серёжи по коже бегут мурашки. Он хотел бы ответить, но слабость не позволяет, так что он просто наслаждается моментом и позволяет Олегу вести. В конце концов, не так ли они живут уже больше десяти лет? Олег ведёт, Серёжа идёт следом. Впрочем, момент длится не очень долго — в дверь звонят. Должно быть, скорая. Олег чуть прикусывает губу Разумовского напоследок и отстраняется: — Только попробуй снова встать.