Внезапные откровения

В город они выдвигаются почти в полдень. Жарко так, что можно сдуреть. Над степью и лесной дорогой колышется марево. Серёжа в кошмарной жёлтой гавайской рубашке, оранжевых шортах, сиреневой кепке и очках от солнца. Никакой конспирации, никакой маскировки. Всё по принципу: «Хочешь что-то спрятать — оставь на виду». Олег в защитных брюках карго, в чёрной футболке, камуфляжной кепке и тёмных очках. Удобно, не броско, много карманов, в чёрные ботинки отлично помещается по два ножа. Птица в ахуе от жары и с них обоих. Ни ума у мужиков, ни фантазии. Он ёрзает на заднем сиденье старенькой «Тойоты» Олега, хохлится, морщится, страдальчески закатывает глаза и утирает испарину со лба. Удобства до задницы, всё равно жарко. Серый закатывает глаза, полностью копируя птичью выходку, косится на него в зеркало и переводит взгляд за окно — на цветущий луг и сосновый лес, на яркие жёлтые кусты посреди фиолетовой от цветов степи. Олег врубает «Дальний свет» и вдавливает педаль газа в пол. «Тойоту» подкидывает на просёлочной дороге. Перепуганные куропатки шустро юркают в заросли донника. Городок, в который они въезжают под «Игру с огнём» и недовольное карканье Птицы, оказывается небольшим, провинциальным и уютным. Окраина вся в маленьких трехэтажных домиках с облупившейся, выгоревшей на солнце штукатуркой. По правую сторону от дороги облезлая заправка, по левую — автобусная остановка, вдоль которой бродит несколько девочек самой древней профессии — ничего выдающегося. Центр города немного получше. Здесь, в основном, обветшалые сталинки, первые этажи которых занимают магазины, магазинчики, мастерские, парикмахерские да булочные. Есть даже универмаг. Серёга смотрит на всё это, разинув рот, и думает, что они попали в какую-то временную петлю. Начало девяностых — не иначе. Хотя… Может быть, даже средина восьмидесятых. Город весь в пятнистых лиственных тенях и пышной зелени вековых тополей да каштанов. Здесь уютно и тихо. Солнечные лучи отражаются в оконных стёклах старых домов. В сквере торгуют мороженым из киоска и квасом из бочки. Дети играют в классики на аллее. Где-то звонит трамвай, смеются люди. Кто-то свистит в свисток, над сквером разносится вальс. Разумовский улыбается и качает головой. — Волче, ты куда меня привёз? Что за колхоз «Светлый путь»? — Ну, извини, Серый, — Олег паркуется около универмага и пожимает плечами. — После всего того, что ты в Питере отжёг, тащить тебя в более цивилизованное место было бы слишком рискованно. Остаётся надеяться, что здесь мало кто знает, как выглядит Сергей Разумовский. Хотя… — тянется и закуривает, откидываясь на спинку сиденья. — Сдаётся мне, родной, ты везде прославиться успел… — Олежа… — зовёт Серёга и гадко тянет крайнюю гласную, — не начинай. Я хочу «Ленинградское» и лимонад с двойным сиропом! Олег тяжело выдыхает и сдаётся. Сначала они идут в скверик, где покупают у дородной тёти в белом фартуке и накрахмаленном колпаке «Ленинградское» и лимонад с двойным сиропом. Волков усмехается и думает, есть ли в здешних магазинах «Родопи» и «Памир». Они с Серым устраиваются на скамейке около фонтана в тени раскидистых каштанов. Серёжа немедленно сдирает фольгу и довольно топчет своё мороженое. Олег улыбается, глядя на него, и докуривает сигарету в две затяжки. Серёга тоже улыбается, наблюдая за скачущими по классикам детьми. — А знаешь, — говорит он, качая головой, — я ведь думал, ты давно женился, Волче. Я думал, у тебя семья уже. Детишки там, дом, сварливая жена… Олег глухо ржёт, сдирает фольгу со своего мороженого, косится на Серого и откидывается на спинку скамейки. — Дурак ты, Серёга, — говорит он с улыбкой. — Такой умный, а всё равно дурак… Я говорил тебе уже однажды: моя семья — это ты. И мой дом там, где ты. Это константа, Разумовский. Не будет иначе, — выдыхает, усмехаясь как-то горько, поглядывает на шоколадное «Ленинградское» Разумовского и, мотнув башкой, начинает улыбаться по-настоящему. — Дай грызну! У меня сливочное. — А я лизну! — кудахчет Птиц, нависая со спины. — У меня вообще никакого… У Серого с языка чуть не соскальзывает: «Облезешь!» — но он так уже прокололся утром, поэтому, широко улыбаясь, протягивает Олегу эскимо, добавляя: — Жуй! Семья! — во взгляде Серого вдруг что-то меняется. — Семья — это когда ты и я? Когда мы? — он словно пробует на вкус давно позабытые слова и загадочно улыбается, будто не до конца веря, что произносит их вслух. — И я! — хохлится Птиц. — Я тоже семья! — Ты и я! Разве этого мало, Серый? Отсидимся чуток, а как всё подутихнет, свалим из страны, — Волков отгрызает кусок подтаявшего пломбира и вылизывается, будто котяра, пока Серёга звонко смеётся. — А я б лизнул! — снова вякает Птиц, совершенно не реагируя на быстрый колючий взгляд Разумовского. — Тогда топим за красками и колой! Без них отсиживаться как-то… — пожимает плечами Серый, сдувая медную прядь волос с глаз, но та снова падает, и он, раздражаясь, заправляет её за ухо. — За сникерсами, чупсами, фруктовым зефиром и желейными червями? Ничего не забыл? — лыбится Волков, с обожанием на него глядя. — И волчонка! Тьфу ты! Щенка не забудь, — зудит Птиц на ухо Сергею. — Да… И щенка! Ты обещал, Волче! Хотя… В этом зажопье… — сам себе отвечает Серёга, поправляя очки. Они неприятно давят на переносицу, отчего постоянно хочется чихать. — Можно сниму? Семья?! — косится на Волкова, наперёд зная ответ. — И думать не смей! Скажи спасибо, что рубашка ярче твоей шевелюры… — Кстати, может сделаем из меня брюнета? — на полном серьёзе перебивает Серый, прикидывая, пойдёт ли ему чёрный. Всяко лучше, чем носить на себе всё это тряпьё. — Я протестую! Блондинку! Это ж двойная конспирация! Хочу блондинку! — щебечет Птиц, и Серый обречённо закатывает глаза, устремляя взгляд в небо. — Нет! Это не обсуждается! — отрезает Волков, стискивая ладонь Разумовского до хруста. Сколько раз он подсвечивал морды за этого рыжика… Только не волосы. — Нет, так нет, — пожимает плечами Серый. — Кстати, судя по вооон тем облакам, нам ещё и зонт купить нужно. — Два зонта! — вворачивает Птиц. — Вооон то облачко — пиздецовая туча! А ходить с мокрыми перьями я не собираюсь. Волков с таким умилением смотрит на Серого, пропуская перед собой у входа в универмаг, что этим довольным взглядом, кажется, можно осветить улицу. — И крепежи! — успевает сказать Разумовский, перед тем как восторженно замирает у холодильника с колой. — Леж! Возьми-ка большую тележку! — выдыхает Серёга, сглатывая. И Волков берёт, позволяя Разумовскому оторваться по полной. А тот будто дитя малое — горстями зарывается в лотках с конфетами, пропуская их с шелестом меж пальцами, трамбует дно тележки леденцами и желейными червями на развес, потом передумывает, заменяя червей большой трёхкилаграммовой упаковкой мишек и коробкой киндеров, и алчно смотрит на витрину с шоколадом. — Серый, — тихо, предупреждающе начинает Олег, накрывая ладонью его плечо и сжимая сквозь ткань рубашки, — остановись. — Волче, — тянет Серёга, поглядывая на стеллаж с чипсами. — Ну, Олежа, ну, Олег… — почти ноет он. — Одну пачку, — сдается Волков, тяжело выдыхая. — И пиццу! — орёт Серый уже от стеллажа. — Да я тебе в сто раз вкуснее приготовлю… — бурчит Волков, но обречённо плетётся за Сергеем. — Олег? — тот застывает с тубусом в руках, выжидательно глядя на него, и Волков позорно сдается. В который уже раз за сегодня?.. — И пиццу, — смиренно соглашается он. — Тряпка! — орёт Птица, топчась у киоска при входе. — Тряпочка! Иди скорее сюда! Серёжа! Серый, понимая, что Птиц просто так не отцепится, бросает тубус в тележку и уверенно направляется к ювелирному киоску, около которого наматывает круги пернатый. — Мы же за саморезами ехали, — с обречённостью и тоской обыкновенного русского мужика, чьи права безбожно ущемила жена, замечает Олег, оставляет телегу у стеллажа и догоняет Разумовского уже за рамкой. — Гляди, какая блестяха! — восторженно каркает Птиц, тыча в стекло витрины острым когтём. — Что ты там увидел? — решает уточнить Олег. — Забудь, — качает головой Серый, отвечая Птице. — Что тебе понравилось? — Волков пристает к Серёге, как банный лист. — Леж! Забудь, говорю! Позже, ну… — мнётся Серый, мечтая придушить Птица или, на крайняк, стянуть ему клюв какой-нибудь из этих блестях, чтоб не вякал. — Позже наступает не всегда. Идём, — Олег теперь сам тянет Серого поближе к витрине, несмотря на его робкие протесты. — Серебро или золото? Просто скажи. — Золото! Золото, идиот! — вопит Птиц, отираясь у витрины.— Нам идёт золото! Оно блестит лучше! — Леж, ну нафиг, м? — выдыхает Разумовский, мечтая быстрее вернуться к тележке, которую они бросили у стеллажа с чипсами. Если и покупать кольцо, то не так! Не под галдёж Птица в каком-то зажопье! Хотя… Вон те парные — вполне ничего. Олег влёгкую считывает мечтательный взгляд Серого, с удивлением отмечая, что лишь на миг, но он задержался на парных кольцах из серебра с вороном и волком. — Ничего такого. Просто в знак дружбы, — уверяет Волков, предлагая примерить кольцо, но Серый вспыхивает от этих слов, как от звонкой пощёчины. — В знак дружбы мы можем пропустить по бокалу вина. Дома. Это лишнее, — отрезает Сергей, резко разворачиваясь. — Вернись! Придурок! Ведь почти купил! Лады! Пусть серебро! Но хоть что-то! И там же я! И Волк! — Птиц в растроенных чувствах выдирает пару перьев и прикусывает язык — последняя фраза явно была лишней. Волков понуро возвращает кольца, но, передумав, торопливо рассчитывается. Ну да, он сглупил, но ведь будет момент — тот самый… На кассе Олег берёт ещё блок сигарет, добавляет к горе сладкого две бутылки коктейльного сиропа, надеясь задобрить Разумовского, и поглядывает на понурого Серёгу, не зная, как начать разговор, потому расспрашивает у кассира о строительном магазине. Улыбчивая рыжая девчушка с интересом рассматривает Олега и весело рассказывает, где свернуть, куда проехать и как найти. Сергей злобно вгрызается в сникерс, чтобы не кусать губы. Птиц тихонько подбирается ближе, обнимает его за плечи и прижимает лопатками к груди. По городу они катаются минут сорок под «ДДТ» и «Аквариум», и Серому становится совсем гадко. Он думает, что это либо сникерс, либо тоска, и вспоминает, как Олег в семнадцать пел «Город» у костра. У него была чёрная бандана, отросшие волосы и потёртая косуха с чужого плеча поверх белой рубашки. Разумовский, психанув, тянется к магнитоле, почти укладываясь поверх бёдер Волкова, и тычет, перескакивая с песни на песню. Подавившись сигаретой, Олег кашляет, таращится на узкую дорогу и, вжимая педаль газа, едва успевает выкрутить руль. Они чуть не сносят придорожный «кирпич» возле какого-то сектантского храма и чудом не давят облезлую кошку. Волков матерится, утирая испарину со лба. Сердце заходится в груди, полшага до инфаркта. Тупость какая — через столькое пройти и так бесславно сдохнуть! Из-за кошки. Или всё-таки из-за Серёги?.. Зато в один день. Романтика, сука! Серый выпрямляется и в зеркало наблюдает, как сгорбленная бабуля посреди дороги потрясает им вслед клюкой. На весь салон и за его пределами орёт «Седая ночь», а Сергей улыбается, и тоже орёт, перекрикивая Шатунова: — Волче! Ты когда такое полюбил?! — Серый, бля, — в ответ выдыхает Волков, — ты нас чуть не угробил. — Ну, не угробил же, — пожимает плечами Разумовский, поворачивается жопой к лобовухе и тянется на заднее сидение в пакет за чупиком. — Сядь по-людски, — просит Олег глухо, сворачивая вроде в нужный проулок. Кругом небольшие старые домики в диком винограде и зарослях рябины. «Седая ночь» сменяется «Розовыми розами», Разумовский плюхается жопой на сидение, безжалостно сдирает обёртку и запихивает конфету за щеку, изгибая бровь. — Так когда ты такое полюбил? — не унимается он. — Это не я, — качает головой Волков. — Это на память об одном любителе попсы как-то затесалось. — Интересно… — тянет Серый, а в голосе его начинают проскальзывать ехидные нотки. — Служили вместе? — Служили, — тяжело выдыхает Олег и закуривает, врубая «Некроманта». Серый, приуныв, молча сосёт яблочный чупик, поглядывает на Волкова и хмурится. Олег паркуется на стоянке у неожиданно большого строительного магазина и, заглушив двигатель, встречается с Разумовским взглядом. — Саморезы и краска, Серёж? Идём? Тот лишь кивает в ответ, но внутреннее ликование так и прёт наружу. Наконец-то у него появятся краски, и можно будет начать расписывать! Серый поспешно выпрыгивает из авто и хлопает дверцей, едва не прищемив Птицу перья. Выслушивает гневную тираду, но реагировать на вопли пернатого нет ни сил, ни желания. Особенно теперь — когда Серёжа в раю. — Я за саморезами, а ты пока выбирай, — Волков тормошит зазевавшегося Разумовского за локоть. — Или вместе? Но Серый кивком головы отпускает Олега, так благодарно и тепло улыбаясь, что тот готов прямо сейчас исправить недавнюю ошибку. Но нет. Не так. Не здесь. Не сейчас. Позже. Где-нибудь в его обожаемой Италии. Или, может, в Швейцарии. Или в Канаде? Канада Олегу особенно нравится. Так, чтобы свечи, цветы, всякая романтическая хуйня, и обязательно снег. Канада отлично подходит. Олег мотает головой и решительно направляется вперёд по пролёту. — Я мигом, — голос Волкова едва различим среди сотен других звуков, да и Серый уже увлечённо разглядывает стеллажи с акрилом. — Можешь не торопиться, — счастливо выдыхает Разумовский, прикидывая, сколько краски ему понадобится, чтобы расписать стены, для начала, в двух комнатах. — Да бери уже… Пару вёдер, художник хренов, — недовольно бухтит Птиц, вдруг оживляясь: — Серый, а меня? Меня нарисуешь?! — янтарный взгляд светится надеждой, и тут же гаснет — Птиц уже знает ответ. — Тебя мне хватает в жизни, — Серый едва шевелит губами, не глядя на поникшего пернатого. — Да и ты не совсем вписываешься в мою задумку, — Сергей оглаживает мягкий валик кончиками пальцев, — вернее, совсем не вписываешься. Он берёт золотую, серебряную, медную, перламутровую и графитовую акриловую краску, берёт три десятка колеров, два ведра белой водоэмульсионки, полсотни кисточек, валики, лотки… Когда Олег находит Серого, тот задумчиво жуёт губу, стоя посреди строительного гипермаркета, смотрит в никуда и бубнит: — А по западной стене полоску красную пиздану… — Серёжа? — скептически изгибает бровь Олег, нежно прижимая два пакета с саморезами к груди. — Блестяхи! — радостно орёт Птица и летит к нему. — Снова, — протяжно, устало выдыхает Разумовский. — Какую полоску? — недоумевает Волков. Чердак у Серого так гудит, что, кажется, вот-вот треснет. Или кровь из носа хлынет, как вода из крана. — Красную, — едва слышно повторяет Сергей, наблюдая, как Птиц вокруг Волкова ритуальную пляску исполняет. Только бубна не хватает. Или в бубен… — А может, он не хочет полоску! — впутывается пернатый и тянет когтистую лапу к пакету саморезов в руках Олега. — Ну, не хочет одну полоску — пизданем две! — злобно шикает Серый. — Серёга, ты чего? — глаза Волкова заметно расширяются. — Двадцать восемь двести девятнадцать, говорю, — не менее злобно бросает Разумовский. — Код запомни, проплачивать идём. К моменту, когда они с гружёной тележкой выкатываются из маркета, на улице стеной хлещет ливень, пузырясь в лужах. «Тойота» вроде недалеко, но под таким дождём они враз вымокнут до нитки. — Доставай зонт! Я не пойду туда! — упрямо ворчит Птиц. — В машине, — устало выдыхает Сережа, и тут же поправляется: — Зонт в машине, Леж. Волков находит идею получше и тащит Разумовского в арку, увитую виноградом. Глаза Серого в грозовом свете становятся ещё ярче — пронзительно-синие, и Волков не может отвести от них восхищённого взгляда. Его Серый! Так близко, что это всё ещё кажется сном. — Переждём здесь, — хрипит дрогнувшим голосом Олег, преграждая вход в арку тележкой, и ни на секунду не выпускает тонкую ладонь Серёжи из своей. Напротив, переплетает пальцы, сглатывая, и впечатывает Разумовского в каменную кладку спиной, прожигая адреналиновым взглядом. — Ты… — удивлённо моргает Серёжа, отчего-то краснея, и чуть сгибает пальцы, не отнимая ладони. И от этого едва уловимого касания Волкова прошивает словно током. Воздух вокруг искрится от напряжения. Птиц что-то кудахчет, но Серый где-то в другом мире — в их с Волковым мире — и ни черта не слышит, кроме бухающего в груди сердца. Всё остальное — лишь слабым фоном в шуме дождя. Яркая молния сопровождается оглушительным раскатом грома, и Сергей вздрагивает, невольно вжимаясь в грудь Олега, и понимает, что не хочет — просто физически не может отстраниться. — Волче… — срывается с его прокушенных губ. — Серый, — хрипит Волков, прижимая Разумовского теснее, и забывает, как дышать, когда чувствует бедром его стояк. Близко. На расстоянии выдоха. Ещё ближе. До озноба мурашек под кожей. Глаза в глаза. И мир сужается до точки. Стоит Серому слегка качнуть головой — и его губы мазнут по губам Олега. Волков шумно, рвано дышит, дурея от близости, сжимает вторую ладонь в кулак, словно решаясь, и лишь на мгновение опаздывает, подаваясь вперёд — Серёга выворачивается, забирая ладонь, и Олегу удаётся лишь собрать губами капли дождя с его раскрасневшейся щеки. Но и от этого касания коротит до всхлипа. — Кажется, дождь уже закончился… — Серый старается не пересекаться с Волковым взглядом, кусает губы и заметно нервничает. Олег охуело моргает и, мотнув головой, пытается определить: ему приглючилось, или это правда, не показалось. Хочется рвануть Серёгу обратно, вжать в кирпичную кладку стены и совершенно бесцеремонно облапать сквозь шорты. Как удаётся тормознуть себя — загадка. В багажник они зашвыривают всё под моросящим дождём. От пробивающегося сквозь тучи солнца на небе появляется двойная радуга. Серый плюхается на переднее пассажирское, хохлится, как мокрый воробей, и молчит. — Дебилы, — с тяжёлым выдохом заключает Птица. — А я почти поужинал… Олег выжимает из несчастной «Тойоты» всё, на что старушка способна, и прёт по мокрой трассе так, будто за ними черти гонятся. До того момента, пока на грунтовке они не вляпываются в грязь по лобовуху. Бедная «Тойота» стонет, рычит, кряхтит и плюётся мокрым чернозёмом во все стороны. Дождь пиздует седой стеной. Они буксуют в грязи среди поля. По обе стороны лес. Вокруг ни души. — Может, подтолкнуть? — робко предлагает Серёжа, выдувая из яблочной жвачки огромные зелёные пузыри. — Мы утонем в грязи, — каркает Птица, округляя люминесцирующие глаза. — Я не хочу быть похороненным в болоте! Олег тяжело выдыхает и утыкается лбом в руль. Дождь барабанит по крыше. Над степью седой туман. Серый выбирается из машины прямо под ливень и с остервенением начинает ломать жёлтые кусты. С помощью веток, совместных усилий и потока матерщины, Сергей с Олегом выталкивают машину из болота. В грязи Волков с ног до головы, в грязи Разумовский, причём весь, в грязи Птица, впрочем, «Тойота» тоже вся в грязи по лобовуху. Домой они добираются перепачканные, уставшие, промокшие и замёрзшие, когда сумерки уже сгущаются над лесом. Серого колотит. Птица злобно чистит перья от подсохшей грязи, Олег в изгвазданных шмотках и босиком жарит картошку под шелест дождя и стрекот сверчков. Серёга молча подходит к нему, такой же грязный, как стадо чертей, обнимает со спины, берёт вилку и тягает недожаренную картошку прямо со сковородки. Олег улыбается и накрывает его кисть на солнечном сплетении своей ладонью. — Десять минут, Серёг. Ну, не жри ты сырое. — Салка бы, — мечтательно тянет Разумовский. — И водочки холодной. — А как же выебоны, брют и вся хуйня? — усмехается Птица, сидя на краю дивана. — Мне масло надо! Мне перья смазать! Я мокрый весь! — Серый, давай ты в душ, а я пока стол накрою, — миролюбиво предлагает Олег. Серёга не спорит — нет ни желания, ни сил. Серёга набирает ванну, с блаженной улыбкой забирается в горячую воду и засыпает в ней.