Внезапные откровения

Серёже сонно и лениво. Будят его птичьи трели за окном. Разумовский глухо постанывает, переворачивается, путаясь в одеяле, и внезапно обнаруживает что-то тёплое рядом. Вчерашний вечер помнится урывочно и нечётко. Но главное — Олег живой! — О, птенчик мой проснулся, — воркует Птица, присаживаясь рядом на край кровати, и ерошит волосы Разумовского. — Грабли убрал, — хрипит Серёга с перепоя, скидывая его когтистую руку. — Серый, — глухо стонет Волков, обнимает его и подминает, притягивая под тёплый бок. — Спи, а? Рань несусветная. Чердак у Серёжи трещит так, как не трещал, наверное, с тех пор, когда Олег, как последняя скотина, свалил в армию, никого не предупредив. Не предупредив Сергея! Хочется холодной кока-колы и в душ. Хочется немедленно облапать всего Олега, осмотреть каждый миллиметр, чтобы понять, как он изменился, чтобы посмотреть, прибавилось ли шрамов на загорелом теле, появилась ли седина в волосах за эти годы. У Серёжи появилась. Совсем немного. И он свято верит, что Олег не заметит. А ещё Серёжа удивлённо глядит на Птица — как есть, с рыжими патлами и в перьях, ничуть не похожий на спящего Волкова. Это и радует и удручает одновременно, хотя, надеяться на то, что с появлением Олега эта сволочь куда-то денется — безумие чистой воды. Впрочем, безумие — это прошлое и настоящее Серого. Но так бы хотелось, чтобы будущее было только для них с Волковым… — Птенчик мой, — сладко тянет пернатый, подбираясь ближе, ложится рядом и нагло, совершенно по-блядски лыбится. — Гляди, какой он, — кивает в сторону спящего Олега, подмигивая. — Какие мышцы, какой загар… Давай запустим руку ему в трусы! — Пошёл в жопу! — возмущённо орёт Серёжа, подскакивая. — Да что ж такое там тебе снится?.. — досадливо бурчит Олег, перехватывает поперёк груди и роняет Разумовского обратно на матрас. — Спи. — В жопу — это он бы с радостью, — усмехается Птиц, подползая ближе и облизывая Олега плотоядным взглядом. — Пригласи ещё разок, как проснётся! Можешь даже на колени встать для такого дела. Можешь даже голый. Олежек не откажет, поверь. — Заткнись, пока не въебал! — шипит Серый, заботливо поправляя сползшую простыню с бронзовых от загара плеч Волкова. — Ещё слово, Птиц. Только каркни! Птица хохлит перья и снисходительно выдыхает, с лёгкостью считывая мысли Разумовского: — Да дрыхнет твой Олеженька, расслабься! Я и предлагаю сделать его сон более сладким! Серый нерешительно мнётся, думая, зачесать ли прядки волос, убрав с волчьего лба — Олега так хочется касаться. Неважно, где! А ещё хочется нырнуть под простыню, чтобы вжаться всем телом. И от этих мыслей Серёгу бросает в жар. — Что за детский сад, нахуй? — ржёт Птица, поддевая когтём край простыни и беззастенчиво её стаскивая. — А когда у Олега встанет, ты грохнешься в обморок, птенчик?! — На хуй пошел! — шипит Серый, выскальзывая из постели подальше от греха. — С удовольствием, Тряпочка! — просияв, певуче отзывается пернатый. — Если на хороший — отчего ж не пойти! На хуй — это я давно мечтаю! — Пиздец, — глухо резюмирует Разумовский и юркает за дверь спальни, как есть — босый, помятый, в трусах и футболке. — Серёженька, — каркает Птица, паря по коридору за ним, — а когда мы на хуй уже пойдем? Больно хочется… — Заебал! — шипит Сергей, распахивая первую попавшуюся дверь, и застывает на пороге. Комната, в которую он попадает, совершенно пуста. Она пахнет грунтовкой и сосновыми досками. Белые стены розовеют от первых лучей солнца. Серёжа не любит белый цвет с недавних пор. Нехорошие ассоциации. Он подходит к стене, мажет по ней ладонью и подхватывает простой карандаш, валяющийся на банке белой водоэмульсионки. — Дом не посмотрим? — недовольно хохлится Птиц, склоняясь над его плечом. — Не мешай, — по слогам выдыхает Серый и оставляет на стене первый росчерк. К моменту, когда сонный Олег, почёсывая задницу сквозь ткань трусов с Бэтменом, вползает в комнату, Сергей заканчивает набросок на западной стене. Волков присвистывает и перестает чесаться. — Серый, эт чё? — тихо интересуется он, разглядывая голых баб, гладиаторов, каких-то сатиров… — Это Олимп, — гордо сообщает Сережа, поворачиваясь на опасно дрогнувшей стремянке. — А ну слазь! — рявкает Волков хорошо поставленным голосом, хватается за лестницу, и Серёга сползает, улыбаясь так тепло, так искренне, что Олег не может не улыбнуться в ответ. — Добро пожаловать в мир живых. Сережа моментально меняется в лице и прописывает ему оглушительную звонкую пощёчину. Волков охуело накрывает пылающую щеку ладонью, понимая Серого без слов. Разумовский уходит, оставляя Олега любоваться Олимпом и осознавать свою ошибку. Решает посмотреть, где, вообще, находится, и не удивляется. Дом, в который привёз его Олег, оказывается бревенчатым, светлым и построенным совершенно недавно. Много окон. Много солнца. Тепло. Вокруг хвойный лес и фруктовый сад. Птица порхает меж яблонями и улыбается. — Тряпочка! Да мы в раю! — орёт он восторженно, и сразу хмурится, устраиваясь на ветке груши. — А может, мы сдохли? Добрый дядя док вкатил нам двойную дозу, и мы просто… — Закрой клюв, — беззлобно просит Сергей и шастает босиком по саду. По росе. Охеренное чувство. Серёжа ищет собаку. Кавказца, московскую сторожевую, немецкую овчарку — хоть кого. Если это дом Олега, тут обязана быть собака! Волков всегда хотел. Понимая, что спросонья сморозил лишнее, Олег решает загладить вину, и прямо в труселях бредёт на кухню, потирая пылающую щёку. — Всегда знал, что у Серого отличный удар… — бурчит он, расплываясь в совершенно дебильной от счастья улыбке. По-быстрому Олег может приготовить лишь оладушки, да и те уже года три не жарил. Но так хочется домашнего тепла для Серого. Хочется, чтобы всё стало иначе. Правильно. Как должно было быть, пока он сам всё не похерил. Холодильник забит до отказа. Яйца, кефир… Продукты, один за другим, выуживаются на стол, и, после небольшой паузы, к обычному набору добавляется пара пахучих яблок. Именно так. Серый снова будет пахнуть яблоком и ванилью. Грозы в их жизнях хватит. Теперь Волков согласен лишь на тихий тёплый ливень. Повязав фартук поверх трусов, Олег сразу принимается за дело, и уже через пятнадцать минут на раскалённой сковороде аппетитно шкварчат первые оладьи, распространяя такой одуренный аромат корицы, печёных яблок и ванили, что тут же жадным голодным урчанием отзывается внезапно проснувшийся желудок. Волков довольно лыбится, любуясь своей стряпнёй, предвкушая, что с минуты на минуту на пороге кухни появится Серый. Тихонько подойдёт, обняв со спины… Уронит голову на плечо, скрестив холодные ладони внизу живота… Медный локон скользнёт по груди, отзываясь волной мурашек… — Блядь! — шипит Олег, торопливо переворачивая подгоревший оладь. — Чем это пахнет? — морщит нос Серый, принюхиваясь. — А это Олежа решил спалить хату! — вопит Птиц восторженно. — Я дома! Мы дома, птенчик! Он радостно парит низко над землёй, вертится в воздухе, взмывая к крыше, цепляет флюгер и стрелой бросается вниз, едва не встревая рожей в газонную траву. — Тряпка! Он начинает мне нравиться! Не трахает — так пусть сожжёт хоть что-то! — воодушевлённо горлопанит пернатый, и Серёга возводит обречённый взгляд к небу в перистых белых облаках. — Заебал… — выдыхает он и, прошлёпав по брусчатой дорожке, направляется в дом. — Леж, — зовёт несмело, заглядывая в кухню, найденную по запаху карамели и ванили, — у тебя всё в порядке? Волков роняет лопаточку. Птиц присвистывает и довольно тянет: — Да, хочу заметить, задница у него стала намного лучше с нашей последней встречи. — Закрой рот, — беззвучно шепчет Серый, прожигая крылатого жутким взглядом. — Да, всё хорошо, — Волков одёргивает фартук и поворачивается к Разумовскому. — Оладьи будешь? Взгляд Сергея сразу оживляется, а когда на сервированном столе обнаруживаются мёд, сгущёнка и клубничное варенье, васильковые глаза Разумовского задорно вспыхивают. — Идиот! Да ты на стояк волчий лучше смотри! Вон, как фартук топорщится! — нашёптывает Птиц, обречённо вздыхая. — Олежка! Я ведь тыщу лет… — отмахиваясь от назойливого жужжания Птицы, Серёга заливается румянцем, невольно отмечая, что фартук и правда странно натянут. — Мои любимые! Ты помнишь! — сглатывая бьющееся в горле сердце, Серый, ёрзая, мостится на диване, с вожделением глядя на гору ароматных румяных оладушек. Олег пододвигает к нему тарелку, пиалку со сгущёнкой, наливает стакан молока, устраивается напротив и закуривает. — А колы нет? — почти жалобно вопрошает Серый, стараясь состроить просящий взгляд. — Нет, — жёстко отрезает Олег, скрещивая руки на груди. — Мадо хухить, — замечает Разумовский, запихнув первый оладь в рот целиком. — Ммм, бозестфенно! М! — он начинает сиять, как новые калоши, и Олег, делая очередную затяжку, думает, что не к добру это — идеи Серого редко бывают… Как бы это сказать?.. Безопасными. — И краски! — отпив молока, орёт он. — Нам срочно нужны краски, Олег! — Да ну? — скептически изгибает бровь тот, и Серёга почему-то резко заметно никнет. — А мы где? — тихо вопрошает он, переводя взгляд на Олега. — Могу ответить в рифму, — пожимает плечами Волков, отпивая молока из его стакана, выдыхает дым и откидывается на спинку стула. — Но отвечу иначе. В Сосихуйске мы, Серёжа. За много километров от Питера. — Красок не будет? — Серый очень заметно огорчается. — Будут, — тяжело выдыхает Волков. — Просто надо немного времени, пока утихнет шухер. — А мы где вообще? — продолжает Серёжа виновато, запихивая за щеку очередной оладь. — Мы как-то немного в розыске, Серый, — тяжко отзывается Волков. — Не, — качает головой Разумовский и вертит вилку в пальцах, словно это поможет ему быстрее прожевать. — Где мы сейчас, помимо розыска и Сосихуйска, Леж? — Если коротко и по существу — мы в жопе, Разумовский, — устало отвечает Олег, выбирается из-за стола и решает заняться кофе. — Ты не понял, — уверенно заявляет Серёга и тянется за сгущёнкой. — Давай намажем его шоколадом и оближем! — заговорщически шепчет Птица, подмигивая Разумовскому. — Ты только глянь на его задницу! Разложить Олежку на столе, задрать фартук… — Где мы сейчас? — продолжает Сережа, игнорируя птичьи восторги. — Чей это дом? — разводит руками, зажимая в правой вилку. — Наш, — просто отвечает Олег, поворачиваясь к нему и глядя в глаза. Кофе шипит, горит и убегает. — Да! Да! — орёт Птица, скача на месте и хлопая крыльями. — Мы согласны! Где наше кольцо! Обожаю блестяшки! — Заебал… — тяжело выдыхает Серый, прикрывает глаза и растирает переносицу подушечками пальцев. Олег отворачивается к плите, никнет плечами и коротко выдыхает. — Если захочешь, — добавляет, будто оправдывается, с трудом сглатывает и начинает оттирать кофейные пятна. — Я, на самом деле, понимаю, и никогда… До Разумовского доходит с заметным запозданием, но когда доходит, он не знает, что сказать. Подскакивает, обнимает Олега со спины и тычется лицом в шею переплетая пальцы на груди, стискивая Волкова в объятиях так, что тому трудно дышать. — Да я не тебе, не тебе, Волче, — торопливо шепчет он и тормозит себя — зацеловать коротко стриженый затылок, шею и линии татуировки на спине хочется до искр перед глазами. — А кому? — вкрадчиво интересуется Олег и весь напрягается в его руках. — Мне, Волче! — ржёт Птица, силясь устроиться на подвесном шкафчике. Шкаф натужно скрипит и опасно пошатывается. Крепежи едва выдерживают. Серый злобно зыркает на него и разворачивает Олега к себе лицом, утаскивая подальше. На всякий. — Леж, ты скажи мне, — тихо начинает Серёжа, осторожно накрывая его небритую щеку своей ладонью и почти невесомо поглаживая, пытливо заглядывая в глаза; Олег тает и дурнеет, кажется, за секунды — ни одной мысли в башке, — если этот дом наш, то я могу остаться здесь… На сколько? — Навсегда, — улыбается Волков; желанием повернуть морду и поцеловать раскрытую ладонь Серёги глушит. — Или пока мы не захотим отсюда уйти. — Это значит, я могу делать здесь всё, что захочу? — осторожно уточняет Серый. — Абсолютно, — улыбается Олег; поцеловать ладонь хочется так, что аж коротит. — Можно, я стены распишу? — продолжает Серёжа, и Олегу кажется, что в его глазах предельно просто утонуть. — Все. — Можно всё, что ты захочешь, — заверяет Волков. — И не спрашивай. Он такой же твой, как и мой. — Распишем стены! — сияет Серёга. — Палермо! Палатинская капелла! Ботичелли! И собаку заведем! Собаку! Овчарку! Олег почти не дышит, наблюдая за вот таким — домашним — Серёжей, и тихо тащится. Палатинская капелла? Ботичелли? Да все, что Серый захочет. Волков готов принести ему краски, кисточки, луну, звёзды с неба, и весь мир бросить к его ногам — одно только слово. Волков завороженно смотрит, провожая взглядом каждый съеденный Серым оладь, и едва сдерживает желание слизать капельку сгущёнки с его губ. Улыбается, считывая и запоминая каждую эмоцию на по-детски восторженной физиономии Разумовского, напрочь забывая, что они, собственно, завтракают. Вместе. Что один из них психопат и террорист, а другой — наёмник без тормозов. Это всё остаётся где-то позади, далеко, в прошлом, в Питере… Нет этого. Олег осознает чётко, как никогда: сейчас самое время начинать заново. Всё с чистого листа. — Всё, что захочешь, — с улыбкой заверяет он, любуясь Серым. — И собаку. Нашу собаку. Хаски? Немца? Волков мечтал о собаке, сколько себя помнит, но так и не вышло — если незачем жить, смысл заводить собаку? — А ты фего не ефь? Обалденно фуфно, — мычит Сергей, жуя, и пододвигает тарелку с остатками оладей к Олегу. — Немец! Пусть это будет немец! — проглотив, предлагает Разумовский, и Птиц тут же оживляется, ёрзая на полке. — Ну, ещё бы! Немец — это почти Волков в меховой шкуре! — ржёт он, раскачивая дверцу шкафа. — Я за! Это как мы с тобой! Серёжа с шумом выдыхает и косится на шкаф, прожигая пернатого таким взглядом, что Птицу впору умолкнуть — ну так, на всякий, чтобы не будить лихо, но остановить соплю в полёте — это ж против законов физики! — А чего? Ну, чего ты зыркаешь? Ну, сам подумай — где Волков, а где хаски? Да ну на фиг! — тараторит Птиц, нахохлившись, не обращая внимания, что шкафчик под ним предупреждающе поскрипывает. Олег поглядывает на шкаф, не понимая, откуда могут исходить эти звуки — ведь всё новьё, и всё-таки берёт один оладь, целиком запихивая в рот. — А я бы хаски хотел, — мечтательно мычит, жуя. — У него глаза голубые… — Ну да! Как у птенчика! А мы Волка хотим! — подпрыгивает Птиц и с грохотом обрушивается на пол вместе со шкафом и его содержимым, роняя перья и чертыхаясь на чём свет стоит. — Да нахуй, — выдыхает Волков, с трудом протолкнув оладь в глотку, и неверяще смотрит на гору щепок, оставшуюся от шкафчика. — Полтергейст? — пожимает плечами Серый, натянуто улыбаясь, стараясь прикинуться идиотом, и зло зыркает в сторону ржущего Птица. — Полтергей, — скалится тот, хлопая крыльями. — Серёж, пребывание в дурдоме пагубно сказалось на твоём мировосприятии, — замечает Олег и принимается за уборку. — Нам надо в город! — решительно заявляет Серёга, накрывая кисть Олега ладонью и заставляя опустить руку с обломком крепежа; Волков так и застывает с изогнутой бровью и выражением глубочайшего скептицизма на лице. — Мне надо краски! А тебе саморезы! И колы в доме нет! Как я буду расписывать стены без колы?! И музыки хочу! «Ария», «Кино», «Наутилус»! Мы едем в город, Олежа! — От чего так мог сломаться титановый крепёж?.. — тянет Олег задумчиво. — Да ну его! — отмахивается Разумовский. — Новые крепежи купим! И шкафы тоже новые! Ты не можешь готовить на аварийной кухне! — Да здесь весь дом аварийный! — хмыкает пернатый, поглаживая ушибленное крыло, ржёт и выбирает щепки из перьев, устраиваясь на краю стола. — Как ты хорошо вывернул, птенчик! Вроде не просек. — Изгоню, — улучив момент, когда Волков склоняется за осколком любимой тарелки с фрезиями, беззвучно шепчет Разумовский, зло сверкая глазами в сторону Птицы.