Внезапные откровения

Довольно воркуя, Птица ни на шаг не отстаёт от Олега, вьётся рядом, сияя, будто начищенный таз, и уже во дворе, зачёрпывая ладонью ключевую воду из садового фонтана, косится на окна второго этажа, пересекаясь взглядом с хмурым Серым. Разумовский злится. Вот ещё! И не подсматривал он вовсе! Просто не идёт рисунок. Не удаётся собраться, и всё из-за этого пернатого! Серый психует, размешивает краску, с остервенением тушует стену и принимается рисовать. Он не видит, как Птица тягает вёдра с водой и придерживает для Олега побеги вьющихся роз. Увидел бы — понял бы сразу. Но Птиц хитрый и предельно осторожный. Он не хочет палиться и запоздало понимает, что делиться не хочет тоже. Олегом делиться. С Серым. Теперь пернатому с Волковым хорошо. Демон прекрасно понимает, что это самообман, что Олег любит Тряпку, и все эти чувства только для него. Но так приятно иногда поверить, что и ты кому-то нужен, что и тебя могут любить… Не за что-то — просто так. Как выясняет для себя Птица, пока они моют машину и окучивают розы, Волков тёплый. С ним спокойно и… Надёжно. Не так, как с Серым. Пернатый охотно помогает ему, и сам не замечает, когда успевает вымотаться. Осознаёт, что пиздецки устал, как демоны не устают, когда солнце уже клонится к западу, окрашивая кухню золотистыми лучами, а они с Олегом готовят ужин. Птица подбирается к Волкову, как это обычно делает Серёга, обнимает со спины и тычется носом в шею. — Ты чего? — Олег вилкой вылавливает из карамели кусочек лимона и приподнимает над плечом. Птица ловит губами лакомство быстрее, чем успевает подумать, нахрена это делает. — Мне грустно, — честно признаётся он. — Почему? — Волков изгибает руку и поглаживает его по затылку. — Потому что вечереет, к семье идти надо, а я не хочу. Не то чтобы я его не люблю, — размышляет Птиц, уткнувшись лбом в плечо Олега. — Я люблю его. Просто он не любит меня. — Кто — он? — в голосе Волкова звенит металл, а мышцы моментально каменеют. — Серый, — пожимает плечами пернатый. — Он сейчас орать начнёт, ругаться… Я хочу остаться с тобой. Ты не орёшь. Волков в ахуе. Понятно, что от последних событий, да и от его ремесла, вполне ожидаемо, могла поехать крыша, но чтобы вот так… — Твоя семья здесь, Серый. Я — твоя семья. Если захочешь. И я рядом. Всегда, — развернувшись, хрипит Олег, перехватывая янтарный взгляд, и ласково перебирает растрепавшиеся прядки огненных волос пернатого. — А теперь дуй в душ первым, пока я соображу ужин. — Я помогу? — с надеждой заглядывая в глубокие карие глаза Волкова, мягко интересуется Птиц, но тот улыбается, отрицательно мотая головой: — В душ! И не задерживайся! — бросает Олег уже вслед разом повеселевшему Серому, и снова задумывается, что не так? Таким Разумовский никогда с ним не был — слишком, даже странно покладистый, сам плывущий в руки и поражающий своими навыками в постели. Значит, глюк. Значит, нужно взять себя в руки и не пугать Серёгу — авось, оно как-то пройдёт, рассосётся само. Вот, проснётся Волков завтра, а рядом Серый. Его Серый — с россыпью золотистых веснушек на щеках и плечах, с лучистыми васильковыми глазами. Его Серый, весь перепачканный красками, скатывается по ступенькам на запах карамели, зло зыркает синими огромными глазищами и плюхается на диван, излучая зловещую тёмную ауру. Волков смотрит на него во все глаза, невольно проводя параллель с тем, кто плещется сейчас в душе — кстати, вода всё ещё шумит, или это тоже глюк?.. — Серёж! Мы… — сглотнув, торопливо поправляется, — я подвязал розы в саду, и почистил фонтан — тебе точно понравится! — Угу. Я видел, — хмуро бурчит Серый. — Фонтан, — нервно постукивая костяшками пальцев по столешнице, Разумовский закуривает. Олегу это очень, вот, прям край, как не нравится. Даже в школьные годы, даже в институте, Серёга никогда не курил сам. Только с Олегом. Говорил, мол, невкусно и неинтересно самому. Медленно выдыхая сигаретный дым, Серый прищуривается. На дне синих глаз пылает пламя, не предвещающее ничего хорошего. Сергей злится — и это заметно невооружённым взглядом, причем даже Олегу, чья проницательность стремится к нулю. — А что у нас на ужин, Олежа? — тон Серёги окрашен иронией, причину которой Волков не понимает. — Салат из помидоров с пармезаном и базиликом уже в холодильнике. Сейчас приготовлю пасту с морепро… — заметив, что Серый никак не реагирует, Олег решает озвучить беспроигрышный вариант:  — Пирог с лимонной карамелью уже в духовке! Взгляд Серого оживляется, окрашиваясь теплом, но едва он успевает раскрыть рот, чтобы сказать «спасибо», как на кухню с щебетом вваливается голый Птиц с полотенцем, сползающим с бёдер, которое тот тщетно пытается завязать снова. — Обожаю пирог с карамелью! — радостно сообщает Птиц, плюхаясь на диван рядом с Серым так, чтобы оказаться между ним и Олегом. Сергей возводит обречённый взгляд к потолку, размазывает акрил по щеке и, прикрывая глаза, выдыхает облако дыма. Олег молча забирает сигарету, затягивается и решает прислушаться к голосу здравого смысла. А здравый смысл нашёптывает Волкову нездоровые выводы. Например, что Серый тоже видит, а может, даже слышит пернатого. От этого Олег таращится в пространство бездумным взглядом, докуривает в одну тягу и начинает накрывать стол, пока Сергей медленно перебирается в угол дивана. — Ты покажешь, что получилось? — спрашивает Волк, без энтузиазма ковыряя вилкой в своей пасте. — У меня ещё ничего не готово, — Серёга топчет с аппетитом, пока пернатый молча сидит на краю дивана, облизывая Олега восхищённым взглядом. — Одну стену закончу — потом покажу, — обещает Серый, слизывает соус с верхней губы и кощунственно запивает пасту фантой. — Может, вина? — осторожно предлагает Олег. — Не хочу, — Волкову кажется, Разумовский дуется. Совершенно по-детски. И это было бы почти мило, если бы… Взрослый мужик, который начинает исполнять на ровном месте — совсем не мило. — Слушай, Серый, — делает ещё одну попытку Олег, — может, кино посмотрим? Какую-нибудь там «Магию лунного света»? — «Пилу», — жёстко выдыхает тот, вгрызаясь в ни в чём не повинный кусок салатного листа. Птиц вздрагивает и отползает подальше, с опаской поглядывая на Серёгу. — «Один плюс один»? — натянуто улыбается Олег, понимая: без шуток — Серый злится. Волку как-то, ну, вообще не нравится настроение Серёжи… — «Я плюю на ваши могилы», — не меняя тона, парирует Разумовский. Птиц отползает ещё дальше. — «Пятьдесят первых поцелуев»? — от натянутой лыбы у Волкова начинают ныть скулы. — «Мешок с костями», — глухо выдыхает Сергей, доедая салат. — Серый, с тобой всё хорошо? — решает уточнить Олег, ну, так, на всякий. — Мне кажется, ты чем-то немного… — пытается подобрать слово, но удаётся с трудом — диалектические затруднения такие затруднения… — Опечален? — Тебе кажется, — хмыкает Сергей. — «Пилу»? — Нет, — криво усмехаясь, качает головой Олег. — Тогда я в душ и спать, — отодвигая пустую тарелку, Серый решительно встаёт из-за стола. — Спасибо за ужин и спокойной ночи. Птица молча подскакивает, когда Серёжа уже где-то на средине лестницы, обнимает Олега, стискивая едва ли не до хруста, и понуро уползает за Разумовским. В ванной парко и душно. Вокруг сидящего в воде Серого расходится пёстрая рябь. Акрил от тела отмывается куда хуже, чем водоэмульсионка. Птиц мнётся около Разумовского и усаживается на бортик ванны, виновато глядя на него наивными янтарными глазёнами. — Прости меня, Тряпочка, — говорит пернатый так, будто единственная пострадавшая сторонам здесь — он, тоном «Я тебе какое плохое зло сделал? Говорила мне мама, что ты мне всю жизнь пересрёшь… А я отдал тебе свои лучшие годы!» — Утоплю, — крайне тихо выдыхает Серый, перехватывает его за крыло, и рвёт к себе. Птица трепыхается и верещит: — Нет! Я не хочу в мокрую воду! У меня перья! Тряпка! Серёжа! Стой! Брызги оседают на стены, вода выходит из берегов, на кафеле натекает лужа. Серый прижимает Птица лопатками к груди и очень спокойно, обманчиво ласково говорит: — Уясни для себя раз и навсегда, пернатый: Олег мой. Я твои выходки терпел долгие годы — почти полжизни. Я спокойно сносил любую херню, которую ты вытворял и говорил. Но учти: если ты попытаешься терроризировать Волкова, если попытаешься делать ему нервы, или — того хуже — лезть в штаны, я в стороне стоять и смиренно наблюдать за тобой не буду. Способ изгнать тебя я найду. Откуда ты там вылез? Из ада? Вот, обратно туда и изгоню. Не зли меня, пернатый. Не надо. Я не шучу, не угрожаю и не пугаю. Я просто предупреждаю тебя. А потом молча сделаю то, о чём предупредил. Не стоит испытывать моё терпение. — Ты пугаешь меня, Тряпочка, — выдыхает Птица, начиная ёрзать и моститься, и всё-таки гнездится на его груди. Серый запускает пальцы в рыжие волосы демона, поглаживает по затылку и перебирает пряди. — Когда дело касается Олега, я сам себя пугаю, — шепчет он, прикрывая глаза. — Птенчик, только давай не будем спать в ванне опять, — зевает Птица и прикрывает глаза следом за Серёгой. Всё-таки с Серёжей хорошо, когда он не орёт. Серёжа свой. Родной. Его тепло самое тёплое. Хотя Птице очень редко достаётся хоть толика. Они лениво выползают из ванны и гнездятся в измятой постели под тихий шелест дождя за окнами. Пернатый обнимают Разумовского, кутая в одеяло, и накрывает крылом. Вроде всё у них хорошо и спокойно примерно до половины второго ночи. Птица подскакивает первым, потому что Серёга мечется от кошмара, сминая простыню и глухо скуля. По бледному, усыпанному веснушками лицу Серёжи катятся слезы, мешаясь с проступаюшим холодным потом. Птиц пытается разбудить Серого, трясёт за плечи, зовёт, обнимает, но всё тщетно. Серёге снится огонь, какой-то пылающей кишлак, Олег в горчично-жёлтой форме, трассеры в небе, пыль и кровь на берцах, и пять багровых пятен, располагающихся по светлой ткани куртки Волкова на груди. У Серого руки по локти в крови, пальцы дрожат так, что не уцепиться за плечи. Он прижимает Олежу к груди и отказывается признавать, что тот не дышит. Трясёт, как в лихорадке. Над головой свистят пули. Где-то трещит пулемёт и грохочут взрывы. Кто-то орёт. Плачут дети. — Ты опоздал, — говорит Гром, одетый в такую же песочку, как на Олеге, присаживается на сухую обожжённую траву рядом, протягивает руку, закрывая Волкову глаза, выдыхает дым и передаёт Серёге сигарету, в которой на две затяжки. — Ты отпустил его? Теперь хорони. У Серого дрожат руки. Кожу мерзко стягивает от подсыхающей крови и бычок липнет к пальцам. Небо над головой горит от вспышек трассеров. На западе рыжеет от зарева. Разумовский всматривается в полыхающий кишлак, ищет среди языков пламени Птицу, и не находит. Ему страшно. Пернатого нигде нет. Тело Олега остывает в руках. Майор криво усмехается, глядя на них сверху вниз. От очередного раската грома Серёгу подкидывает на кровати, как от взрыва. Птица моментально сгребает его в объятия и прижимает к груди. — Сон, — шепчет пернатый на ухо, укачивая Серого, как ребёнка. — Просто сон, птенчик. Дыши. Это неправда. Ничего этого не было. Сергей запускает дрожащие пальцы во взъерошенные влажные волосы, сгибается пополам и старается отдышаться. Сердце заходится в груди. До дрожи хочется курить. Но сильнее, чем затянуться, хочется увидеть Волкова, почувствовать дыхание и сердцебиение, убедиться, что Олег живой. Ощущение остываещего мёртвого тела, прижатого к груди, не проходит. Серый до сих пор чувствует, как ткань штанов липнет к бёдрам, пропитываясь чужой кровью. Он мотает головой, пытаясь отогнать наваждение, сползает с кровати и на негнущихся ногах идёт по тёмному коридору в спальню Волкова. Птица трусит за ним и обеспокоенно кудахчет: — Серёжа, Серёженька, Тряпочка! Ну, ты хоть свет включи. Серёжа! Давай покурим! Давай водички хлебнём, Серёжа! Серёжа, может валидолу? Птенчик! Серый только отмахивается, стучит по лакированной поверхности двери и, не дожидаясь ответа, юркает в тёмную спальню Олега. — Серёг? — тот садится на постели и сонно трёт глаза. — Что такое? Опять кошмары? — Опять, — хрипло отзывается Разумовский, одёргивая мятую оранжевую футболку. — Я… Как бы… От очередного раската грома дрожат стёкла в оконных рамах, и Серёгу подкидывает на месте. Олег молча приподнимает край одеяла и выжидательно смотрит на Разумовского. Особого приглашения тому не надо. Он с готовностью ныряет в постель и смотрит на Волкова с такой благодарностью сквозь полумрак, что у Олега в груди щемит. Серёга ёрзает, мостится, устраивается удобнее, запуская руку под подушку, нащупывает там ствол и решает улечься иначе. Птица тоже укладывается рядом, обнимая Серого со спины. — Расскажешь, что снилось? — спрашивает Волков, не надеясь получить ответ. — Горы, — Серый подбирается ближе, жмётся к груди и утыкается ухом в черный трикотаж футболки — слушает ровное, спокойное сердцебиение Волкова. Оно и Разумовского успокаивает. — Ты в горах. Мёртвый. У меня на руках. Война. — Серый, ну… — начинает Олег, но тот его перебивает: — Я знаю. А ты это моему подсознанию объясни. Пять пуль. Грудь — как решето. Я помню, как тело в руках остывало. — Так, Серёга, прекрати, — решительно командует Волков, прижимая его теснее. — Я здесь — живой и тёплый. И остывать пока не планирую. Никаких больше гор и пустынь. Никакой войны. Отвоевал. Дыши. Водички принести? — Нет! — орёт Сергей, вцепляясь в его плечо мертвой хваткой; шрам начинает ныть. — Никуда не уходи! — Хорошо, хорошо, — приговаривает Волков, поглаживая Разумовского по взъерошенным волосам на затылке. — Всё. Успокоились. Я рядом и никуда не ухожу. — Курить хочется, — после недолгого молчания, сообщает Серый. — По жопе ему хочется, а не курить, — хрипло каркает Птица. — Спать тебе хочется, а не курить, — тяжело заключает Олег. — Давай. Два часа ночи. Закрывай глаза. Серый трогательно-доверчиво жмётся к Олегу, всхлипывает, и постепенно его дыхание выравнивается. Волков почти не дышит, боясь нарушить это шаткое равновесие. — Да дрыхнет он, Волче! — рисуя на плече Олега замысловатые иероглифы острым когтём, Птиц даже не пытается скрыть похоти в горящем золотистом взгляде. — Птенчик теперь до утра вырубился, — рокочет он приглушённо, прижимаясь к спине Серого. — А я… Накорми меня, Волче. Олег не понимает. Совершенно не осознаёт, почему это происходит с ним — вот же Серый! Он бережно прижимает его к груди, чувствует живое тепло и сердцебиение. Но волнующее покалывание от касаний того, кто сверлит его завораживающим взглядом удивительных янтарных глаз, он тоже чувствует. И отказывается признавать, что этот — второй Серый — глюк. Осторожно нависая над Разумовским, Олег притягивает его желтоглазую копию за затылок, и мучительно-медленно целует, вылизывая рот, дурея от глухих жарких стонов. Серёжа рвано всхлипывает во сне, приводя Олега в чувства, и Волков, оглаживая губами податливый отзывчивый рот Птицы, неторопливо разрывает поцелуй. — Перекусил немного? — тепло выдыхает Олег, лаская бархатным взглядом раскрасневшегося демона. — Тебе тоже нужно поспать. — Нам! Нам нужно поспать, Волче, — счастливо улыбается Птиц, поправляя сползшую простыню с плеча Серого. Птице до чёртиков нравится называть Олега серёжиным «Волче», а ещё до щекотки нравится вот это вот «нам». Сейчас, прижимаясь к Серому и заглядывая в тёплые глаза Олега, Птиц чувствует себя частью семьи — и это удивительное чувство. — Закрывай глаза. Я уложу тебя, — одними губами шепчет Волков, и Птиц выдыхает: — Как Серого? — в ответ — молчаливый кивок головы, но этого более, чем достаточно. Птица устраивается удобнее, прижимается щекой к тёплому плечу Серёжи, переплетает пальцы с Олегом, слушая, как выравнивается дыхание Волка, и честно пытается уснуть. За окнами бушует гроза. Сон не идёт. Демон ёрзает и кусает губы. Волков так аппетитно пахнет, а Тряпка такой тёплый. До рассвета ещё долго. Желудок сводит голодным спазмом. Птиц тяжело выдыхает, мнется ещё с минуту и решает рискнуть. Он бесшумно ныряет под ткань простыни с головой, ползёт вдоль изножья кровати, подбирается к ногам Олега и аккуратно ведёт когтём линию по ступне. Волков дрыгает ногой и не просыпается. Демон смелеет и наглеет моментально. С обольстительной улыбкой, сверкая янтарными глазами, он раздвигает ноги Олега, с нажимом оглаживая бёдра с внутренней стороны, легко царапает кожу, жмётся губами к артерии и рокочуще шепчет: — Олежа, я жрать хочу! Волков стонет, откидывает край простыни и подслеповато моргает, херово соображая спросонок. Серый ли, Птиц ли — ему чё, ещё сортировать их?.. Олег выворачивается из-под охуевшего демона, сонно сползает с постели и, почёсывая задницу сквозь ткань семейников с Дэдпулом, не открывая глаз, ползёт к двери. — Ну чё, идём, — выдыхает Волк, безудержно зевая, — я тебе картохи и оладушков поджарю… Охуевший Птиц так и остаётся, раскорячившись на коленях посреди кровати, хлопая ресницами и пытаясь понять, какого, собственно, хера. В какой момент что-то в его процессе соблазнения явно пошло не так?! Он стареет? Теряет хватку? Его больше не хотят? Какого хуя?! Волков в кухне начинает громыхать посудой, и это бесцеремонно отрывает Птицу от самокопания, возвращая в реальность. Серый стонет, переворачивается и шарит ладонью по тёплой простыне, на которой ещё минуту назад лежал Олег. И пернатый решает: «Какого, собственно, черта! Что за человеческие замашки? Надо просто наслаждаться жизнью, пока это возможно, получая удовольствие хотя бы от приятных мелочей!» Он весело улыбается, сверкая люминесцирующими глазами, трясёт Серого за плечи и орёт: — Проснись и пой, Тряпка! Картошка фри! Серёга стонет и сонно бурчит в подушку: — Заткнись и спи! Три часа ночи! Ты не ворон, блядь! Ты — сова-переросток! — принюхивается и садится в смятых простынях, пятерней зачёсывая к затылку отросшие пряди взъерошенных волос. Пахнет жареной картошкой, ванилином и яблоками. Желудок отзывается голодным урчанием, и Птиц вторит ему: — Идём пожрём! Серый плюхается на кухонный диван, тянет подол футболки на голые колени, посекундно зевает и сонно наблюдает, как Волков, обряженный в дурацкие трусы и чёрный фартук, будто снятый с трудовика-алкаша, курит над сковородкой и жарит оладьи в четвёртом часу утра, а пернатый бодро вьётся вокруг него, заглядывая через плечо. И до Разумовского странным образом доходит, что вот это — это и есть семья. И ему делается непривычно тепло от этой картины.