Внезапные откровения

Птица рядом с Серым всегда, с тех пор, как Разумовский попадает в приют. Друзей у него нет, жизнь совершила кувырок, и одинокий, не нужный никому, странный рыжий зубрила отсиживается по библиотекам в старой части здания, да по пустым спортзалам. Тогда и появляется Птиц — точная копия Серёжи — такой же рыжий веснушчатый мальчишка, только с жёлтыми глазами и в чёрных перьях. Серёжа не пугается. Ему любопытно. Поначалу Разумовский думает, что сошёл с ума. Что это последствия психологической травмы и гибели родителей. Потом он думает, что сам придумал Птицу от скуки, тоски и одиночества. С Птицей весело. С Птицей хорошо и спокойно. С Птицей можно поговорить, как с умным человеком. Птица обнимает и гладит по голове, утешает, успокаивает, поддерживает и защищает. Засыпать на его покрытой перьями груди уютно. А потом появляется Волков. Одиночка, в отличие от Серёжи, всегда готовый сражаться за свою правоту до последнего, не только словом, но и увесистым кулаком. Он сам подсаживается к помятому Сергею в пустом спортзале, первый начинает разговор. Новичок. Волчонок. В его взгляде мелькает что-то такое, что цепляет Серёжу, какая-то странная искренность, от которой Разумовский успел отвыкнуть. Так у Серёжи появляется друг. Олег совершенно ненавязчиво постепенно пробирается во все аспекты жизни Разумовского. Заступается за него в драках и лезет в драки за него, не опасаясь ни тумаков, ни наказаний. С ним Серёжа не подбирает слов, не стремится быть понятым. Он знает, что Олег поймёт, а если не поймёт, то не постесняется переспросить этим своим железобетонным: «Не понял» — и тогда ему можно будет объяснить. Они начинают вместе сбегать вечерами из приюта, вместе гуляют, вместе играют в баскетбол и курят на пустыре. Спина к спине, передавая сигарету после третьей затяжки. Серёжа читает Олегу вслух, объясняет алгебру и геометрию, Олег учит его рукопашному бою, хоть и без особых результатов. — Оставь учебник, — тяжело выдыхает Волков. — Вставай. Он тебе в драке ничем не поможет, а я не всегда успеваю вовремя оказаться рядом. — Это Советская Энциклопедия, Волче, — смеётся Разумовский. — При грамотном использовании, она и в драке очень даже поможет. — Тогда уж лучше табуреткой, — обречённо возводит взгляд к хмурому небу Олег. — Или монтировкой. Монтировкой, кстати, очень неплохо. — А я прям повсюду таскаю её за собой в портфеле, — не зло язвит Серый. — Красная Шапочка, что в твоём лукошке? — улыбается Волков, скрещивая руки на груди и насмешливо, но по-доброму глядя на Серёжу. Серый отшвыривает книгу в заросли амброзии, орёт: «Хана тебе, Волче!» — ржёт и бросается на него с бетонной плиты. Птица тоже ржёт, наблюдая за ними с ветки акации, но Олег его не видит. Незаметно они с Волковым доходят до того состояния, когда один начинает фразу, а другой может её закончить, когда один травмируется, а другой способен почувствовал его боль. Птица появляется всё реже, и тут-то Серёжа начинает верить, что всё изменится. Начинает думать, что Птиц исчезнет, но ошибается. — Ну, скажи Илье то, что говорил Олегу о нём! Скажи, ты, Тряпка! Давай! Ссыкотно? — злобно шипит Птица, подначивает, сверкая люминесцирующими глазами, и прижатый к стене Серёжа отталкивает Илью, выхватывает свой альбом, юркая под рукой, останавливается у берёзки, опираясь на неё плечом, хмыкает и говорит с ехидной, почти птичьей усмешкой: — Сдаётся мне, Илюха, что ты, без Кабана и Святика, и пасть раскрыть боишься. А самоутверждаться за чужой счёт — хреновое дело, Илюш. Если у тебя ко мне вопросы есть, ты подойди один, мы поговорим, — и глаза Сергея вспыхивают на секунду ярким жёлтым светом, но ни взбешённый Илья, ни Кабан со Святиком этого не замечают. Серёжа получает люлей, и, разумеется, его наказывают, как и других пацанов. Конечно, Волков ухитряется отделать после и Илюшу, и Святика, и Кабана. Конечно, вся троица ходит нарядная ещё месяц. И, конечно, Олега наказывают уже за это. Сергей приходит к нему помогать драить пыльную подсобку и надеется, что на этом всё, что Птица угомонится, но выходит наоборот. Чем старше они становятся, тем веселее делается. — Смотри, какая Лилька красивая! — восторженно нашёптывает Птиц на уроке биологии, косясь в сторону девчонки, низко склоняясь над плечом и обнимая Серого когтистыми руками, сплошь покрытыми антрацитовыми перьями. — Ты видел, какие у неё глаза? Чёрные-чёрные. Темнее, чем у Олега. И волосы, наверное, как шелк. Ну, чего ты ссышь опять, Тряпка?! Поговори с ней! Пригласи погулять. Она тебя сразу же научит целоваться! — Отстань! — шипит Сергей. — Разумовский, Волков, останетесь после уроков! — незамедлительно рявкает Мария Петровна. Олег косится на Серёжу, качает головой, и суёт ему в ладонь под партой яблочный леденец — на, мол, закрой рот и соси. Серый только устало выдыхает, сдувая рыжую прядь со лба, и думает, что все беды от пернатого. А тот садится на краю парты, закидывает ногу на ногу и улыбается. — Ну, конечно! — насмешливо тянет он, вырисовывая острым когтём на тускло-зелёной, затёртой грязной краске сердечко. — Как же я сразу не догадался! Лилька тебе не нравится. И Катька не нравится. И Ксюша. Тебе нравится Олег! — пернатый похабно лыбится, стекает со столешницы и застывает между шкафом и спиной Серого. — А ты его попроси. Вдруг он согласится научить тебя целоваться. Ну, или отмудохает до кровавых соплей. Кто не рискует, тот не пьёт шампанского, Тряпка! Или ты боишься? — Птица почти шипит, а из голоса его исчезают нотки издевательского веселья. — Боишься, что он всё поймёт? — Пошёл на хер! — подскакивая, гаркает Сергей. Мария Петровна осуждающе глядит на него, похлопывая по ладони металлической линейкой. — Разумовский, Волков, — цедит она, — вон из класса! Гормоны лупят через край с оглушительной силой. Серёжа дуреет и не знает, куда себя деть. Ему не нужны никакие Лили, Кати и Ксюши, вместе взятые. Ему нужен только Олег. Весь его мир сужается до одного человека. Становится ровным счётом наплевать, что все вокруг считают его чокнутым. Олег верит, что Серый нормальный — и этого Разумовскому достаточно. Он не хочет верить Птице. Не хочет признавать, что Олега ему мало. Мало баскетбола, мало тренировок, мало побегов через дыру в заборе и прогулок по ночному городу. Олега просто мало. Его хочется себе. Всего. Целиком. А от восторженных взглядов, которыми Волкова облизывают девчонки, хочется шипеть ядовитой гадиной. От постоянного недостатка тактильного контакта ведёт. Олега хочется ближе. Хочется переплести пальцы. Хочется вдохнуть запах мыла и сигаретного дыма с его волос, почувствовать, как гулко бьётся его сердце под ладонью, хочется слушать, как он поёт, часами — просто слушать голос — он успокаивает. Рядом с Олегом хочется летать, и Разумовский не замечает, что начинает светиться, как лампочка. Главное — чтоб не рванула от скачка напряжения… Серый не знает, что происходит, но с Олегом хорошо и правильно. С Олегом спокойно. С Олегом так, как должно быть. Никого другого Серёже не надо. Сначала Птица ревнует и злится. Обидно ехидно обзывается, шипит, воинственно хохлит перья, закидывая ногу на ногу и устраиваясь ночами на изголовье его кровати. — Педик, — цедит пернатый голосом Олежки, низко склоняясь к лицу Серёги, щекоча скулу шелковистыми перьями. — Пошёл вон, — сквозь полусон говорит Серый. — Разумовский, заглохни, — бросает с кровати в углу комнаты Андрей. — Серёжа, спи, — шепчет Олег. — Серёжа, скажи Олеженьке, что ты спишь и видишь, как забираешься в его постель, — язвительно, ядовито тянет пернатый. — Пошёл вон! — рявкает Сергей, подскакивая на кровати. — Серый, — шикает Волков. Андрей бубнит что-то оскорбительное, накрывая голову подушкой. Олег тяжело выдыхает, окидывает спальню взглядом, убеждаясь, что остальные давно дрыхнут, и жестом зовёт Сергея к себе, приподнимая край одеяла. — Иди, иди к нему, — зло ехидничает Птица. — Вдруг чего перепадёт. — Сгинь, нечистая сила! — шипит Сергей, окинув комнату отчаянным взглядом, и юркает под одеяло к Волкову. Тот заботливо кутает его, прижимает к груди и целует в макушку. — Опять кошмары? — глухо спрашивает Олег. — Огонь и кровь? — Опять, — тяжело выдыхает Сергей, совершенно не умеющий врать. Сидящий на изголовье кровати Птиц похабно лыбится, сверкая жёлтыми глазами во тьме, но молчит. — Спи, — шепчет Олег. — Я поймаю и прогоню все твои кошмары. Дальше становится хуже, хотя Серёже кажется, что хуже уже быть не может. От каждого случайного прикосновения Олега кидает в жар, от желания сгрести его в объятия покалывает пальцы. Узнать, какие на вкус его обветренные губы, пахнущие сигаретным дымом, хочется настолько, что временами коротит. Им по семнадцать, и Серого окончательно замыкает на Олеге. Вокруг цветёт июль. Дикая жара. Ветер таскает по дорогам тополиный пух, сбивая в кучи. Над рекой порхают и смеются чайки. Серёжа сидит на диком пляже, украдкой поглядывает на мирно валяющегося рядом Олега и делает набросок простым карандашом в потрёпанном альбоме. — Рисуешь что-то красивое? — сонно спрашивает Волков, не открывая глаз. — Очень, — Серый выводит каждую линию и улыбается. — Слева или справа? — спрашивает Волков. — А? — суть вопроса доходит до Разумовского не сразу. — Она слева или справа? — повторяет Олег чуть бодрее. — Куда смотреть? — А, нет, — смеётся Серый, чувствуя, как кровь приливает к щекам. — Я так, просто. — Покажешь? — Волков сонный и ленивый. Ласковый летний ветерок треплет его волосы, переливающиеся в солнечных лучах. На спине Олега проступает испарина, и Серёжа думает, что если немного наклониться, серебристые бисерины можно было бы собрать губами. Олег переворачивается на спину, пятерней зачёсывает пряди волос к затылку, устраивается удобнее и косится на Серёгу, запуская ладонь под полотенце, выуживая из-под горы шмоток пачку сигарет. — Курить будешь? — улыбаясь, спрашивает он, и Серёжа подвисает на его улыбке, на завораживающем блеске его тёмных глаз, и осознает, что так таращиться нельзя, только спустя примерно полминуты. — Если только с тобой, — выдыхает он судорожно, думая, что надо срочно окунуться. Остыть. Олег прикуривает, затягивается, подаётся вперёд, накрывая шею Серёжи под линией роста волос своей обжигающей ладонью, притягивает ближе и прижимается обветренными сухими губами к его губам. Сердце Разумовского лупит так, что кажется, вот-вот проломит рёберную клеть и ускачет прочь. Зрачки в распахнутых глазах расширяются, а Олег только отстраняется и улыбается. — Серый, тянуть надо в себя, вдыхать, — напоминает он. Разумовский нервно облизывает губы и с трудом сглатывает. Птица, застывая за его спиной, накрывает плечи ладонями и шепчет: — Нахрен этот цирк! Поцелуй его! Поцелуй, а то взорвёшься! Здесь же никого нет. Июльский полдень перестаёт быть томным. Поцелуй его, Тряпка! — Давай ещё, — изо всех сил стараясь игнорировать пернатого, произносит Сергей, обращаясь к Олегу, а тот и рад стараться — затягивается ещё раз, запуская пальцы в отросшие пряди рыжих волос Разумовского на затылке, тянет его ближе, накрывает губы своими и выдыхает дым в приоткрытый рот. У Серёжи кружится голова. Серёжа затягивается и думает, что если сейчас притянет Волкова за шею и поцелует, весь мир, сосредоточенный в одном Олеге, вся вселенная Разумовского рухнет к ебеням. С выпускного они с Олегом сбегают тихо и незаметно. Прихватив бутылку водки, бутылку швепса и пачку сигарет, отправляются на бетонные плиты у пустыря. Небо кажется непривычно близким и звёздным. Серого колотит, как в лихорадке, но, после первых двух глотков водки и шипучки, вроде попускает. — Ты чего, Серёг? — Олег накидывает ему на спину свой пиджак и растирает плечи Разумовского сквозь слой ткани. — Замёрз? — Страшно, — честно признаётся тот и никнет окончательно — будто весь запал гаснет. Птица на ветке тополя хрипло ржёт: — Тряпка! Сопля в полёте! — Страшно? — изгибает бровь Олег, отпивает водки и, занюхав рыжей башкой, закуривает. — А кто рвался в новую жизнь, к свободе и переменам? — А я не отказываюсь от свободы и перемен, — морщится Серый, забирает у него бутылку и тоже делает глоток — водка жжёт горло и зловонной горячей лужей падает в желудок. — Мне страшно по другой причине. — Что такое? — недоумевает Волков, придвигается ближе и обнимает его за плечи. — Я боюсь снова остаться один, — признается Серый и совсем никнет. — Думаю о том, что будет теперь с нами. Не с тобой и со мной, а с нами, понимаешь? — Понимаю, — Олег тоже мрачнеет и, отпив, отдает бутылку Серёге. — С нами всё будет хорошо, Серый. — У меня нехорошее предчувствие, — он забирает у Олега сигарету и затягивается после глотка. Швепс в горло не лезет. — Ты же логик, — усмехается Волков, явно пытаясь подбодрить, и забирает сигарету обратно. — Ты не веришь в предчувствия. — Я боюсь, что жизнь нас разбросает, как океан — щепки после кораблекрушения — и больше мы никогда не увидимся, — у Серёжи в горле ком. Дышать тяжело. От водки кружится голова и слова льются, как ручьи талой воды вдоль тротуаров по весне. — Серый, послушай, — Олег встаёт, подтягивает штаны на коленях и присаживается перед ним на корточки, снизу вверх заглядывая в глаза сквозь мрак, накрывая кисть своей тёплой ладонью, поглаживая подушечкой большого пальца казанки, — куда бы жизнь нас ни забросила, как бы нас по свету ни мотало, я найду тебя, — тихо говорит он, — и Разумовский верит. — Я вернусь к тебе даже из ада, если придётся. — Дай свой нож, — недолго помолчав и поразмыслив, просит Серый. — Зачем? — хмурится Волков. — Ты мне доверяешь? — пьяно и крайне серьёзно осведомляется Серёжа. — Абсолютно, — так же твёрдо, но чуть менее пьяно, заверяет Олег. — Дай, — требует Серый, и Олег отдаёт ему свой балисонг. — Теперь руку, — Волков послушно протягивает правую кистью вверх, но Серёга переворачивает и чертит лезвием линию на ладони — не больно, но кровь проступает. — Твоя кровь, — бубнит он и делает такой же надрез на своей правой ладони. — Моя кровь. Наша, — перехватывает и пожимает, не отпуская. — Я клянусь, что всегда буду с тобой. — Я клянусь, что всегда буду на твоей стороне, — подхватывает Олег, — пока тебе это нужно. Летний вечер пахнет разнотравьем и грозой, и Серый прижимается лбом к плечу Волкова, прикрывая глаза. Он верит ему, как себе. Больше, чем себе. Всё остальное второстепенно. Им по восемнадцать. Комнатушка в общаге захудалая и обшарпанная, но им вполне хватает. На душе легко и свободно. Они очень тихо, насколько тихо вообще способны два бухих восемнадцатилетних пацана, вползают внутрь и захлопывают за собой дверь. Серёжа едва держится на ногах. Виснет на Олеге, обнимая его за шею, тычется носом под ключицу и переводит взгляд пьяных глаз за спину Волкова. Птица утыкается подбородком в плечо и похабно, совершенно по-блядски лыбится. — Поцелуй его, Тряпка! Возможно, шанса больше не представится. Поцелуй! Ты же хочешь! Ты же можешь оказаться ближе! Всего какая-то пара слоёв ткани — и можно прикоснуться кожей к коже! Вплотную. Совсем рядом. Смотри, какие красивые у него глаза, какие губы, какой весь он!.. И так близко! Если сейчас проебёшь свой шанс, никогда себе не простишь! Ну же, Тряпка! Запусти руки под ткань его футболки, рвани к себе за поясницу, сомни ягодицы, пройдись ладонями по бёдрам, прижмись теснее и поцелуй его! Сколько можно издеваться над нами?! Тебя же замкнуло на нём! Поцелуй! А потом бухнись на колени, расстегни джинсы и отсоси! Ты же хочешь! Тебе же уже похуй как! Ну так сделай хоть что-то! Если ты сейчас… — Я тебя люблю, — глухо выдыхает Сережа, обнимая Волкова крепче и чувствуя, как сердце уходит в пятки. Если сейчас оттолкнёт, Серёжа сдохнет на месте. Просто сдохнет, потому что… — Серый, — добродушно улыбается Олег и треплет его по волосам, — и я тебя люблю. Давай покурим — и спать. Ты лыка не вяжешь. — Давай, — без особого энтузиазма соглашается Разумовский, отлично осознавая, что его «люблю» разительно отличается от «люблю» Олега. В «люблю» Волкова звучит: ты — мой лучший друг, ты — мой брат, ты — вся моя семья, я сдохну за тебя, не задумываясь, я всегда на твоей стороне, даже если все остальные отвернутся; ты можешь рассчитывать на меня, я в жизни никогда не продам тебя и не предам. А в «люблю» Разумовского — ты нужен мне, как воздух; ты — вся моя вселенная; ты — весь мой мир; я сдохну без тебя; я так тебя хочу, что от этого сносит крышу; я так хочу быть ближе к тебе; я весь твой! Серёже от этого горько, а Птице смешно. А потом Волков уходит в армию. Просто уходит. Молча. Без предупреждения. Серёжа просыпается утром и не обнаруживает ни Олега, ни его вещей. На стуле остаются две чёрные футболки — и на этом всё. Даже расписанной Разумовским гитары с акриловыми берёзами и журавлями в комнате не обнаруживается. Зато на голом матрасе валяется короткая записка с координатами воинской части — и на этом всё. В первый день Серый воет. Не плачет, не ревёт — просто воет, как раненный зверь, сидя на полу. Птица обнимает, шепчет утешения каркающим голосом, укачивает, как ребёнка, и от этого делается только хуже, хотя, казалось бы, хуже некуда. Во второй день Разумовский бухает, как не бухал никогда до и не станет никогда после. Три топора творят чудеса. В третий день, соответственно, Серёжа блюёт и болеет. А в четвёртый просыпается, умывается, смотрит на своё отражение в заплёванном зеркале общего санузла и решает, что теперь будет учиться жить без Олега. Разумовский злится. Буквально бесится. Потому что ушёл, сука, мудак, предатель! Ушёл! Даже не предупредил! Даже не попрощался! Будто Серёжа — пустое место. Будто Олегу плевать. Будто не было никакой дружбы, и все годы в приюте — просто плод больного воображения Разумовского. Он строчит Олегу длинные матерные письма, рвёт на ошмётки и сжигает. Птица лезет утешать и по ночам забирается в его постель. Поглаживает по голове, перебирая огненно-рыжие пряди волос, шепчет голосом Волкова: — Я клянусь, что всегда буду с тобой. Я никогда не брошу тебя. Прекрати забивать себе башку всякой хернёй, птенчик. Ты нужен мне, Тряпочка. Мы всё ещё есть друг у друга. Нам не нужен больше никто. Но Птица пиздит. Олег всё ещё нужен Серому. Разумовскому всё ещё снятся руки и губы Олега. Желание отпиздить его до кровавых соплей не уступает желанию запрыгнуть на Волкова прямо у порога и содрать с него шмотки, как только вернётся. Он же всё равно, зараза, вернётся! Вернётся же?.. Днём Серёжа учится и злится, вечерами пишет длинные нудные письма, ответ на которые, в лучшем случае, получит на клочке какой-то обёртки, и состоять он будет из двух строк, а ночами самозабвенно дрочит на светлый образ Олега едва ли не до мозолей. Благо, в комнату никого не подселяют, и они с Птицей совсем одни. Серый широко мажет языком по ладони, запускает руку под пижамные штаны и прикусывает губу, протяжно выдыхая. Дождь льет стеной. В арке пусто. Эхо кажется неестественно гулким. Они с Олегом вымокшие до нитки. Небо от вспышек молний светлеет на западе. Волков впечатывает его лопатками в покрытую граффити стену и впивается в губы. Серёжа стонет и отвечает, роняя мокрые конспекты, рывком притягивая Волкова к себе, сжимая в объятиях, как в последний раз, как перед смертью. Учебники с грохотом валятся на покрытый ручейками дождевой воды асфальт у ног. Олег одуренно тёплый, и это тепло сквозь слои мокрой ткани ощущается так, что возбуждение горячей волной прокатывается по телу, стекая в низ живота. Ноги не держат. Разумовский стонет и цепляется дрожащими пальцами за воротник чёрной рубашки Олега. Губы Волкова пахнут табачным дымом, дождем и мятой. И целует он так, что у Серого начинает кружиться голова. Всхлипывая, Серёжа толкается в ладонь, вдыхая запах Олега, который и сейчас всё ещё витает в воздухе. До одури родной… Закусив губу, Серый скулит, наращивая темп, а картинки перед глазами всё ярче, всё откровеннее. Волков буквально вгрызается в его рот, вылизывая, сцеловывая стоны, оглаживая языком язык, и Серый на миг чувствует Олега своим продолжением. Вцепляясь дрожащими пальцами в тёмную шевелюру Волкова, Сергей сначала несмело, но с каждой секундой всё увереннее отвечает, и даже не понимает, в какой момент его ведёт настолько, что теперь он — Серёжа — жадно, требовательно впивается в жёсткий рот, вжимаясь в Волкова всем собой и стискивая волосы в кулак, чтобы никуда! Никогда, сука, не исчез. — Серый, — лихорадочно шепчет Олег, перехватывает вырез и раздирает его мокрую футболку, — Серёжа, — зовёт на выдохе, щекоча влажную кожу, осыпая скулы, линию челюсти, плечи и ключицы короткими жалящими поцелуями, сдирая с Разумовского тряпку, липнущую к спине. От гулкого удара лопаток о стену из лёгких уходит воздух. Перед глазами рассыпаются звёзды. Серёжа оплетает Олега ногами и рвёт на нём рубашку, ловит лицо в ладони, целует и стонет в губы, плавясь в родном тепле, пьянея от такой долгожданной, желанной близости. — Ну же! Не останавливайся! — шепчет Птиц голосом Волкова, и Серый поддаётся соблазну слышать Олега. Совсем рядом. Так близко, что сердце заходится от дикого возбуждения. И больше не хочется, да и не выходит, думать и анализировать. Серый мечтает отпустить себя хотя бы в фантазиях. Олега нужно больше! Так много, чтобы почувствовать его своим, или себя — его. И Серый шарит ладонями по мокрой спине Волкова — грёбаная рубашка липнет к телу, но необходимо ближе — кожей к коже, чтобы вплавиться в пылающую грудь Олега, сердцем считать сердебиение, и понять — что нужен, что любим! Рубашка, треща по швам, летит под ноги. Волков перехватывает Серого под ягодицы, хрипло выдыхая куда-то в висок: — Мой! — и снова набрасывается на его рот, терзая и сцеловывая стоны, собирает дрожь с бьющейся на изгибе шеи венки. Дождь оглушительно барабанит по асфальту, мешаясь с шумными выдохами, заглушая гулкое сердцебиение. Серёжа стонет, сводя лопатки. Холодом кладки должно обжигать, но весь Разумовский пылает и не чувствует дискомфорта, выгибаясь до хруста, подставляя шею и ключицы под жалящие поцелуи, притягивая Олега за затылок. — Волче, Леж, твой я, весь твой, — шепчет он полупьяно. От сбитого дыхания сохнут губы, пальцы в мокрых волосах Олега дрожат. В какой момент джинсы с плавками остаются висеть на одной ноге — Серый не в курсе. Он занят тем, что изо всех сил старается расстегнуть ширинку брюк Волкова, но пальцы предательски трусятся, и тогда Сергей беззастенчиво облапывает его, оглаживая стояк сквозь слои ткани, легко сминая, ритмично надавливая. Олег стонет ему в шею, вжикает молнией и, перехватывая под бёдра, входит одним глубоким толчком. Крик Серого, разлетающийся в арке, глушит раскатом грома. Стон Разумовского на кровати в общаге сцеловывает Птица, хаотично зацеловывает лицо, поглаживая по волосам, ловит губами сбитое дыхание и заглядывает в глаза глазами Олега. — Птенчик, ты как? — шепчет он бархатным низким голосом. — Дышишь? — Не смей останавливаться, — Разумовский оплетает его ногами, дрожит, выгибается и рвано выдыхает, зажимая стояк внутри, — или я сам тебя трахну. И Птица двигается мощными уверенными толчками, слизывая стоны с прокушенных губ, буквально втрахивая Серого в матрас. Впервые Тряпка, его Тряпочка, позволяет им обоим всё. Разумовский стонет, оставляя росчерки на плечах, на лопатках — как раз там, где у Птицы крылья, а у Олега — горячая, влажная от испарины кожа. Рвёт пернатого к себе и засасывает кожу на шее, под линией челюсти, под ключицами — до багровых отметин. Птица дуреет, нихера не соображая, прощая Серёже Волкова, прощая долгие годы обидного игнора, прощая буквально всё. Сергей под ним такой искренний и горячий, такой отзывчивый и открытый, такой честный. И Птице плевать, что всё это — для Олега. Если надо, он будет кем угодно — Олегом, ангелом, чёртом. Только не это обидное пренебрежение снова. Только не игнор. От поступающей, растекающейся по телу энергии пернатого коротит и замыкает. Птица вспыхивает алым мерцанием, широко распахивает крылья и кончает, падая Серому на грудь. Сытое тепло растекается по телу волнами. Серёжа дрожит под ним и обнимает за плечи, утыкаясь мокрым лбом под ключицу. Разумовский позволяет себе хоть изредка, хоть немного верить, что Олег всё ещё рядом, а Птиц — что нужен и любим. Глупый самообман, но их обоих устраивает. Птица сыт, и желание сжечь к чертям всю общагу отпускает. Всё, что ему надо — немного тепла и внимания, немного еды. От голода он звереет и, когда не получает пищи, начинает хотеть крови, когда не получает тепла — жаждет огня. Со временем до Разумовского это доходит, и до поры он контролирует демона, а потом просто позволяет себе поверить, что рядом его Олег — чтобы не двинуться от горя окончательно.