swan song

Не хочу напрасно тратить время, Я устал наблюдать за тем, как ярко пылает огонь. Не хочу напрасно тратить время, Нет больше сил смотреть на то, как волнуется море. The Neighbourhood — Tobacco sunburst

Один звонок не способен просто взять и вывернуть всё набекрень. Простой телефонный разговор не может спутать все карты или выбить воздух из лёгких, словно кто-то со всей дури дал ногой под дых. Так только в кино и бывает, когда главный герой, услышав по телефону нечто, ошеломившее его до глубины души, вскакивает с места, роняя что-нибудь на пол, и слова непременно застревают у него в горле, неспособные образовать осмысленное предложение. Что такого нужно услышать в реальной жизни, чтобы выдать подобную реакцию? Бомгю был уверен, что не существует в мире новости, способной оказать такой театральный эффект на своего адресата, разве что чья-то преждевременная кончина. Он не сомневался в этом, пока сам не получил такой звонок. То есть, до сегодняшнего дня.

***

Это утро было волнительным, даже слишком. С самого своего пробуждения Хюнин Кай не мог, как ни старался, унять мешающую здраво мыслить дрожь. Как так вышло, что кажущиеся чем-то вечным ежедневные репетиции вдруг были исчерпаны? Репетиционная была безопасным местом, она прощала все ошибки и давала бесконечное количество попыток и вторых шансов, но позавчера Goldlife отрепетировали свой номер в последний раз, а завтра Кай уже будет в девяти с половиной тысячах километров отсюда, в другой стране и другом часовом поясе. Уму непостижимо. Кай не хотел солировать, не хотел двойной ответственности. Клавиши — вот его ответственность в подавляющем большинстве случаев, но уход Бомгю просто не оставлял больше выбора. Отсюда вытекала ещё одна причина, по которой Хюнин Кай чувствовал себя паршиво — он не хотел быть единственным возможным запасным вариантом, не хотел быть живым воплощением фразы «Лучше так, чем вообще никак», но ему придётся. Номер был отрепетирован бесчисленное количество раз, но недостатков всё ещё оставалось непозволительно много: сломленный дух команды, отсутствие былого огня в лице одного когда-то патлатого гитариста, который толкал их вперёд, будто вечный двигатель. Бесконечные ошибки Ингука. Каждый думал об этом, но боялся сказать вслух, и тем не менее, шлейф неозвученных мыслей постоянно витал в воздухе. Хюнин Кай хотел верить, что новенький действительно стал намного лучше, но слово «намного» было здесь явно лишним. Ингук действительно делал успехи, но этого всё ещё было недостаточно, только вот сейчас не оставалось больше ничего, кроме того, чтобы смириться с тем, что есть, и постараться выжать из этого максимум. Однако сильнее всего Кая волновал он сам. Он никогда не хотел, чтобы эта песня была его, не просил, чтобы именно его голос воплощал нацарапанный на бумаге аккуратным почерком Бомгю текст. Всё это легло на плечи слишком неожиданно, было решено чересчур быстро, без права выбора. Возможно, поэтому кружка утреннего кофе с позвякивающей внутри чайной ложкой тряслась в дрожащей ладони, а в груди будто образовалась чёрная воронка, засасывающая в себя все положительные эмоции и приятное предвкушение, оставляя лишь ядовитый, стелющийся густым туманом мандраж. Кай иначе представлял себе этот день. Лучи солнца должны были врываться в комнату через окно, на душе — приятное щекочущее волнение, на лице мамы — добрая улыбка. Но всё оказалось совсем не так, солнце скрывалось за облаками, и мама не улыбалась. Она так и не захотела смириться с направлением музыки, которое выбрал её сын, и за всё утро не сказала Каю не слова, несмотря на то, что они ходили мимо друг друга множество раз и бок о бок занимались своими утренними делами. Мама делала вид, что его здесь нет. — Она остынет, вот увидишь, — тихонько сказала Бахи, которая обладала удивительной способностью незаметно подкрадываться со спины — Кай привык к этому настолько, что давно перестал вздрагивать от неожиданности. Он оторвался от очередного пересчёта вещей в своём уже со вчерашнего вечера собранном чемодане (он ничего не должен забыть!) и обернулся. Сестра стояла, виновато улыбаясь и подпирая плечом дверной косяк. — Мне жаль, что я и Леа не сможем полететь, билеты зря пропадут… — Не надо, — махнул рукой Кай, слыша это уже не в первый раз. — Я не хочу, чтобы вы тоже ссорились с мамой. Знаю, она хочет как лучше, поэтому просто не говорите с ней обо мне, ладно? Не напоминайте. Сёстры не переставали твердить, что мама одумается, как только Кай добьётся головокружительного успеха со своей группой, а он просто улыбался им и согласно кивал. Страшно было признаться даже самому себе, что никакого головокружительного успеха может и не быть, что шанс слишком мал. Но он продолжал улыбаться и сейчас тоже, когда Бахи, немного поколебавшись, слабо кивнула и исчезла за дверью своей комнаты. Главное — не показывать, насколько тяжело сейчас у Кая на сердце, и всем остальным будет хотя бы немного спокойнее — проверенная годами стратегия, но как же тяжело было её придерживаться. В такси до аэропорта его сажали трое — папа и две сестры — Кай так думал. Но лицо матери, мелькнувшее в окне, когда машина уже тронулась с места, ему точно не померещилось. А ещё ему не показалось, что к рюкзаку вновь оказался пристёгнут его любимый брелок с плюшевым пингвинёнком, который Кай давно уже снял, запачкав его по неосторожности и всё время забывая постирать. Сейчас на нём не оказалось ни пятнышка. Кая до такси провожали четверо, и от этой мысли груз на душе словно стал вдруг в два раза легче.

***

Джемин не торопился. Родители, казалось, были взволнованы куда больше, чем он сам: вскочили ни свет ни заря, сновали по дома туда-сюда, гремели на кухне. Но так только казалось. Потому что Джемин волновался не меньше. И тем не менее, он хотел, чтобы утро перед вылетом прошло размеренно, хотел не спеша выпить чаю, стоя у окна и наблюдая за тем, как ветер колышет листву, потом в последний раз проверить, всё ли положил в чемодан, и принять прохладный душ. В тишине. Но на кухне его встретил пронзительный свист чайника, треск масла на сковороде, запах оладий и суетящаяся вокруг мама. Ладно, в принципе, это тоже довольно неплохо. — Как настрой, сынок? — поинтересовался появившийся на кухне вслед за Джемином папа и по-отечески потрепал его по плечу. — Страшно? — Нет, конечно, — Джемин притворно закатил глаза, просто потому что не умел вести себя по-другому, но страшно ему было, ещё как. Он знал, что блестяще справится со своей задачей, но чужие ошибки были вне его контроля, и это напрягало больше всего. Не то чтобы Джемина раньше посещали подобные сомнения, но с тех пор, как всё изменилось, его уверенность в успехе слабела с каждым днём — слишком много нового, слишком много возможных погрешностей. Самым простым способом хоть немного избавиться от напряжения было обрушить гору претензий на Бомгю, слепо винить его абсолютно во всём. Но Джемину это никогда не казалось правильным, Бомгю, скорее всего, и сам прекрасно справлялся с самобичеванием и возложением всей ответственности на свои плечи. В конце концов, каждый должен отвечать сам за себя. Завтрак был далёк от тихого и размеренного, потому что отец вновь решил рассказать о своей молодости и довольно успешной когда-то музыкальной группе, в которой он был единственным и незаменимым барабанщиком. Джемин знал все эти истории наизусть с детства, но слушал всё равно — больше с уважением, чем с интересом: в конце концов, именно отцу он был обязан всем своим навыкам. Мама не упускала возможности опровергнуть некоторые детали из отцовских рассказов, а Джемин наблюдал за их ставшими такими привычными лёгкими спорами, пряча улыбку в кружке с чаем. Нет, всё-таки, это было идеальное утро. Прежде чем уехать в аэропорт, Джемин смазано попрощался с родителями — в конце концов, они прилетят вслед за ним в Лос-Анджелес через несколько дней, уже к самому фестивалю, что щедро добавляло ответственности и новых переживаний. Вдруг это будет полный провал? Не хотелось бы, чтобы родители видели, как их сын со своей группой позорится на несколько десятков тысяч человек. Джемин на полном серьёзе долгое время думал о том, чтобы не говорить им, куда на самом деле он собирается пропасть на целую неделю, но очень скоро понял, что это не выход — от родителей ничего не скрыть. Зная себя, Джемин случайно проболтался бы им обо всём за завтраком, или по глупости оставил бы билет на самолёт где-нибудь на видном месте. Бесполезно. Сердце ухало под рёбрами, ощущение близости дня, к которому они готовились столько времени, накрыло снежной лавиной. Надо как-то успокоиться, взять себя в руки, но никак не выходило — виски продолжали потеть, а пальцы — нервно теребить края рубашки всю дорогу до аэропорта. Тихо, тихо. Джемин ведь ждал этого так долго, так хотел, стремился. Нужно просто сделать глубокий вдох и закрыть глаза, а потом вспомнить свою партию на барабанах, то, как ритм импульсом отзывается во всём теле. Руки принялись имитировать игру прямо в воздухе, повторяя каждое заученное движение, а сердце будто стало биться немного ровнее, тише. «На сцене будет так же», — думал он. Стоит только начать играть, и волнение сразу отступит, как и всегда. Так ли важно чего-то добиться там, в этих чужих незнакомых землях, забывая об истинной сути музыки — удовольствии? Наверное, уже нет. Джемин просто сделает всё, что от него зависит и получит кайф, а всё остальное — второстепенно.

***

Сегодня Ингук ощутил на вкус, что такое настоящая паника. Буквально. Его била нервная дрожь, даже зубы чуть ли не стучали друг от друга, и каким-то немыслимым образом, слишком торопливо пережёвывая почему-то совершенно безвкусный завтрак, Ингук умудрился довольно сильно прикусить язык. Привкус крови теперь преследовал его всё утро абсолютно во всём — в последнем кусочке яичницы, в торопливых глотках терпкого кофе, в зубной пасте. Не надо было соглашаться при первом же упоминании о деньгах. С чего Ингук взял, что они вообще смогут получить хоть копейку, с чего взял, что смогут выиграть? Но круговорот ноликов затуманил его разум, желание блеснуть своей игрой на гитаре заставило забыть напрочь о существовании здравого смысла. Гордыня всегда была сильнее, и этот раз — не исключение. Каково же было удивление Ингука, когда он выяснил, что его игра по сравнению с навыками остальных участников группы — чистой воды детский сад. Друзья надоели со своими расспросами: как Ингук им скажет, что это всё было огромной ошибкой, о которой он тысячу раз успел пожалеть? Он всем только мешает. Брату приходилось врать, что билеты на фестиваль уже все раскуплены, а бесплатные участникам не раздают, чтобы тот бросил все мысли о полёте вслед за Ингуком в Лос-Анджелес — это было бы уже слишком. Скорее бы просто всё это закончилось.

***

— Ты всё взял? Точно? — Субин ходил за Ёнджуном хвостиком всё это бесконечное утро. Он вызвался приехать, чтобы помочь со сборами, но, если честно, вообще не помогал, а только мешал Ёнджуну сосредоточиться. — А бас… — Она уже в футляре и ждёт меня у двери в коридоре, — перебил его Ёнджун, резко затормозив и обернувшись к Субину лицом, заставляя того охнуть от неожиданности. — Ну ты чего, в самом деле? Я скорее чемодан забуду, чем мою бас-гитару. — Точно. — Субин потёр затылок, неловко посмеиваясь. — Глупый вопрос, да? Нервы, нервы, нервы. Когда они кончатся? Если именно так чувствовал себя Бомгю в последние месяцы его нахождения в группе, то ничего удивительного в том, что он в итоге опустил руки. У Ёнджуна они как-то сами по себе медленно опускались, только теперь поздно сдаваться: если он сделает это сейчас, то вся та разваливающаяся махина, весь тот механизм, который Ёнджуну еле удавалось удержать в рабочем состоянии, свалится ему прямо на голову и задавит насмерть. А вдобавок и всех остальных, кто к этому механизму причастен. Ёнджун не находил себе места, был на взводе, и ему не хотелось, чтобы Субин сейчас видел его таким, не хотелось срываться в его присутствии. Младший пытался сделать как лучше, он помогал… В своей манере. Только вот эта манера сейчас была не самой эффективной в борьбе с нервозностью Ёнджуна. Хотя если честно, то ему ничего сейчас не могло помочь. Не было ни дня, когда ему не хотелось счесать кулаки об стену от досады, что словно удушающий газ расползалась по всему телу. — Я уже запутался, зачем продолжаю всё это делать. — В груди что-то в конце концов лопнуло как воздушный шарик. Ёнджун устало опустился прямо на чемодан, наблюдая за тем, как Субин садится возле него на корточки и сжимает губы в тонкую линию. Удивительно, но с ним было не страшно и не стыдно делиться сомнениями, не хотелось строить из себя непонятно кого, да и толку не было — Субин всё равно всегда смотрел словно насквозь. — Весь смысл просто взял и растворился. Субин шумно вздохнул и ладонью взъерошил волосы, низко наклоняя голову и открывая вид на собственную макушку, а когда вновь поднял взгляд, глаза его сочились теплом и жидким золотом. — Разве? — спросил Субин так просто и вместе с тем обезоруживающе, что Ёнджуна эта непосредственность поразила до глубины души. — И куда же он делся? Смысл. Ёнджун задумался, подыскивая подходящие слова, но почти сразу понял: он совсем не знал, что ответить, как описать и сформулировать происходящее у него в голове. Всё стало так запутано, что Ёнджун перестал понимать, где заканчиваются его переживания и начинаются чужие, всё смешалось воедино, сплелось. Желания стали общими, ответственность — тоже, и лишь одна потерянная деталь не давала всей этой системе работать как надо, не позволяла кругу замкнуться. И Ёнджун всё не мог перестать думать об этом. Это не давало покоя как ноющая боль в руке — недостаточно сильная, чтобы вызвать серьёзные муки, но навязчивая настолько, что никогда не позволяет о себе забыть. Омерзительное чувство. Субин был прав, смысл никуда не исчез — у Ёнджуна всё ещё были люди, с которыми хотелось совершать великие дела, у него был он сам, в конце концов. Но Бомгю, чёртов Бомгю… Всегда он. Ёнджун тоже был причастен к случившейся катастрофе, как минимум потому, что не сделал ничего, чтобы её остановить. Идиотская вспыльчивость не позволяла ему вести себя так, как было бы правильно, оставляя в конце лишь горечь сожаления и тысячу мыслей со словом «Если» и сослагательной частицей «бы». — В этом учебном году, — заговорил Субин, возвращая Ёнджуна из петляющих коридоров раздумий обратно в реальность, — я встретил столько хороших людей. Хороших, но очень сложных, с большими мечтами. — Ёнджун слушал с улыбкой, не понимая, к чему он ведёт и собираясь добавить, что люди с большими мечтами простыми не бывают, но Субин ещё не закончил: — А знаешь, чего хочу я? Ёнджун лишь отрицательно помотал головой, отчётливо видя во взгляде Субина до боли знакомую искру, которую ни за что и ни с чем не спутает: такие же зажигались в его собственных глазах на сцене, такие же он замечал на дне джеминовых зрачков, по краям радужки Кая, между ресницами Бомгю и в самой глубине глаз Тэхёна. Безумные, шальные искры, способные осветить ночь или же сжечь всё дотла. — Когда-нибудь я стану известным журналистом и напишу о гремящем успехе этих самых людей статью в крупном журнале. Может, даже возьму у них интервью, — решительно выдал Субин, и в его голосе не прозвучало ни единой нотки сомнения в собственных словах. Ёнджун их внимательно высматривал в выражении его лица, искал, но, к своему удивлению, не нашёл. Либо Субин был очень хорошим актёром, либо действительно так сильно верил в себя, в Ёнджуна и всех остальных. Верил совершенно безусловно и твёрдо. — Вот такая у меня мечта. Как думаешь, осуществима? Ёнджун мог отшутиться, мог отмахнуться или соврать, но серьёзность Субина была не поддельной. Их глаза находились на одном уровне, близко-близко, и Ёнджун никак не мог соврать, только не сейчас, когда Субин мягко проникал в самые недостижимые глубины его души. Поэтому Ёнджун сказал чистую правду: — Вероятность очень мала. — По лицу против его воли расползалась живая, азартная улыбка — та самая, о которой уже давным-давно позабыли губы. — Но она есть. Субин отзеркалил его улыбку, наклоняясь ещё ближе, и невесомо опустил тёплые ладони на ёнджуновы колени. — И всегда будет, — шепнул он, кивая головой в знак уверенности в собственных словах, а Ёнджун кивнул в ответ, потому что понимал: Субин прав. Впрочем, как и всегда. В это мгновенье Ёнджун ещё не знал, что через два дня земля под ногами обвалится в пустоту, лишая его твёрдой опоры. Садясь сегодня в самолёт и обнимая на прощание Субина, который прилетит в Лос-Анджелес сразу, как только сдаст последний экзамен, Ёнджун не подозревал, что совсем скоро его ждёт встряска пожёстче всякой турбулентности. А пока он лишь пытался уснуть в самолёте под непрекращающийся плач чьего-то ребёнка и ворчал на Ингука, чьей нервозностью провоняло всё пространство вокруг. Кай и Джемин давным давно спали как младенцы. Впереди долгий перелёт, регистрация в отеле, номера в котором забронировали для них организаторы фестиваля и несколько прогонов программы уже на сцене. Выступление. Ёнджуна пробирало до самых костей от ощущения близости события, к которому они готовились целый год — в это было невероятно трудно поверить, невозможно было смириться, что через пару дней всё закончится, и финал неумолимо настанет независимо от того, каким он окажется. Лихорадочное, сводящее с ума чувство. Бомгю хотел бы его испытать, Ёнджун знал это, но бывший солист выбрал закрыть глаза, заткнуть в уши и, забившись в угол, просто переждать. Как бы Ёнджун ни хотел разозлиться и осудить его, он больше не мог. Оставалось только принять, и Ёнджун принимал, честно. Но отпустить никогда не сможет.

***

Бомгю бросил взгляд на часы — половина девятого. Еле-еле он подавил зевок, мечтая лишь о том, как поскорее оказаться дома и встретиться головой с подушкой — так, наверное, думал каждый, кто видел его, сидящего в полумраке и сонно перебирающего бумаги. Однако скользя по ним размытым взглядом, он на самом деле думал далеко не о доме и не о подушке, его мысли были заняты совсем другим. Вчера он благополучно закрыл сессию и вместо того, чтобы дать себе заслуженный отдых, прямо с экзамена отправился на стажировку, попутно подыскивая варианты побега из этой петли, которую он сам же у себя на шее и затянул. Стоило ли ему… Собрать новую группу? Чёрт, да нет же, нет, конечно, что за бред? Бомгю в ловушке, его сердце целиком и полностью принадлежит Goldlife, и ему уже никак не вернуться туда, где он добровольно и жертвенно оставил частичку своей души, а Тэхёна он сейчас не мог и не смел ни о чём просить. Но Бомгю не выносил уже просто сидеть на месте! У этой головоломки, казалось, не было решения — ни правильного, ни ошибочного. Вообще никакого. Почти все тараканы из души были вытравлены шоковой терапией, через которую Бомгю заставлял себя проходить последние месяцы, красная пелена спала с глаз, разум был приведён в относительный порядок. А мосты за спиной уже сожжены, обратно никак не вернуться, разве что отрастить крылья и перелететь через пропасть. Телефон зажужжал в кармане, и Бомгю с энтузиазмом потянулся за ним рукой — даже если это окажется какой-нибудь спам-звонок, во время которого Бомгю будут пытаться втюхать кредитную карту, он будет и этому рад — хотя бы что-то ненадолго избавит его от одиночества в этой бетонной многоэтажной тюрьме. Но это был не спам-звонок. Скорее, что-то более близкое по своей сути к смертельному файлу. — Да? — совершенно не своим голосом ответил Бомгю, не понимая, что могло понадобиться от него Ёнджуну в… Сколько там сейчас времени в Лос-Анджелесе? Где-то четыре утра. Да им бы всем сейчас спать непробудным сном, набираться сил перед завтрашним выступлением. — Что такое, нервишки шалят? — шкодливо усмехнулся Бомгю, всецело осознавая, какую реакцию его провокации могут вызвать у Ёнджуна, а особенно когда он на взводе и звонит с другого конца света. Но вместо ругани из трубки донеслось лишь приглушённое, сдавленное: — Ты где? Бомгю глупо моргнул, вновь зачем-то уставившись на часы, чьё тиканье в тишине звучало почти оглушительно и, казалось, молотком гудело прямо в мозгу. Бомгю чувствовал себя сломанным роботом, не способным обработать даже самую примитивную команду. В смысле, где он? Ему казалось, что это было довольно-таки очевидно. — Я тут, в папиной компании, — серьёзно нахмурившись, ответил он, будто это не было и так понятно. — Где же мне ещё быть? — Вот как, — тяжело вздохнул Ёнджун. В голосе его отчётливо слышались горькие, обречённые нотки, и Бомгю они совсем не нравились. — То есть, трусость и слабость всё же взяли первенство. Бомгю хотел было с ним поспорить, и уже даже открыл рот, чтобы сказать что-то колкое, а потом понял, что и спорить-то не с чем. К тому же, Ёнджун вовсе не звучал как-то сердито или насмешливо, скорее устало и всепринимающе. Это было второе наблюдение, которое насторожило Бомгю. А третье, уже скорее не наблюдение, а голый факт, прозвучало следом и пулей прошиб дыру у Бомгю в черепе: — Мы в жопе. У нас нет электро-гитариста. Мы не выступаем. Пауза длиною в вечность, за время которой из Бомгю словно кто-то залпом высосал всю душу. Чёрт, нет, нет, нет, пожалуйста, только не это. Бомгю резко вскочил с места, роняя на пол кучу бумаг и продолжая бегло, даже как-то маниакально поглядывать на часы всё чаще и чаще. Пальцы до побеления костяшек вцепились в край стола. — Как? В смысле? Что стряслось? — зачастил Бомгю, жадно желая получить все ответы. В идеале — сразу. Не понимая, что могло так резко поменяться, да ещё и в сторону наихудшего из всех возможных исходов! — Ингук не выдержал даже грёбанной генеральной репетиции, его полощет в туалете всю ночь и вряд ли завтра станет лучше. — Ёнджун говорил это с леденящим душу спокойствием, словно ничего не чувствовал по этому поводу или же уже выгорел настолько, что сил на эмоции просто не осталось. Голос его хрипел и то и дело пропадал — сорвал. Бомгю с силой вдавил пальцы в собственные сомкнутые веки и не верил, просто не верил, что конец будет именно таким. — Не знаю, что случилось. Может, нервы, может, смена часового пояса так его подкосила, хотя, скорее всего — всё вместе. В любом случае, его нельзя выпускать на сцену, это будет катастрофа. От безысходности мы сделали ставку на неправильного человека. — Так, хорошо, хорошо, — бормотал Бомгю, хотя хорошего, конечно, было мало. Говорил он сейчас скорее сам с собой, чем с кем-то ещё. Он не просто усложнил жизнь своим товарищам, он вообще всё испортил, лишил даже шанса проявить себя, не говоря уже о победе. И раз он напортачил, ему же это и исправлять. — Не может быть, что нет совсем никакого выхода. — Какой выход? У нас брешь в составе, ало! — в конце концов взорвался Ёнджун, напоминая о том, что он всё тот же, что и прежде. — Та, которую ничем не закрыть! Даже если я каким-то чудом найду добровольца на место Ингука в незнакомом городе и заставлю его за ночь выучить все партии, мы уже дисквалифицированы! Состав не соответствует заявленному, это всё, Бомгю, самое дно. Уже ничего не сделать. Да нет же, нет! Бомгю взглянул на часы снова, в этот раз чётко фиксируя взгляд на часовой стрелке, которая практически добралась до цифры «девять». Сердце застучало как сумасшедшее, в горле пересохло, на всякие бумажки и статистику стало всё равно в одночасье. Абсолютно, глубочайше плевать. — Не смей говорить, что ничего нельзя сделать, — жёстко и разочарованно отрезал Бомгю, чувствуя, как спирает дыхание от родившейся в голове идеи. — Вы выйдете и сыграете, даже если тебе самому придётся одной рукой играть на электро-гитаре, а второй — на басу. Понял? Ёнджун шумно набрал воздуха, наверняка, чтобы ответить что-то протестующее, но Бомгю не позволил ему даже пикнуть: — Приходите на фестиваль, будьте там несмотря ни на что. Всё ясно? Я не шучу. Только попробуй меня ослушаться. — Если у тебя есть идеи, то говори сразу, — нетерпеливо прошипел Ёнджун, а на фоне послышались возбуждённые голоса, принадлежащие, должно быть, Джемину и Каю. — Только одна. — Бомгю замер на мгновение, всего на мгновение, закрыв глаза и глубоко вдохнув воздух в лёгкие. Он хотел запомнить каждую мельчайшую подробность, каждую эмоцию, наполнявшую этот миг. Миг, в который у него, наконец, полностью развязались руки. — И эта идея включает в себя сборы в рекордные сроки и долгий, утомительный перелёт. Ёнджун поражённо выдохнул, а Кай и Джемин, которые, скорее всего, слушали разговор где-то рядом, принялись голосить и хлопать в ладоши на фоне, как сумасшедшие. Тиканье настенных часов перестало казаться Бомгю таким громким, и он, смазано попрощавшись, сбросил трубку, принявшись высчитывать, сколько у него ещё есть времени. Впритык, но ему хватит. Ёнджун забыл, что у Бомгю нет тормозов, когда дело касается музыки. Команды. Его, Бомгю, команды! Шлагбаум вновь поднят, терять нечего, их дисквалифицируют в любом случае, если Ингук не выйдет на сцену. Однако пока организаторы поймут, что вместо него выступает совсем другой человек, Goldlife успеют ухватить свою минуту славы. Тогда чего мелочиться, чего бояться? Правил больше нет, оковы спали, а это значит, что путь снова расчищен. Бомгю никогда ещё не было так плевать. Плевать на то, где он находится, сколько всего ему ещё нужно сделать в отцовской компании, сколько денег отвалить за билет на самолёт, купленный в последний момент. Плевать на то, что потом будет с его жизнью и что скажет отец. Наконец-то, наконец-то ему стало всё это неважно. Красный свет со щелчком, подобным по своей громкости взрыву, сменился на зелёный, а Бомгю словно только этого и ждал. Тело среагировало быстрее, чем мозг успел разобраться в том, что вообще происходит, руки сами собой схватили сумку, а пальцы параллельно вызывали такси до дома. Однажды Тэхён сказал: «Это твоя песня, так пой»! Когда Бомгю услышал эти слова, они показались ему злыми, приправленными осуждением и презрением, но теперь, пройдя через все круги ада и тысячу этапов рефлексии, он, наконец, понял их настоящий смысл. Сейчас слова Тэхёна казались ему вдохновляющими. Это был не упрёк, это была мотивация: «Поверь уже наконец в себя и покажи всем, что ты создал», — вот как можно было расшифровать их. И Бомгю покажет. Назло и вопреки. Он всё понял, он усвоил урок. Ему не нужен никто другой, чтобы воплощать его творчество, — для этого хватит и самого Бомгю. Он достаточно хорош, ему не нужен чужой волшебный голос, и он достоин сам петь свои песни. Все дороги снова открыты, Бомгю увидел их как на ладони — такими чёткими, какими не видел их с момента предательства матери и помутнения разума отца — уже много лет. Билеты на рейс Бомгю купил сидя в такси, которое раза в два быстрее обычного домчало его до дома, благодаря природному таланту Бомгю действовать на нервы и настойчиво подгонять людей. Ему было плевать, что брать с собой, главное гитару взять, а вот Тэхён, чей дом был следующим пунктом назначения в маршруте Бомгю, был больше похож на тот тип людей, которые ответственно подходят к сборам. Именно поэтому Бомгю позаботился о том, чтобы отправить ему сообщение с кратким изложением ситуации и призывом быть полностью готовым к его приезду. Тэхён сообщение прочитал почти сразу же, но оставил его без ответа. И что, даже никаких гневных звонков не будет? Подозрительно. Как бы то ни было, Бомгю был твёрдо настроен взять Тэхёна с собой, даже если придётся похитить его силой. Потому что тогда, только тогда всё наконец-то окажется на своих местах. Пусть не так, как Бомгю себе представлял, пусть. И всё же, ничего похожего он ни разу ещё не испытывал, и это чувство ему хотелось продлить, насколько это было возможно.