Внезапные откровения

Серый, приняв душ и немного очухавшись, наматывает три десятка кругов по спальне, злобно пыхтя, запуская пальцы в волосы и нервно дёргая ни в чем не повинные рыжие пряди. На второй минуте экзекуции осознает, что волосы тут не причём и надо найти Птицу, поэтому оперативно ныряет в первые попавшиеся шорты, линялую футболку, и быстрым шагом топит на поиски демона босиком по тёмным коридорам. Волосы развеваются, как у Грозы из «Людей-Х», на дне синих глаз полыхает пламя святой инквизиции, а пальцы сами сжимаются в кулаки. Полный решимости прописать крылатому в торец, Серый заглядывает во все комнаты, но Птицу нигде не обнаруживает. Зато Волк уже вовсю шуршит на кухне, что-то напевая. Серёжа идёт на запах грибов, сливок и мяса, и застывает в дверном проёме, не зная, как теперь Волкову смотреть в глаза. Олег, что правда, вроде не выглядит особо пострадавшим в данной ситуации, даже наоборот, бодр и весел. Копошится себе, зажимая сигарету в уголке губ, улыбается, напевая «Мышку», и назвать его пострадавшей стороной совсем не поворачивается язык. Серый тихонько подбирается ближе, обнимает Волкова со спины и тычется носом в шею. Олег не вздрагивает — слышал. Накрывает его кисть на солнечном сплетении своей ладонью и поглаживает заживающие казанки. — Доброе утро, Серёг, — в голосе Волкова невесёлая усмешка. — Ты чего подскочил так рано? Кошмары? — Ага, — глухо выдыхает Разумовский. — Кошмар. «Крылатый…» — мысленно добавляет он. — Так ты ко мне приходи, — пожимает плечами Олег, накалывает на вилку кусочек куриного мяса, четвертинку шампиньона, и приподнимает над плечом. Серый снимает с вилки предложенное, удерживает зубами, дожидаясь, пока остынет, и, мыча знакомый старый мотив, жуёт. — А фо у фас на зафтраф? — Жюльен, тартифлет и круассаны с шоколадом, — перечисляет Олег, поправляя узел фартука чуть ниже ладони Разумовского. — Только он ещё не готов. Могу предложить пока кофе и шоколадный фондан, если подождёшь пятнадцать минут. — Я только кофе буду, — Серый забирает из его губ сигарету, плюхается в угол дивана и затягивается с таким видом… Волков улыбается и качает головой, бросив на него короткий взгляд. Не хватает только радужного боа, мундштука и веера. — Олеж… — загадочно тянет Серёга, и у Волкова поджимаются яйца — неужели? Но ведь сон же! — Я пока пройдусь, м? Не терпится сделать набросок, — Серый глубоко затягивается, выдыхая сизую струйку дыма, раздавливает окурок в пепельнице, и Олег понимает, что пронесло. — Пятнадцать минут — и завтрак готов, не увлекайся, — улыбается Волков, зная наперёд, что не увлечься Серый не может. Да и глаза у него подозрительно искрятся, и этот румянец… Бля! Яркой вспышкой мелькает картинка из сна, где Серый кусает губы, толкаясь в его горло, восхитительно раскрасневшийся, прогнувшийся для языка того — другого… Сглотнув, Волков оправляет фартук, взглядом провожая Серого, и понимает, что если мысли утекут в опасное русло — завтраку пиздец. Плеснув немного сливок в мясо, Олег собирается вернуть пакет в холодильник, но замирает посреди кухни, охуело раскрыв рот — тот — второй Серый из сна, стоит у двери, опираясь о косяк, и так, сука, довольно лыбится, сверкая янтарными глазищами, что нет ни единого сомнения — он реален. А вот это херово. Потому что глюк — иначе ж быть не может! Сковорода шкварчит, сливки тонкой струйкой выливаются на пол, но Волков в ступоре пялится на это обворожительное чудо у стены в алом пионерском галстуке, белых приспущенных гетрах и горчичных шортах — ни дать, ни взять — самая смелая из волчьих юношеских фантазий. — Приветууулиии, Олеееежааа! — тянет неправильный, не по-пионерски взрослый Серый, сверкая, как новые калоши. — Ебать! — глухо выдыхает Волков, с трудом сглатывая. Карие глаза расширяются до пугающих размеров. — Да, это бы решило многие наши проблемы, — усмехается пернатый, проходит мимо, попутно кончиками пальцев возвращая на место отвисшую челюсть Олега, присаживается на край стола, широко раздвигая ноги, и улыбается, склоняя голову набок. — Я голодный, Леж! — капризно начинает он голосом того, другого Серого — из прошлого, из общаги и студенческой нищеты. — Покорми меня! Волков сглатывает ещё раз, закуривает, бездумно таращась на демона, и резко садится прямо на пол, в сливки. Почёсывает в затылке, не отводя взгляда от Птицы, и думает, что всё, блядь, вешалка! От спермотоксикоза и постоянного возбуждения двинулся крышей. — Жжжульен… Будешь? — только и способен выдавить из себя Олег, прикрывая глаза и затягиваясь снова, в надежде, что когда их откроет, никакого голодного пионера на его кухне не будет. — Своей стряпнёй будешь кормить Серёженьку, Волче, — тянет пернатый, кокетливо прикусывая нижнюю губу. — Меня интересует несколько другая пища, — и пялится, сука, на оттопыренный фартук. — Ты кто? — оправляя фартук, бубнит Олег, и готов провалиться сквозь землю, потому что вся сумасшедшая ночь разом проносится перед глазами, а этот гад будто мысли читает, мерно постукивая костяшками пальцев по столешнице, и это окончательно добивает Олега, потому как он отчётливо слышит этот звук, потому как не может глюк пахнуть Серым, потому как… — Отсосать?! — облизывается гадёныш, поглаживая Волкова стопой по бедру, и возбуждение тягучей горячей волной бухается в низ живота. Откуда-то сверху раздается дикий грохот и ор Разумовского: — Лежсукаля!!! — Птенчик! — спохватывается демон, моментально покрываясь перьями, напрочь забывая о болтающемся на шее галстуке, и летит через коридор. — Серый! — Олег тоже спохватывается и мчится следом, даже не успевая подумать, что бегать со стояком — то ещё удовольствие. Наверх несутся оба, сломя голову. Думать о том, что за пиздец творится, сейчас не время. Оба врываются в распахнутую дверь пустой комнаты, посреди которой в луже водоэмульсионки сидит, чертыхаясь и смазывая краску с лица, Разумовский. Огромные глазищи пронзительно синеют на изгвазданной, улыбающейся физиономии, покуда Серый не замечает своих спасителей. Его быстрый колючий взгляд считывает всё разом: и охуенный прикид Птицы — тот с перепугу забыл снять галстук и один гетр; и стояк Олежи — ну, этот вопрос так быстро не решить. — Ты цел? — Волков бросается к Серёге, взволнованно ощупывая плечи, колени, тонкие кисти рук, и неодобрительно косится на стремянку. — Пятнадцать минут, Серёг! Ну, нафига лез? — У меня здесь будет лабиринт и минотавр! — заявляет Серый гордо, стирая кистью краску с хари. — А на той стене виноградники и лимонные сады, — сообщает, взмахнув куда-то в сторону окна. — Как бы я не лез?! У меня сейчас бой с Медузой Горгоной запланирован, — он едва руки не потирает, метнув злобный взгляд в сторону Птица, торопливо стягивающего гетр, и принюхивается. — А у тебя что-то горит, Леж… — Огонь! — восторженно орёт пернатый, вспархивая над полом. — Жюльен! — вторит ему Волков и срывается с места с такой скоростью, что Серый немного охуевает. Но ахуй его длится недолго. Разумовский поднимается из лужи, оставляя за собой белые кляксы, направляется к двери, захлопывает её так, что на лакированной поверхности остаётся смазанный отпечаток пятерни, а штукатурка оседает на пол, как бутафорский снег в театре, проворачивает ключ в замке и, недобро, предвкушающе улыбаясь, поворачивается к демону. — Тебе пиздец, крылатый, — ласково обещает Сергей. — Ну, ты чего, птенчик?.. — пятится назад Птиц, покуда не упирается лопатками в стену, где уже красуется голова Горгоны. — А теперь двойной пиздец, сука! — глаза Серого горят опасным, уже знакомым демону огнём, и тот реально ёжится под взглядом Разумовского, прикрывая рожу перьями. — Только не по лицу, я им работаю! — пищит Птиц, не особо рассчитывая на милость Сергея. — Руками будешь работать, блядища! — шипит Серый, пытаясь съездить по наглой роже подвернувшимся лотком, но пернатый уворачивается, успевая подливать масла в огонь: — Да я и руками могу, но лицо… — Убрал свои грабли от Волкова! — Серый таки от всех душевных щедро припечатывает по наглой морде справа, отбрасывает лоток, тут же вцепляясь в растрёпанные рыжие патлы, и в следующее мгновение прикладывает Птицу затылком о стену, смазывая рисунок ещё больше. И тормоза летят к ебеням. — И то, что ты называешь своим лицом — моё! Моё лицо, сука! Не смей! Не смей дурачить Олега! — вопит Серый, хватая Птицу за плечи и трясёт, словно грушу. — И что это за шмотки?! Ещё раз, курица ты драная! Я тебе все перья повыщипываю! Бесстыжая ты скотина! — Я кушать хотел… — жалобно хнычет Птиц, ломая голос под тот — детский, из голодного прошлого Серёги. — Ща я тебя накормлю, сука! — рычит Серый, перехватывая галстук за оба развевающихся конца, и вклинивает колено между ног демона. Тот всхлипывает, пошло отираясь, и недоверчиво выдыхает с проблеском надежды в хриплом взрослом голосе: — Правда?! Прямо сейчас? Птенчик мой… И Серого накрывает с новой силой — этот ублюдок тупо непробиваем! Вцепляясь в рыжие патлы намертво, Разумовский бросается на демона, и они, сцепившись здоровенным клубком из перьев, газет и переплетённых тел, вплавившись друг в друга, как влюбленная пара перед долгой разлукой, катаются матюкливым кубарем по заляпанному красками полу, самозабвенно мутузя друг друга. Птиц каркает, роняя перья, воет под тумаками Разумовского, и вдруг вспыхивает, когда Сергей, хорошенько приложив затылком о пол, седлает бёдра, замахиваясь для нового удара. — А чего ты хотел, Тряпка?! Я, может, для тебя стараюсь! Если мужику не давать, он налево пойдёт — как пить дать! На него, вон, бабы заглядываются! А ты целкой ходишь, выжидая. А я просто помог! И покушал! Всем хорошо же… — Ещё слово. Ещё одно грёбаное слово, Птиц… — опасно холодно цедит Серый сквозь зубы, стискивая ладонью яйца пернатого. — С корнем вырву, если от Олега не отстанешь. Усёк? — Да понял, я понял! — морщится демон как-то странно и толкается в карающую ладонь. — Ещё чуток… М… Птенчик мой… — блаженно закатывая глаза, вздрагивает Птиц. — Вот мудак озабоченный! — растерянно хлопает ресницами Серый, теряя разом весь запал. Брезгливо морщится, разжимая пальцы, вытирает ладонь о перепачканную футболку и оставляет пернатого в покое, бросая презрительно: — Пошёл вон с глаз моих, мразь крылатая! Птица заметно никнет и, как несчастный воронёнок, плетётся прочь, вытирая маховыми перьями пострадавшего крыла паркет. Приползая на прокопчённую кухню, где Волков, плюясь проклятиями, пытается полотенцем разогнать дым, пернатый плюхается на край дивана, обиженно супится, подтягивая колени к груди, обнимает себя крыльями с заметно поредевшим оперением, и молча сидит, шмыгая носом. — Эй, чудо в перьях, — Олег прекращает скакать с полотенцем, присаживается на корточки перед ним, осторожно накрывая щеку демона ладонью, и поворачивает к себе, рассматривая разукрашенную рожу. Птиц дрожит, шмыгает носом, прикрывает жёлтые, непривычно влажные глаза, и отирается побитой мордой о тёплую ласкающую руку. — Приглючится ж такое, — шепчет Волков, садясь на диван, запускает пальцы в рыжие пряди волос, оглаживая затылок, притягивает пернатого к себе, прижимая к груди, и целует в макушку. — Кто тебя так, галюн ты несчастный? — Семья, — всхлипывает Птица и жмётся теснее. — И за что?! Я же ничего такого, Волче! Я же… Ну, я демон! Мне положено! Ничего противоестественного! И… Я разве много прошу?! Немного любви и ласки, немного жратвы хоть раз в неделю, немного внимания! — Ну, тихо, тихо, пернатый, — уговаривает Олег, успокаивающе поглаживает по затылку и, обнимая лицо ладонями, заглядывает в глаза, целуя ссадину на лбу. — Всё уже. Всё, Серый. — Всё! — пуще прежнего заходится Птиц, воет и растирает кровавые сопли по роже. — Я никому не нужен! Никто меня не любит! — Ты мне нужен, — выдержке Олега мог бы позавидовать любой детсадовский воспитатель. — Хорош сырость разводить. Иди умойся. И это… — выдыхает Волк тяжело. — Колёса свои найди. — Зачем? — испуганно отшатывается пернатый, затравленно глядя на него. — Олеж, не надо! Нет! Я жить хочу! — слёзы из жёлтых глаз бегут в три ручья. — Дурак ты, Серый, — тяжело выдыхает Волков. — Не для тебя. Мне, по ходу, пора. У меня с тобой совсем крыша протекла. Птиц ещё раз влажно всхлипывает, но тут же смекает, что всё путём и, по крайней мере, с Олегом они поладят, ну а Серый сам виноват — меньше ломаться будет. Только, вот, сейчас всё же лучше не нарываться. — Я в душ, Олеж! — раздаётся звонкий голос Серёги, и Птиц, шмыгая носом, добавляет: — И я… В душ. Волков хватается за голову и воет, отказываясь понимать, что это за нахуй. А может и ему в душ? В ледяной! Чтобы мозги на место встали. После душа Серёжа, заметно успокоившись, возвращается к рисованию, гулко хлопнув дверью перед носом Птицы. Злится. Птице обидно. А ещё он ощущает что-то… Наверное, это боль. Пернатый почёсывает в затылке когтями и думает, что надо привыкать. Он приводит себя в относительный порядок, избавляется от перьев и крыльев, накидывает дебильную пёструю рубашку Серого, впрыгивает в джинсовые шорты, затягивает волосы пучком на макушке и идёт к Олегу. Олег добрый и тёплый. Олег больше не похож на того раздражающего пацана из приюта. Олег хороший. Он сочувствует Птице и гладит по голове. Оказывается, это неожиданно очень приятно. Пернатому хорошо с ним. Птиц решает попробовать. — Тебе помочь? — настолько робко, насколько только умеет, интересуется демон. Олег присыпает подтаявший сыр зеленью и ставит перед ним тарелку. — Да. Поешь, пожалуйста, здесь, Серёг. — Я не Серёга, — сверкает жёлтыми глазами тот. — И я умею чуть больше, чем запарить «Роллтон» и растворить кофе в кока-коле. — Ну, ничего, — пару раз кивает сам себе Волков. — И ты поешь, и Серый поест… — тяжело выдыхает, садится рядом, закуривает и, запуская пальцы, дёргает пряди волос над собственным виском, — а я выпью. — Шампанское с утра? — усмехается Птица и всё-таки клюёт содержимое тарелки. — Водки, — глухо произносит Волк. — Вечером. Докуривает в две тяги, поднимается и, собирая завтрак для Серёжи, добавляет на поднос, помимо человеческой еды, блюдце с зефиром, банку колы и спрайта. У Серого во всю через колонки орёт двадцать четвёртый каприс в рок-обработке, весь паркет в газетах и краске, весь Разумовский в золотых, графитовых, алых и изумрудных пятнах, и брызги с его кисточки летят во все стороны. На кой этому разукрашенному одухотворённому чуду был нужен душ, Волков не знает, с обожанием зависая подле Серёги. Птиц отирается сзади, чуть выглядывая из-за широкого плеча. — Серёж, перекусить нужно, — осторожно выдыхает Олег, понимая, что всё это воодушевление Серого скорей напоминает выплеск раздражения, а чем оно вызвано — не догоняет. — Угу, — не глядя, кивает Разумовский, продолжая размашистыми мазками творить свой шедевр. — Поставь на подоконник. Я чуть позже, — острый нюх Серёжи улавливает одуренный запах грибов и сливок, и муз резко меняет направление, спеваясь с урчащим желудком. — Впрочем, я поем. Ты со мной? — всё ещё хмурится Серый, умом понимая, что Олег в проделках Птицы не виновен, и, скорее, пострадавшая сторона. Тепло улыбнувшись, он кладёт кисть на лоток с акрилом и отирает пот со лба, оставляя на коже смазанную золотистую полоску. — Спасибо, Леж. Птиц молча ведёт бровью и демонстративно жмётся к Волкову, всем видом показывая, что обладает дипломатической неприкосновенностью, и Серый лишь сжимает кулаки в отчаянии, отмечая, что этот вопрос нужно срочно решать, иначе под раздачу попадёт Олежка. Они усаживаются прямо на пол, соприкасаясь плечами и коленями — Олег пристраивает поднос удобнее, и улыбаясь, поддевает вилкой шляпку гриба в плавленном сыре. Птица голодно облизывается, наблюдая, как Серый с удовольствием уплетает закуску, намазывая на хрустящие гренки. Олег ловит этот взгляд, и только чудом тормозит себя, чтобы не предложить пернатому того же. Серёгу пугать не хочется. Да и не приходится. Разумовский догрызает гренки, запивает всё спрайтом, с улыбкой выдыхает: — Спасибо, Леж, — и лезет на стремянку. — Может, тебе помочь чем? — делает попытку Олег, но тот только отмахивается, и Волков, прихватив поднос, покидает комнату вместе с Птицем. — Ты голодный? — спрашивает у пернатого, как только за ними хлопает дверь. — Всегда, — невесело улыбается тот. — Так ты ж только ел недавно, — недоумевает Олег. — Мне не это надо, — качает головой демон. — А что тебе надо? — понималка Волкова напрочь отказывается включаться. — Я… Как бы это объяснить?.. — Птиц странным образом смущается, и, когда замечает это, смущается ещё больше, начиная на себя злиться. Демон разврата, бля! — Мне легче показать, Волче, — добавляя бархатных ноток в голос, воркует пернатый, очерчивая подушечками пальцев скулу Олега, и тянется к его губам, целуя. Сначала нежно-тягуче, чуть сминая и мягко засасывая, слизывая дыхание и слабые протесты, но с каждой секундой углубляя поцелуй, ломая сопротивление, впиваясь в отзывчивый рот и буквально трахая языком. Птиц стонет в поцелуй, и его стон глушит ответный стон Олега. Волкова ведёт, он запускает пальцы в медный шелк волос пернатого, стянув резинку с хвоста. Башка нихрена не соображает, но мысль, что что-то не так, что Серый наверху, всё же срабатывает, и Олег с влажным звуком разрывает поцелуй, несмотря на разочарованный всхлип Птицы. — Ну, это может сойти лишь за лёгкий десерт, если ты понимаешь… — облизываясь, с шумом выдыхает Серёжина желтоглазая копия, и Волков клясться готов, что нихуя не понимает, кроме того, что ему чертовски нравится этот… десерт. Сглотнув, Олег оглаживает подушечкой большого припухшие губы своей воплощённой рыжеволосой мечты, и едва сдерживает стон, чувствуя, как мокрый, невероятно горячий язык призывно мажет по пальцу, и тот сам скользит в приоткрытый с готовностью рот. Волков зачарованно вглядывается в полыхнувшие бесовским пламенем янтарные глаза, и с шумом выдыхает, убирая руку. — Идём. Это… В сад. Точно! Нужно цветы полить, — Олег несёт откровенную чушь, едва справляясь с диким, звериным возбуждением, и резко разворачивается за миг до того, как глаза Птицы сверкают торжеством.