Пять к одному

Тот поцелуй кое-что меняет в их жизни. Позже, уже после больницы, Олег рассказывает, что заподозрил себя ещё лет в пятнадцать, для того и с девчонкой начал встречаться: чтобы отвлечься или научиться чему-нибудь. Отвлечься не получилось. Тогда же он понял, что ухаживать за Серёжей с помощью цветов и конфет — идея абсурдная. Во-первых, это выглядело бы, как прикол, и подорвало бы репутацию обоих, а в детдоме без репутации никуда. Во-вторых, Олег до последнего не был уверен, что Серёжа может воспринимать его не только как друга. Разумовский смеётся, что конфетно-букетный период они благополучно миновали и сразу начали жить вместе. Но бытовая романтика их тоже устраивает. Сразу после больницы Серёжа по настоянию Олега идёт к психиатру. Тот выписывает какие-то таблетки, и — о чудо! — они помогают. Ну то есть Птица по-прежнему приходит, но ужасов не нашёптывает, в зеркалах ничего не показывает. Чаще всего он сидит где-нибудь рядом, положив ногу на ногу, и насмешливо смотрит. Иногда комментирует ситуацию, но к этим комментариям Серёжа привыкает, они не приносят вреда. Кошмары ему тоже почти не снятся, а если и снятся, то не такие яркие, как раньше. И ещё он заканчивает разработку социальной сети. Это стоит ему красного диплома, но кому нужен красный диплом, если ты молодой гениальный программист? Разумовский без устали подаёт заявки в фонды, участвует в конкурсах и презентациях — и к середине третьего курса наконец находит спонсора. Теперь он может выйти на крупные платформы, добавить новые функции, заявить миру о Vmeste, гордо расправив плечи. Правда, на каждой презентации даёт о себе знать давний страх публики: стоит Серёже увидеть, сколько скептически настроенных людей в галстуках сидит в кабинете, как у него подкашиваются ноги и отнимается язык. И каждый раз он звонит Олегу, дрожащими пальцами выбирая номер в списке контактов. У Олега голос спокойный, уверенный, он точно знает, что сказать, Серёжа представляет, что друг рядом, и ему становится легче. По крайней мере, у него появляются силы, чтобы начать говорить, а потом страх отступает, Разумовский увлекается: в конце концов, он создавал Vmeste на протяжении многих лет, это детище целиком его, техническую сторону он знает прекрасно. И вот находится спонсор. Серёжа не верит своему счастью, когда после презентации к нему подходит представительный мужчина в дорогом костюме и серьёзно говорит, что его заинтересовал проект. Они обмениваются контактами, жмут друг другу руки. И Серёжа вприпрыжку, как маленький ребёнок, несётся домой, чтобы накрыть праздничный стол. Когда он звонит Олегу, его пальцы снова дрожат, голос тоже, но теперь не от страха, а от радостного возбуждения, от предвкушения перемен. Он так долго к этому шёл, начав работу на древнем компьютере в детдоме, подошёл к любимому делу со всей душой… Ну, почти всей: немалую часть своей души он отдал Олегу. Они заслужили этот шанс на лучшую жизнь, о которой мечтали, но в которую почти не верили. Олег сначала долго молчит в трубку, а потом сдержанно поздравляет Серёжу, но дома они закатывают настоящий пир, от сдержанности Олега нет и следа, он счастлив не меньше Разумовского, потому что знает, видел, чего это ему стоило. Словом, жизнь вроде как налаживается. Но близится окончание универа, а значит, Олега вот-вот заберут в армию. На целый год. И в случае чего он не сможет выбить дверь в ванную, где Серёжа случайно вскрыл себе вены. — Я тебе не нужен, — говорит Волков на перроне, кладя руку Серёже на плечо. — Только про таблетки не забывай. — С тобой лучше, — отвечает Серёжа. Олег улыбается: — Я ненадолго. Он целует Разумовского в лоб и растворяется в толпе. Первое время всё действительно идёт гладко: Серёжа регулярно пьёт таблетки, встречается со спонсором и юристами, по вечерам созванивается с Волковым. Он выводит Vmeste на рынок, учится справляться с деньгами и журналистами. Зачёркивает дни на календаре в ожидании Олега. — Наконец-то съедем из этой халупы, — говорит Птица. — Нормальная квартира, — огрызается Серёжа. Но он действительно переезжает: обустраивает лофт на последнем этаже башни Vmeste с кабинетом, спальней, кухней, библиотекой. И всё-таки резко свалившаяся популярность и ответственность становятся вызовом для его психики. Ему тяжело постоянно бежать со встречи на встречу, находиться среди людей, решать маркетинговые вопросы, а лофт по вечерам встречает его пустотой и тишиной комнат. Серёжа всё больше времени проводит в кабинете, даже спит там, потому что в спальне одному тоскливо. Его одиночество разбавляет только Марго, он старается сделать её максимально похожей на человека, но Олега она, ясное дело, заменить не может. Телефонные разговоры тоже плохо помогают, они не дают физического контакта. Серёжа скучает так сильно, что почти перестаёт спать — на него давит пустота комнаты, мало ест — кусок в горло не лезет. От недосыпа ему становится сложно концентрироваться, он раздражается буквально от каждой мелочи, Птица отпускает язвительные замечания всё чаще. Совет директоров всё это замечает и, беспокоясь о благе компании, предлагает Разумовскому на время отделиться от мира, отдохнуть, подлечить нервы. Проще говоря, ему советуют лечь в психушку. Тайно, конечно. И Серёжа соглашается. Не то чтобы он верил, что ему это поможет, но он действительно устал от людей и работы, которая не имеет ничего общего с программированием, от ежедневной гонки. Ему нужно остановиться и подумать. И вот, когда до возвращения Олега остаётся меньше двух месяцев, личный водитель привозит Разумовского в лечебницу. Ему отводят палату с видом на парк, прописывают таблетки, но совсем немного, главное же лекарство — спокойствие и тишина. Серёжа рассчитывает провести там две недели, официально он ушёл в заслуженный отпуск. Первое время всё идёт неплохо. Ему удаётся выспаться, кормят в больнице вкусно — ещё бы, он ведь им хорошо платит, — от книг не отвлекают, в парке гулять не мешают. Серёжа начинает мечтать, как встретит Олега, как покажет ему башню и познакомит с Марго. Но ближе к концу срока у него заканчиваются таблетки, сдерживающие Птицу. Разумовский замечает это в последний момент, хотя обычно покупает их заранее и тщательно контролирует количество. Ну ладно, с тех пор, как Vmeste вышла на рынок и Серёжа начал бегать с одного мероприятия на другое, он стал пропускать приёмы лекарства, но никогда не доводил ситуацию до критического уровня. Он хорошо помнит, что бывает, если Птица получает свободу. В больнице эти таблетки не купишь: врачи не знают, что Серёжа принимает их, они вообще не знают о Птице, а если узнают… Проглотив последнюю таблетку, Разумовский садится ждать веселья. День ждёт, как на иголках, два ждёт… Ничего не происходит. Птица бревном лежит на его постели, листает книгу и ни на что не обращает внимания. Даже не разговаривает. А на третий день он нападает на санитара — просто так, ни с того ни с сего вонзает ему шариковую ручку в бедро и хитро смотрит на Серёжу своими сатанинскими жёлтыми глазами. Тот только откидывается в кресле и устало закрывает лицо руками, предвидя ожидающие его проблемы. И проблемы не заставляют себя ждать. Его засовывают в смирительную рубашку, переводят в палату с мягкими белыми стенами и без окон, прописывают кучу лекарств и кормят с ложечки. Попутно проводят тесты и каким-то образом находят упаковку от тех, самых первых, таблеток. Птица всё время сидит рядом на мягком полу и посмеивается. — Доволен? — спрашивает Серёжа. — Ну ты же не думал, что этот фокус с психиатром сойдёт тебе с рук, верно? — Птица поднимает брови и разводит руками. — Я часть тебя, ты не можешь меня игнорировать. Новые лекарства оказываются сильнее первого, сильнее, чем нужно. Они не усмиряют Птицу от слова «совсем», они его только раздражают, а вот Серёжа чувствует себя овощем. Он не может думать, тело становится неимоверно тяжёлым, приходится прилагать усилия, чтобы элементарно дышать или моргать. Он жутко устаёт, а спать не может — возвращаются кошмары, и Птица получает над ним власть ещё большую, чем до психиатра. Ему снится огонь, горы тел, реки крови, а над всем этим — насмешливые сатанински-жёлтые глаза. Бодрствования тоже не лучше. Птица создаёт для Серёжи галлюцинации, часто получается так, что во сне он бежит от огня, а проснувшись, обнаруживает себя стоящим посреди пожарища. Пепел в воздухе забивается в лёгкие, от него слезятся глаза и першит в горле. Однажды к нему на пепелище приходит Марина Марковна — в той же пижаме, в которой он видел её в последний раз, когда поджигал. Она просто стоит и смотрит на него, огонь распространяется по её телу, вокруг отвратительно пахнет горелым мясом, и Серёжу выворачивает желчью, потому что от еды он отказывается. Дни и ночи сливаются в сплошной поток страха и отчаяния. Разумовский кричит, пока не срывает голос, а потом шепчет, зовёт Олега, проклинает врачей, себя и Птицу, бьётся в путах. В ответ на это врачи увеличивают дозы препаратов до тех пор, пока Серёжа не теряет способность даже кричать. Мягкий пол хорошо впитывает его слёзы. Сергею Разумовскому — гениальному программисту, миллионеру, чьё лицо не сходит с обложек журналов, основателю первой по популярности соцсети — ничего больше не остаётся, кроме как беспомощно плакать. Птица сначала смеётся, злорадствует, даже приплясывает на месте и хитро подмигивает, создавая для Серёжи кровавые галлюцинации, но потом, когда у Разумовского совсем не остаётся сил, когда он перестаёт даже дёргаться при приближении Птицы (раньше забивался в угол палаты), тот садится рядом с ним на корточки, ласково убирает с измученного лица волосы и участливо спрашивает: — Устал? Серёжа не реагирует — просто не может. — Вижу, что устал, — сочувственно кивает Птица. — Надеюсь, ты усвоил урок и больше не будешь со мной бороться. Давай выбираться отсюда? Серёжа смотрит на него ничего не выражающим взглядом, но Птица лучше, чем кто-либо ещё, знает, о чём Разумовский думает, поэтому ответ ему в общем-то и не нужен. — Предлагаю план, — продолжает Птица. — Я тебя не мучаю, ты спишь, ешь, но местные таблетки незаметно выплёвываешь, приходишь в себя. Врачи видят, что ты молодец, ослабляют режим, я беру дело в свои руки и вытаскиваю нас. — Как? — голос у Серёжи ещё хриплый и совершенно бесцветный, пустой. Птица задумчиво молчит. Усаживается удобнее, прислоняясь спиной к мягкой стене и вытягивая одну ногу. — Твой Олег знает, что ты здесь, верно? Ты ему говорил? Серёжа утвердительно мычит. Да, он звонил Олегу прямо перед тем, как уехать в лечебницу. — А он знает, что тебе здесь плохо? Серёжа мычит отрицательно. Нет, об этом он сказать Олегу не смог: у него забрали телефон, ноутбук — всё. — Значит, надо ему сказать, — Птица хлопает Разумовского по плечу, тот вздрагивает. — Не волнуйся, я всё сделаю. Он и не волнуется. Ему наплевать. Пусть делает, что хочет, только бы этот кошмар кончился, с последствиями Серёжа разберётся потом. Как-нибудь. …Он открывает глаза и видит потолок башни, ставший родным. Судя по приглушённому свету, он в спальне, потому что лучи явно проникают сквозь шторы, а в кабинете их нет. Серёжа устало стонет, не в состоянии сказать Птице, куда ему пойти со своими галлюцинациями, и снова закрывает глаза, морально готовясь в очередной раз увидеть кровь или огонь. — Доброе утро, Сергей, — говорит Марго, и Разумовский смеётся от радости, хотя до сих пор не верит, что это не галлюцинация и всё это не сгорит к чёртовой матери Птице на потеху. Он и не знал, что так соскучился по ней. — Который час, Марго? — спрашивает он, голос чуть хрипит. — Восемь часов тридцать три минуты. Мне сообщить Олегу, что Вы проснулись? Олегу? — Где он? — На кухне. — Не сообщай, я скоро встану. Олег в башне? Серёжа в башне? Что произошло? Почему он ничего не помнит? И точно ли всё это реально? Он лежит в своей постели, в своём лофте, без смирительной рубашки и напряжённо ждёт, что с потолка начнёт падать пепел или загорятся занавески. В конце концов Разумовскому это надоедает, и он встаёт: откидывает тяжёлое одеяло, садится на кровати, спуская ноги на тёплый пол. Встав на ноги, Серёжа с удивлением чувствует, что у него болят мышцы. Что вчера было? И вчера ли? Голова тоже болит, но вполне терпимо, в психушке бывало и хуже. Он осматривается. Птицы нигде не видно, что не привычно, но радует. На стуле у кровати висит его цветастый шёлковый халат. Серёжа надевает его и выходит из спальни, проходит по короткому коридору в кухню, с волнением и страхом ожидая увидеть Олега. Олег действительно на кухне: стоит у плиты в своём фартуке, который Серёжа забрал из их старой съёмной квартиры, и что-то готовит. От запаха еды у Разумовского сводит желудок. — Привет, — говорит он, нервно сглотнув. Обычно при разговоре с Олегом Серёжа не волнуется, это же Олег, но сейчас в нём крепнет уверенность, что его телом какое-то время управлял Птица, а он мог натворить что угодно. Олег поворачивается к нему, вытирая руку о фартук: — Утра. Как себя чувствуешь? Говорит он вроде бы непринуждённо, но Серёжа слишком хорошо его знает, чтобы не заметить напряжения, с каким Волков на него смотрит. — Голова побаливает, — Разумовский садится на стул у обеденного стола: — Что произошло? — В смысле? — Ну… Я… — он прекрасно понимает, как странно должно прозвучать его заявление, но не сказать не может. — Я ничего не помню. Как я вышел из психушки? Олег нервно смеётся: — Вышел? Уехал с бубенцами и фейерверком, Серый! Твою мать, твою мать, твою мать… Олег очень внимательно смотрит на Серёжу, вглядывается в его лицо несколько секунд, и, наверное, по нему видно, насколько Разумовский растерян, потому что Олег тоже берёт стул, садится напротив друга и с подозрением спрашивает: — Ты… правда ничего не помнишь? Судя по его интонации, там есть что вспомнить. Серёжа обречённо качает головой: — Последнее, что я помню, это как я лежал в смирительной рубашке в палате с мягкими стенами. Мне было очень плохо, но выписывать меня явно не собирались. Олег вздыхает: — Никто тебя и не выписывал. Мы инсценировали твоё похищение. Ты три недели не выходил на связь, я начал беспокоиться, но как тебя искать, не знал. А потом, едва я схожу с поезда, ты звонишь мне с незнакомого номера, просишь приехать к тебе в психушку с оружием, на машине с нечитаемыми номерами. Обещаешь всё объяснить потом. Я беру с собой двух ребят с пушками, мы находим в больнице твоего врача, один из парней просит увидеться с тобой, доктор разрешает, и санитар ведёт нас в палату. Там мы надеваем маски, связываем тебя и, размахивая стволами, уводим, как будто насильно. Садимся в машину, увозим за город, уходя от полиции. Это всё вечером, а следующим утром ты с моего телефона связываешься с Марго, она присылает машину, и мы приезжаем сюда. — Звучит слишком просто, — хмурится Серёжа. Олег усмехается: — Да уж, проще, чем было на самом деле. Потом к тебе ещё приезжала полиция, спрашивала об этом похищении. Не знаю, что ты им сказал, но ко мне у них вопросов не возникло. — Я вообще этого не помню, — качает головой Разумовский. — Может, из-за их лекарств? На плите что-то шипит, так что Олег соскакивает со стула и снимает с кастрюли крышку. Серёжа наблюдает за его движениями и отмечает, что Волков стал шире в плечах, мышцы на руках видны лучше, чем раньше. — Скажи мне вот что, Серый, — говорит Олег, оставаясь у плиты, но поворачиваясь к Серёже лицом. — Ты же вроде ехал нервы чуток подлечить, как получилось, что тебя заперли так капитально? Ну, вот и оно. Серёжа проводит ладонями по лицу, оттягивая момент, но рассказать надо. Спустя столько лет Олег имеет право знать. Серёжа быстро осматривает кухню в поисках Птицы, но не находит его и начинает немного издалека: — Когда ты приехал за мной в больницу, то не заметил… каких-нибудь странностей в моём поведении? — Не уходи от ответа. — Я не ухожу. Были странности? Олег задумчиво моргает. Смотрит на Серёжу, но в то же время мимо, видимо, вспоминая события последних дней. — Когда мы говорили по телефону в предыдущие разы, — отвечает он спустя несколько секунд, — даже по голосу было слышно, как ты скучал, я всё волновался, как бы ты чего с собой не сделал. Я по тебе тоже скучал этот год, ждал, что приеду, ты обрадуешься, обнимешь меня, засмеёшься, — Олег тепло улыбается, и в этой улыбке Серёжа читает редкое для Олега смущение. — А тут я приезжаю, а ты холодный. Понятно, важно было сделать дело, но ты бы всё равно нашёл момент и коснулся бы меня или хотя бы посмотрел, как… вот как сейчас. Но ты смотрел на меня, как на постороннего. И глаза у тебя были жёлтые. Я решил, что это линзы, но… — Это не линзы, Олег. Это Птица. — Чего? — У меня раздвоение личности. Повисает тишина. Она ощущается между ними, как острое лезвие, как туго натянутая леска. Она длится, и длится, и длится, Серёжа отводит взгляд от Олега, боится, что он сейчас просто уйдёт и никогда больше не вернётся. И он не смог бы осуждать его за это. Если Олег уйдёт, всё перестанет иметь смысл: квартира, которую Серёжа обустраивал для двоих, Vmeste, которую он создавал при поддержке Олега, деньги, которые он мечтал потратить на их будущее. Может, Разумовский даже сдастся Птице — у него больше не будет причин бороться. — Ты всё, что у меня есть. — Ты у меня тоже. Кажется, проходит вечность, прежде чем Олег снова подаёт голос: — Давно? — Со смерти родителей. — А Птица это… вторая личность? — Да. Он от шеи до ног покрыт чёрными перьями, и у него есть большие крылья. И глаза жёлтые, — Серёжа смотрит в пол, он не хочет видеть презрения на лице Олега. — Он помогал мне справляться с травлей в детдоме, пока не появился ты, а потом вроде как… обиделся, что я перестал уделять ему внимание. Мне очень сложно с ним бороться, но при тебе он обычно не появляется. — Я ему не нравлюсь? — хмыкает Волков. — Ты слишком сильно нравишься мне. Когда я… пришёл к Марине Марковне, всё выглядело, как сон, я очнулся, а она уже горела… — Так это ты её поджёг?! — в голосе Олега слышится такое удивление и ужас, что Серёжа поднимает голову, смотрит на него. Ему нужно время, чтобы придумать ответ: он не собирается врать, но надо объяснить ситуацию максимально близко к реальности, может, тогда Олег не оставит его. — Не совсем, — Серёжа говорит медленно и наблюдает за его реакцией. — То есть фактически я, тело моё, но сознание… Я как будто спал, я совсем не помню, как делал маску, покупал перчатки и зажигалку… Я не ненавидел её так сильно, чтобы сжечь. — И ты огня боишься, — кивает Олег. — Я? — Разумовский смотрит на него не понимающе. — Я не боюсь огня. — Боишься. Не так, чтобы падать в обморок, когда я закуриваю, но достаточно, чтобы не курить самому. И не поджигать бенгальские огни. И не жечь пух. И людей не жечь, как мне кажется, — Олег говорит так, словно только сейчас начинает по-настоящему понимать человека, с которым близко дружит почти пятнадцать лет, из них шесть лет живёт с ним в одной квартире и года четыре встречается. — Ещё ты боишься скоплений людей, зеркал и иногда шарахаешься от своей тени. Серёжа не замечал своего страха перед огнём, но насчёт остального Олег прав, так что он просто пожимает плечами. — Вены ты резал, чтобы избавиться от этого? Разумовский качает головой, чувствуя невероятную усталость от этого разговора и от жизни вообще: — Я думал, что режу его. Он сам вёл мою руку. Это было ужасно глупо, мне стоило догадаться. Олег подходит — Серёжа слышит шаги, — и заправляет ему за ухо прядь волос: — Иди ко мне. Серёжа встаёт, и Волков прижимает его к себе, целует в висок, гладит по спине. От него привычно пахнет смесью сигаретного дыма и чего-то ещё, чего-то такого родного, что Серёжа не выдерживает и прячет лицо у Олега на плече, дышит им, укутывается в него, отгораживается от всего остального мира. Руки у Волкова сильные, уверенные, нежные. — Всё будет хорошо, Серый, — шепчет он. — Мы справимся с этим. Ты очень умный, очень сильный, очень смелый, теперь ещё и богатый. Ты вон чего добился. Я так тобой горжусь. — Ты не уйдёшь? — От такого богача? — Олег усмехается. — Нет уж. Серёжа пихает его в бок и чуть-чуть отстраняется, смотрит в эти восхитительные серые глаза: — Я серьёзно. Если ты уйдёшь, я точно свихнусь, но и держать тебя я не могу. Олег кладёт его голову обратно себе на плечо и пропускает между пальцев длинные рыжие волосы. Серёжа почти мурлычет. — Никуда я от тебя не уйду. Когда мы познакомились, ты уже был с приветом, а когда я влюбился в тебя, странности были совсем очевидны. — Да? — Для меня — да, — и после паузы: — Кстати, квартира офигенная. Они стоят так долго, чертовски долго, наслаждаясь моментом и друг другом. Серёжа чувствует себя неприлично счастливым: Олег вернулся, Олег его любит (эта мысль для Разумовского каждый раз сродни божественному откровению), Олег не бросит его, Олегу нравится квартира. Олег, Олег, Олег, Олег… Наконец Волков легко хлопает Серёжу по плечу: — Иди умойся, а я завтрак по тарелкам разложу. Серёжа нехотя отрывается от него и идёт в ванную. В одну из двух. — Видишь, мы отлично работаем вместе, — звучит сбоку, когда Серёжа выдавливает зубную пасту на щётку. Он вздрагивает, и щётка падает в раковину, размазывая пасту по стенкам. Птица лежит в ванне, закинув ноги на бортик, его жёлтые глаза блестят из-под уложенной рыжей чёлки. — На сколько ты меня вырубил? — спрашивает Серёжа. Птица чуть-чуть щурит глаза, как будто прикидывая время: — Три дня, может, четыре. Надо было украсть телефон у санитара и отключить камеры, чтобы твой Олег нигде не засветился, потом ещё отмазать его перед полицией. Ты бы очень расстроился, если бы его посадили, да? — Да. Птица опирается о задний бортик ванной, убирает ноги с переднего и садится по-турецки: — Мог бы и поблагодарить. Без меня ты бы из психушки не выбрался. — Без тебя я бы в неё не загремел, — фыркает Разумовский. — А чего ты ждал? — Птица разводит руками. — Что будешь подавлять меня таблетками и в один прекрасный момент я не сорвусь? Я сорвался. Ты меня разозлил. — О, то есть я ещё и извиняться должен? — И не только за это. — Пошёл ты, — Серёжа снова выдавливает пасту на зубную щётку. — А твой Олег не так уж и плох, — задумчиво тянет Птица, стуча когтем по подбородку. — Если будешь хорошим мальчиком, я, может, даже не убью его. Что скажешь? — Пошёл ты, — повторяет Серёжа. А вернувшись из ванной на кухню, он хмуро просит Олега: — Если начну творить херню, свяжи меня. Не церемонься.