Внезапные откровения

Олег вылавливает Серого из ванны, относит в комнату, укладывает и кутает в одеяло. Разумовский не просыпается. Птица хохлится рядом, умащиваясь на кровати. Жрать хочется до головокружения. Пернатый мнётся, трётся, подбирается поближе, но Серый спит, как сурок. И тогда Птица решает рискнуть. Он бесшумной тенью юркает за дверь спальни Разумовского, и аккуратно, на цыпочках крадётся в комнату Волкова. Олег, на удивление, мирно спит, и пернатый довольно потирает лапы, похабно, совершенно по-блядски усмехаясь. В одну секунду избавляется от перьев и крыльев, кистью стирает боевой раскрас с рожи и шустро ныряет к Олегу под простыню. Улыбаясь, накрывает макушку Волкова своей ладонью, оперативно втягивая когти, и, склоняясь, легко выдыхает полупрозрачный сиреневый туман. Олег ёрзает, стонет и распахивает глаза, устремляя взгляд в тёмный потолок. Выдыхает, садится на постели и смотрит на тусклую полоску света в дверном проёме, где с ноги на ногу переминается Серёжа, комкая подол белой растянутой футболки. — Опять кошмары? — сонно уточняет Олег. — А-ага, — Серый смотрит на него так виновато, что Волков хочет улыбнуться и молча приподнимает край простыни. Серёга оперативно забирается в постель, всхлипывает, жмётся к Олегу, и тот его обнимает, прижимая теснее, сминая под пальцами ткань футболки на спине, утыкается носом в волосы, и от нежности у Волкова щемит в груди. Серый мостится, укладываясь головой на плечо, обнимает поперёк груди, и когда Олег сонно прикрывает глаза, широко влажно мажет языком по уху. Волков подскакивает и отшатывается, охуело улыбаясь. — Олежа, ты чего? — Серёга улыбается тоже. Хищно. Стрёмно. Сверкая острыми клыками и жёлтыми звериными глазами. И облизывается. Длинным раздвоенным языком. — Ты что такое? — едва выдавливает из себя Олег. — Я как Серый, — весело и добродушно скалится Птица, — только более раскованный и смелый. Тебе понравится, Волче, — чуть хрипловато, медово обещает он. — Да нахуй! — Олег тщетно пытается встать, но пернатый, с непривычной для Серёги, дурной силой, возвращает его на простыню, перехватывая поперёк ключиц. Волков грохается на матрас так, что из лёгких вышибает дух. — Спешишь куда-то, Волче? — щебечет пернатый, и так лихо седлает бёдра Олега, что тот даже вякнуть не успевает — только беззвучно открывает и закрывает рот, как выброшенная на берег рыба. — Милый мой, — певуче продолжает демон, соблазнительно улыбаясь и сверкая глазами, — ты можешь врать Тряпке, можешь врать себе, но мне — врать бесполезно. Я вижу тебя насквозь и на три метра вглубь, Волче, — оглаживает его губы подушечкой большого пальца, надавливает на нижнюю и невесомо ведёт отросшими когтями линии по шее, по груди и прессу. Олега выгибает на матрасе. Выдох застревает в лёгких. Остро. Как лёгкие электрические разряды по телу. — Серый, — едва шепчет Волков, охуело глядя на Птицу, который щелчком пальцев избавляется от футболки. — Его здесь нет, — воркует пернатый, рвано выдыхая, склоняется и накрывает губами шрам на плече Волкова, с протяжным урчанием, почти со стоном засасывая кожу. — Зато есть я. И я, в отличие от Тряпки, прекрасно знаю, что тебе нужно, — мажет языком по плечу, по шее, глухо рыкает и вгрызается в бьющуюся жилку, засасывая кожу до солоноватого привкуса на губах. Олег выгибается, стонет и притягивает Птицу за затылок, запуская пальцы в медный шелк волос. Хочется ближе. Теснее. Вплавиться. Вжаться. Надышаться и запомнить. Потому что, хоть и ебанутый, это ж всё равно Серый. — Серёга, бля, — стонет Олег на выдохе. Птиц пьянеет от привкуса крови и с нажимом оглаживает бок Волкова, пересчитывая подушечками пальцев рёбра, оставляя когтями тонкие царапины на коже. — Так, — шепчет пернатый, сверкая глазами, выгибаясь и прижимаясь, отираясь о грудь, ёрзая да бёдрах. — Какой ты аппетитный, — певуче замечает демон, перехватывает Волкова за запястья и припечатывает его ладони к бёдрам, накрывая своими, заставляя огладить бока, рёбра и солнечное сплетение, ключицы, шею и плечи. — Так, Волче, — сорванно выдыхает и ловит поплывший взгляд Олега, низко склоняясь над его лицом, отираясь затылком о ладони. — А теперь поцелуй меня. Поцелуй, как в последний раз. Как перед выпускным хотелось, как перед армией, как тебе снилось в лазарете — поцелуй. И Олег сдаётся. И целует, как в последний раз. Рывком притягивает к себе за шею, запускает пальцы в медные пряди волос, пахнущие почему-то дымом и кровью, а не яблочной карамелью и дождём, и впивается в губы, сминая под своими, со стоном засасывая, оттягивая и выпуская, жадно ловя снова, очерчивая языком, вылизывая рот. Птица стонет и выгибается, начиная тускло мерцать фиолетовыми искрами. Ему так сладко и вкусно. Ему так сытно, что урчать от удовольствия хочется. Нет ничего вкуснее многолетнего тёмного желания, которое наконец-то находит выход, которое отпускают. Дверь с тихим скрипом отворяется, полоска света становится заметно шире, и на порог спальни шагает Серый. Ещё один. От такого обилия Разумовских на квадратный метр, у Волкова, сами собой, округляются глаза. Он так и застывает, не зная, то ли убрать руки с бёдер первого Серёжи, то ли вообще спихнуть его нахер на простыню, потому что в глазах второго, застывшего в дверном проёме, полыхает синее адово пламя, заметное даже сквозь полумрак, и логика Олегу задушенно пищит на ухо, что грядёт не в меру упитанный, полный пиздец с крайней степенью ожирения. Судя по выражению лица, Серый сейчас разнесёт здесь всё к ебеней матери. — Не понял, — застывая в дверном проёме, начинает Разумовский любимой фразой Волкова, умудряясь даже скопировать интонацию, и до Олега доходит, что всё это — сон. — Что у вас здесь происходит? И без меня?! Леж?! — в его голосе такой коктейль эмоций, что Волков просто тает. — А как же я?! — И ты иди к нам, птенчик, — с обольстительной улыбкой радушно приглашает Птица. — Мы поделимся. Чего нам ссориться из-за Олежки? Его вполне хватит на нас двоих. — Грабли от него убрал! — чеканит Разумовский, и Волков думает, что сейчас сдохнет от восторга. — Олег мой! — Так сделай что-то, если он твой, — недовольно каркает пернатый. — Ты же не делаешь ничего! Значит, он тебе не нужен. Если не нужен, я заберу Олежку себе! Мне он отлично подходит! Да и сам Олежа будет только за. Мы с ним прекрасно проведём время! — Я непонятно выражаюсь? — печатает Сергей, сверкая синими глазами. — Грабли от него убрал, сука. — Обзываться нехорошо, Тряпочка, — улыбается демон. — Я готов щедро поделиться. Иди к нам. Смелее! — с усмешкой подначивает, а Олег лежит и не дышит. — Он же твой? Ну, так иди и забери своё! Тряпка! Ссыкло! Сопля в полёте! — Птица ржёт и демонстративно отирается о Волкова. У Олега дыхание перехватывает и сердце на миг замирает. — Тебе мандец, крылатый, — недобро улыбается Серый, довольно бодро, как для сонного, направляясь к ним, и, перехватывая трикотаж на лопатках, на ходу стягивает футболку, отбрасывая прочь. Птица улыбается, перехватывает его за руку и рвёт к себе, накрывая второй ладонью затылок. Притягивает, заглядывая в пылающие праведным гневом глаза, и целует — тягуче, нежно, неторопливо, оглаживая затылок, шею и скулы, обнимая лицо ладонями, поглаживая подушечками пальцев. У Олега от этой картинки перехватывает дыхание и поджимаются яйца. Серёжа всхлипывает и расслабляется под касаниями Птицы, льнёт к нему, выгибаясь, когда пернатый оглаживает плечи и лопатки, скользит ладонями ниже, запуская пальцы под ткань пижамных штанов. — Сука, — стонет Серый, жмётся ближе и сам отирается. — Вот так, мой хороший, — улыбается Птица, сминая его задницу сильнее. — Так, Серёженька, — шепчет он голосом Олега и подмигивает Волкову, выпутывая Серёжу из штанов. — Гляди, какой честный и послушный мальчик. Давай приласкаем Тряпочку, — нашёптывает, скатываясь с Олега и подталкивая Серого к нему. — Он очарователен, когда бесится, но довольным нравится мне гораздо больше. — Какая же ты блядь! — стонет Сергей, выгибается и почти хнычет. — Я не блядь, — улыбается демон, склоняясь к лицу Разумовского. — Я в целях пропитания, — целует Серого в губы, слизывая всхлип, прикрывая глаза, и, запуская руку за спину, не глядя, притягивает Олега за затылок, а после выдыхает в припухшие губы Серёги и склоняется так, что Волков и Разумовский оказываются лицом к лицу. У Серёжи румянец, проступающий сквозь веснушки, и пьяная дымка в потемневших, совсем сапфировых глазах. И Волкова замыкает, как перед армией, потому что Серёга сейчас — как воплощённая эротическая фантазия, как ожившая мечта. Олег межуется, не зная, то ли рвануть его на себя — потому что можно, бля, можно, ну, сейчас-то можно! — то ли любоваться, как произведением искусства, боготворить, облизывать влюблённым взглядом, и руками не лапать, как музейный экспонат. Птица недовольно рокочет, обречённо закатывает глаза и просто толкает Разумовского в объятия Волкова, глухо зло выдыхая: — Пятнадцать лет таращился. Целуй! И Олег целует, почти невесомо касаясь губ губами, будто разрешения спрашивает. И ему кажется, что всё окружающее пространство совершает кульбит, когда Серёга рвёт к себе за затылок, стискивая пряди волос в кулаке, углубляя поцелуй, засасывая губы, выстанывая в рот. Олега моментально ведёт. Всё окружающее пространство уходит на задний план. Не остаётся ни Птицы, ни спальни — только жмущийся к груди, обнимающий, отирающийся Серёжа. Сердце на миг замирает, а после заходится так, что Волкову кажется, оно грудак проломить способно. Дыхание моментально сбивается, пульс частит, и, когда Олег разрывает поцелуй, прижимаясь лбом ко лбу Разумовского, ему уже не хочется думать, не хочется вспоминать, что это сон, и просыпаться не хочется тоже. Серёгу хочется до воя и скулежа — как тогда, перед армией — не поменялось, ровным счётом, ничего. Серый такой завораживающе тёплый, такой родной и так близко, что Волков слышит, как от этой близости с оглушительным шорохом едет крыша. Опрокинуть его на лопатки, подмять под себя и медленно, с удовольствием оттрахать хочется до тёмных клякс перед глазами, а Разумовский ещё и масла в огонь подливает — притягивает к себе ближе, прижимая теснее, оглаживает плечи и шею, ерошит волосы на затылке и, падая на спину, утаскивает Олега за собой, прижимая грудью к груди. Выгибается на простыне, сводя лопатки, запрокидывая голову, подставляет шею губам Олега, надавливая на затылок, и на всхлипе шепчет: — Волче… — и крышу Волкову срывает окончательно. Олег нависает над Серым, зацеловывая скулы и линию челюсти, шею, плечи, каждую веснушку. Волкова будто током прошивает от соприкосновения кожи с кожей, от глухих рваных выдохов Серёжи, от его отзывчивости. Птиц улыбается, наблюдая за ними, юркает к изголовью, подхватывает изогнувшегося Разумовского под затылок и укладывает к себе на бедро. Серый ёрзает, выгибается, стараясь вжаться, отереться об Олега, чтобы больше касаний, чтобы ещё ближе. Распахивает глаза, будто желая убедиться, что над ним нависает именно он — его Олег, мажет припухшими губами по щеке, скашивая взгляд на Птицу, и, счастливо выдохнув, запрокидывает голову, подставляя шею шершавым губам Волкова. Пернатый улыбается, накрывая щеку Серёжи своей ладонью, склоняется и целует его, прикусывая губы. Серый стонет то ли от этого, то ли от того, что Олег засасывает бьющуюся на шее жилку до багровой отметины и спускается ниже, осыпая короткими хаотичными поцелуями росчерки шрамов на груди и кубики пресса, пересчитывает подушечками пальцев рёбра, с нажимом проходится ладонями по бокам и бёдрам, раздвигая Серому ноги, удобно устраиваясь меж ними. Птица улыбается в губы Серёге и, не глядя, швыряет Волкову в голову подушкой. Охуевший от такого поворота Олег, к чести своей, подушку ловит, и уже готовится возмутиться, но пернатый выпрямляется и изгибает бровь, одним взглядом отвечая на незаданный вопрос. Волков, если и мешкает, то всего на мгновение, отмечая про себя, что сам, идиот, не догадался — слишком уж всё неожиданно. Вообще всё — слишком! Лёгкий благодарный кивок, и в момент, когда Серого снова выгибает под ласками, Олег подкладывает под его задницу подушку, разводит колени шире, зацеловывая внутреннюю поверхность бёдер, и тепло выдыхает на головку, обнимая её губами. Птица медленно выскальзывает из-под Серёжи, аккуратно укладывая его затылком на вторую подушку. — Куда?.. — глухо хнычет Разумовский, одной рукой силясь сцапать пернатого за плечо, а другой настойчиво притягивая Олега поближе, запуская пальцы в тёмные волосы на затылке. — Я рядом, птенчик, — заверяет демон, устраиваясь на матрасе справа, укладываясь подбородком на бедро Серого и с интересом наблюдая за Олегом. Повторяет контуры татуировки подушечками пальцев, целует меж лопатками, под линией роста волос, накрывает кисть Серёги ладонью и, заставляя стиснуть пальцы сильнее, рвёт вверх. Олег плотным кольцом губ с нажимом проходится по стволу и выпускает головку изо рта. Серый всхлипывает. — Каког… — хрипло пытается возмутиться Волков, но Птица тянет его к себе за затылок и целует. И Олег клясться готов, что ни Серёжа, ни Вадька, ни какие-то там мальчики или девочки — никто и никогда не целовал так: будто на тебя не только не наплевать — будто ты — весь мир. Сердце замирает и обрывается, на внутренней поверхности прикрытых век расплывается пёстрая рябь, и Волков со стоном отвечает, растворяясь в охуительном коктейле из птичьего желания и страсти. Пернатый ни шанса не оставляет перехватить инициативу — жёстко вгрызается в губы, сминая под губами, буквально трахая рот языком. Серого ведёт — то ли от этой сумасшедше целующейся парочки, здесь — прямо над ним — до влажных звуков и всхлипов, до пряного вкуса… Или нет — это собственную губу Серёжа прокусил в кровь, хватая ртом раскалённый воздух. Нет! Что-то не так! Неправильно! Губы Разумовского огнём горят — отвечает Олег Птице, а чувствует ласку он. Только нужно не так! Нужно ближе! Серый тянется ладонью к Птице, пропуская меж пальцев медные пряди, стискивает волосы в кулаке, и оттягивает от Олега за патлы, испепеляя взглядом. — Не зарывайся, слышишь? — хрипит Серый, с нажимом оглаживая бок Олега — так, чтобы до отметин, чтобы чувствовать. Птиц сыто лыбится, сверкая хмельным взглядом, запрокидывает голову, не вырываясь из рук Серого, и, урча, облизывается, тут же утягивая Волкова за собой снова. И целует — ещё жарче, ещё требовательней, удерживая, не позволяя отстраниться. Целует так, что искрит воздух, что вышибает дух и дрожат колени, плавится мозг, и остаётся лишь дикое, звериное желание. Олег ни черта не понимает, и ведётся на обоих — потому что хочет максимум. Всё, о чём мечтал годами, будто отдаётся сторицей и сразу. И он берёт. Разорвав поцелуй, Волков сцеловывает с губ Птицы гортанный стон, заглядывает в его янтарные глаза, дурея от откровенного, совершенно отпущенного желания, которому хочется поддаться, в котором он уже увяз с головой. Но тот, второй Серый, что разрумянился под ними от их жара, что растерянно глядит своими сапфировыми глазищами, и вкус которого смешался на губах со вкусом другого — яркого, необузданного, порочного… Именно этого — настоящего, синеглазого Серого — хочется до дрожи. Именно этот — его непроходящее наваждение, смысл его жизни, и именного этому хочется давать. Опаляя дыханием кожу, Олег оставляет цепочку жалящих поцелуев вдоль шеи, прихватывает зубами кадык, дурея от громкого всхлипа и касания робко скользнувших по спине ногтей. — Давай сделаем Тряпочке хорошо, — с улыбкой шепчет Птица, — а то, чего доброго, он взбесится ещё, — отталкивает Олега, юркает к изголовью, рвёт Серого вверх за плечи, ставит на колени и, игнорируя возмущённый выдох, надавливает Разумовскому, меж лопаток, заставляя прогнуться, опирается на его поясницу, улыбается и подмигивает охуевшему Волкову, кивая вниз. — Не стесняйся, присоединяйся, Волче. Олег с трудом сглатывает и облизывает пересохшие губы, затрудняясь определить, чего сейчас хочется больше: бухнуться на лопатки, рвануть Серого за поясницу и взять в рот, или притянуть за затылок, или… Или поцеловать вот этого, бесстыжего с янтарными глазами?.. Серый просто невероятен в своей отчаянной внутренней борьбе — то ли взбрыкнуть, припечатав Птице от души, то ли прогнуться и податься навстречу тому, кто бережно оглаживает его ягодицы, скользя поцелуями вдоль поясницы, а после… Сергей всхлипывает, не в силах сдержать стона — Птиц прикусывает кожу под ягодицей, звонко припечатывая ладони к бёдрам, раздвигая Серому ноги шире, удерживая. Оставляет жалящий засос на пояснице и мажет длинным раздвоенным языком ниже — по расселине, очерчивая сжатые мышцы, ритмично надавливая, вылизывая и ломая сопротивление, чтобы скользнуть глубже. — Помоги мне, птенчик, — просит пернатый бархатным низким голосом. — Покажи, какой ты у меня красивый, ну же! Олег на миг зависает, завороженно наблюдая, как рыжая шевелюра мелькает над выпяченной задницей Серёги, а когда Серый, прожигая его молящим, совершенно выносящим мозг взглядом, тянется рукой назад, оттягивая ягодицу, тормоза выгорают в ноль. Юркнув под Разумовского, Олег зацеловывает подрагивающий под касанием губ напряжённый живот Серого, ныряет языком в пупок, засасывая распалённую кожу, и со стоном ловит влажную головку губами, мягко сминая, забирая в рот. Хриплые стоны Разумовского сводят с ума. Упираясь головой в матрас, Серёга, под поощрительное урчание Птицы, разводит ягодицы в стороны уже обеими ладонями, стискивая их дрожащими пальцами, и ёрзает между пернатым и Олегом, стараясь одновременно толкнуться глубже в ласкающий рот и податься назад, насадившись на длинный юркий язык. — Давай, не стесняйся, Олеж. Ты же видишь, знаешь, чего хочет Тряпочка, — воркует Птиц, опаляя дыханием зад Разумовского, и медленно мажет языком по дрожащей дырке. Олега не нужно уговаривать — он ждал этого, кажется, целую вечность, и теперь, когда Серый почти скулит от желания и сам толкается в его рот — нет, это не может быть сном. Волков оглаживает языком стояк, обнимая головку губами, и берёт весь — до основания, утыкаясь лицом в пах. С наслаждением вдыхает любимый запах и двигается, наглаживая ствол губами, почти выпуская, и с хриплым стоном насаживаясь, позволяя головке скользнуть в горло, урча, сглатывает, лаская член горячими дрожащими стенками. Птица улыбается, оглаживая бока и бёдра Серёжи, накрывает его кисти на ягодицах своими ладонями, поглаживает, проходится когтями по каждому пальцу — не царапает, дразнит — и засасывает припухшие влажные края тугой горячей дырки, сминая под губами и оттягивая, толкаясь глубже, трахая языком, пока Олег, легко сжимая в горсти мошонку, наращивает темп, притягивая Серого за поясницу, стараясь брать глубже. У Серёжи дрожат колени, а тёмная спальня плывет перед глазами. Он высвобождает руки и упирается в матрас, чтобы хоть немного больше опоры, и кусает губы, до треска сминая под пальцами ткань простыни. Уткнуться пылающей мордой в сгиб локтя хочется до дрожи. И Серый дрожит, выгибается и, прокусив губу, орёт. И почти падает на Волкова, но Птица держит за ягодицы надёжно, не позволяя шлепнуться. Колени и руки дрожат. Всего Разумовского колотит. Капли пота срываются Олегу на пресс. Волосы липнут к влажной коже. От сбитого дыхания у Серёги сохнут губы. А Птица и Волков даже не думают останавливаться. Первый прикусывает кожу на ягодице, едва ощутимо царапая клыками. Второй притягивает за поясницу Серого к себе, заставляя прогнуться сильнее, медленно оглаживает ствол плотным кольцом губ, обжимает головку и, надавливая под ней языком, сглатывает, выжимая досуха. Птиц довольно рокочет, скользит языком вниз, оставляя засос под мошонкой, и выпрямившись, рвёт дрожащего мокрого Серёгу к себе, прижимая лопатками к груди, оглаживая ключицы и шею, накрывая ладонью кадык и заставляя запрокинуть голову на плечо. Серёжа не сопротивляется. Сережа дрожит и расслабляется, чувствуя опору. И послушно запрокидывает голову, накрывая кисть пернатого ладонью, заставляя чуть сильнее сжать пальцы — ровно настолько, чтобы на коже остались отметины от когтей. Олег так и валяется на чистой простыне, облизывая губы, наблюдая за этой парочкой с нескрываемым восторгом. Ебаться хочется до звона в яйцах. Птица перехватывает его почерневший взгляд, усмехается и подмигивает. — Тряпочке мало, и нам мало, да, Олежа? — хрипит Птиц, оглаживая бока и низ живота Серого; Серёжа дрожит и рвано всхлипывает, прикусывая губу, и Олегу хочется слизать тонкую струйку крови с его подбородка. — Давай-ка, развернём птенчика, — жарко выдыхает пернатый, заставляя Серого сильнее запрокинуть голову, склоняется и увлекает в ошеломительный поцелуй. Олег лихо разворачивается, подаётся ближе и притягивает Птицу к себе, сминая под ладонями ягодицы, припечатывая Серёгу грудью к своей груди. Птица улыбается, разрывая поцелуй. Серёжа дрожащими руками цепляется за плечи, рвано выдыхая: — Волче… — и тычется горячими губами в шею, в шрам на плече, под линию челюсти. Волков просто ловит его лицо в ладони и целует в губы, засасывая нежную кожу, оглаживая саднящие ранки, зализывая, собирая капельки крови. Разумовский хрипло стонет и утыкается в плечо, дрожа в объятиях, а Птиц с усмешкой рвёт Олега к себе за затылок, на контрасте пылко, яростно вгрызаясь в губы, терзая рот, засасывая язык. Серый плавится между ними, Серого ведёт, Серый подрагивающими пальцами сжимает плечи Олега до проступающих отметин. И Птица, чувствуя это, отстраняется, толкая Волкова в плечо. Олег падает на лопатки, успевая удивиться, откуда столько дури в таком изящном теле, а обладатель изящного тела уже рывком разворачивает Серого к себе лицом и, подталкивая к Волкову, усаживает на бёдра. Похабно, нагло лыбится, накрывает колени Олега ладонями, резко раздвигает ноги и бухается на простыню меж них, приподнимая совершенно поплывшего Серого под ягодицы. До Волкова смутно доходит, что пернатый собирается сделать, и кончить, кажется, можно только от осознания этого. Олег обхватывает стояк, пережимая у снования, а Птица сминает ягодицы Серого под ладонями, кончиками пальцев оттягивая края растянутой, влажно поблескивающей дырки, и натягивает на член, удерживая, не позволяя насадиться полностью. Серый распахивает глаза, обжимая горячими ноющими мышцами головку, ритмично сжимается и поскуливает, дрожа и выгибаясь. Пернатому нравится наблюдать за таким Серым. Пернатый тащится и насыщается, балдея от его желания. Демон улыбается и медленно мажет длинным раздвоенным языком по мошонке Олега, оглаживая яйца, легко сминая, оплетая и наглаживая ствол, ритмично сминая. Волков готов сдохнуть или кончить прямо сейчас. Серёжа протяжно глухо скулит на одной ноте, вгрызается в ребро ладони и прокусывает, не чувствуя боли. Кровь струится по ладони, стекает по пальцам и тягучими каплями падает на простыню. Птица не отвлекается. Он сосредоточенно ведёт языком линию по стволу, оставляет член Олега в покое и полностью переключается на Серёгу. Засасывает мошонку, поочередно забирает в рот яйца, оглаживает губами, выпускает, берёт член в рот и резко убирает руки с ягодиц. Серёжа выгибается, орёт, дрожит и сжимается, пульсируя вокруг стояка. Волков глухо стонет, сминая под ладонями бока Серого до проступающих синяков, и ведёт бёдрами, толкаясь в узкое жаркое нутро. Серый хватает ртом воздух, что-то неразборчиво выкривает на выдохе, выгибается, оцарапывая плечи Птица и бёдра Волкова, ёрзая и сжимаясь на стояке, и дрожит. Его будто током прошивает от каждого касания демона, обвивающего упругим языком стояк, норовя скользнуть раздвоенным кончиком в уретру; от размеренных, мощных толчков Олега, от сверх — запредельной — близости, которой буквально размазывает, унося за край. Волков приподнимает за бёдра Серого и медленно натягивает, насаживая на стояк, дурея от жара, полупьяно наблюдая, как растягивается вокруг ствола, сжимающая его дырка. И хочет губами собрать капельки пота, бисеринами стекающие вдоль позвоночника. Хочет зацеловать россыпь веснушек на плечах, которая сейчас кажется ярче, или это Олег воспринимает всё настолько пронзительно, уже отказываясь думать, что это сон. Потому что, вот он — Серый. И хочется толкнуться глубже, хочется насквозь. Хочется! Хочется поймать губами потемневшие рыжие пряди волос, липнущие к влажным плечам, зацеловать проступающие позвонки, губами пересчитать рёбра… И каждый стон, каждый всхлип Сережи слизать тоже хочется. Потому что Серый весь одуряюще, умопомрачительно прекрасный, и такой родной, такой близки, такой свой, что у Олега щемит в груди. И всё так охуительно правильно. Так, как должно быть. — Давай, Олежа! Птенчик совсем близко, — хрипло выдыхает Птиц, алчно облизывая подрагивающий стояк, и смыкает губы на алой головке. Олег слышит голос Птицы лишь фоном, концентрируясь только на Сером. Всё, что важно сейчас — его Серёженька, пульсирующий на стояке, выгибающийся и всхлипывающий, бессвязно молящий, требующий и, наконец, с протяжным стоном оседающий на член до шлепка. — Волче… Волче, бля… — звонкий крик Серого взрывает влажную, жаркую тишину. Олег, загнанно дыша, рывком садится на постели и невидящим взглядом таращится в утренний полумрак. Запускает дрожащие пальцы во влажные волосы, выдыхает и падает лопатками на измятую простыню. Хочется курить и в душ. Нет, не хочется — надо. Серёга в своей спальне, подскакивает на постели, слизывает кровь с прокушенной губы и пытается отдышаться, алея, как маков цвет. И только Птиц, сыто облизываясь, с довольной лыбой гнездится на диване в зале, собираясь немного вздремнуть. До рассвета два часа. Никто в доме, кроме Птицы, уже точно не сможет уснуть.