расскажи всем об утре, когда сгорел август

— я красивый, — сказал урод и заплакал… — а я урод, — сказал другой урод и засмеялся… ночь продолжалась. м. петросян, «дом в котором»

Нашатырным спиртом и горестью пропахли потерянные воспоминания, белейшей чистотой постельного белья и близостью смерти омрачились юношеские годы. Отчаянием сменялась радость, и возгласы казались больше похожи на стоны умирающего, чем на торжественное ликование. Никакие мольбы не даровали небесное благословение, не выпросить и исповедью у них прощения. Даже дышать больно. Скованность в груди, будто ребра втыкаются в легкие, не позволяет Бан Чану шелохнуться. Он жмурится, режется о яркий свет в палате, и наконец по-настоящему просыпается. Растирает лицо ладонями, задыхаясь. Все еще пытается вспомнить, что произошло. Кости готовы треснуть от напряжения, и сердце лопнуть от всепоглощающего страха. Сощурясь снова, Бан Чан видит иллюзию: Сынмин, про которого давно можно было забыть из-за постоянного его пребывания где-то вне реальности, подает признаки жизни: удобно устроившись на кровати строчит что-то в толстой тетради цветными ручками, подчеркивает и дорисовывает. А потом совершенно невозмутимо спрашивает, оторвавшись от конспектирования: — И давно ты живешь со мной? Странно, Бан Чану не кажется вопрос от внезапно воскресшего сокамерника неуместным. За долгие дни в клинике он успел привыкнуть к истерикам в коридорах, плачу за стенами по ночам, шепоту под кроватью и бессмысленным, коротким разговорам. Выучил даже главное правило: никому нельзя верить — себе хуже будет. — Неделю, может быть, — наручные часы подтверждают правоту. — Почему ты тут оказался? Начинается очередной допрос, похожий на десятки от врачей и других пациентов. Но врать нет смысла: Бан Чан и сам ничего не знает. — Не помню. Но, честно говоря, уже хочу выписаться. Усмехнувшись, Сынмин закрывает тетрадь и с нездоровой жестокостью пугает Бан Чана взглядом: — Тебя не отпустят. По тебе это видно. Бан Чан задумывается и ничего не отвечает. Восприятие вновь притупляется на несколько минут, словно наступает затянувшийся микросон — так действуют нейролептики. Но выходить из этого состояния совсем не хочется. Сынмин, пошатнувшись, встает с постели, прибирается для вида и открывает окно на проветривание. Комнату окутывает прохлада. — Пойдешь на завтрак? — бросает невзначай. А Бан Чан кивает, хотя и не особо голоден. Коридор пронизывает тошнотворный, затхлый запах еды из столовой. Душно от скопления пациентов и врачей только в эти часы приема пищи. Как по тоннелю они протискиваются, толкаются, жмутся к голым стенам, чтобы получить заветную порцию подостывшей манной каши с ломтиком хлеба и скупым срезом сыра. Неприятно поскуливает желудок в предвкушении. В столовой так же тесно, и периодически кто-нибудь заденет, пошатнет стол, за которым устроились Сынмин и Бан Чан, а потом даже не бросит извинений. Клеенка липнет к локтям, будто ее не протирают, и столовые приборы у некоторых, особо опасных, пациентов цепочками прикручены к подставкам: даже ложки можно заточить в желании раскромсать чужую кожу. — Рассказать тебе больше про это место? — предлагает Сынмин, качая лениво голенями в длинных, скатанных у лодыжек носках, надетых под серые больничные тапки. Не дождавшись ответа, тычет точно в мальчишку, которого Бан Чан «нашел» и «спас» несколько дней назад. Он, как и тогда, длинноногий, костлявый и спаянный, выглядит по-детски непринужденным. — Гляди, это Хенджин. Истеричка еще та. А с ним еще двое — тоже интересные личности. «Еще двое» — парнишки старшего школьного возраста. До скрипа в зубах ярко разодетые и громкие в речах. Хенджин невероятно гармонично подходит к их дуэту. — Что с ними не так? — Вкратце, слева — Джисон, справа — Феликс, они поступили сюда три-четыре месяца назад, и они «видят». — Видят? Сынмин замирает, чтобы посмотреть на Бан Чана так, будто он прописную истину не знает. — Видят галлюцинации, поэтому станут тут завсегдатаями. Словно подслушав разговор, Феликс оглядывается со сдержанностью, ловит взгляд Сынмина, Бан Чана и исчезает в толпе. Не остается и следа от пестрой троицы, потому что через несколько секунд Хенджин уже появляется совсем рядом. По-глупому мнется и оглядывается, не решаясь начать говорить, пока наконец не выходит вперед: — Можно к вам? Там совсем не осталось свободных мест… Недовольно закатывает глаза Сынмин на просьбу, а Бан Чан просто не может отказать. Обменявшись приветствием, в неловкой тишине они ожидают раздачу, поочередно зевая, пока он недосыпа перед глазами все плывет. Заходят в последнюю очередь врачи, а с ними те, кто находится под их постоянным надзором. Среди них оказывается и Со Чанбин, с которым, словно агрессивная собака на поводке, плетется устало пациент. — Вы знаете кто это? — решает разбавить робость Бан Чан. — Стыдно не знать, — вступается Сынмин. — Ли Минхо известен тем, что недавно выбил окно собственной палаты и попытался сбежать. Самый сложный пациент нашего врача. — Понятно, — говорит Бан Чан под услужливое молчание, и для Хенджина поясняет: — Я тут недавно: практически ничего не знаю. — Это нормально, — кивает Хенджин. — Когда я только пришел — не в первый раз, но все же, — думал, что Ян Чонин — один из нас. Чонин, если что, это тот, что сейчас с Чанбином ошивается. — Он не пациент? — Представь себе, младший медбрат со скверным характером! Считается здесь одним из двух помощников Чанбина. Пренебрежительный, угрюмый, скупой на эмоции — семнадцатилетний враченок — такова его характеристика, — отшучивается Хенджин, театрально украшая слова рожицами. — И да, «пациент» звучит довольно грубо. Называй всех вокруг просто жильцами. Не переживай: мы здесь еще надолго — свыкнемся, приручимся, привяжемся. Меня можешь звать просто по имени: Хенджином, без формальностей. — Спасибо?.. — уклончиво отвечает Бан Чан под шум раздачи. — Я Бан Чан. — Так официально? — смеется Хенджин. — Так будет проще. Игнорирует всеобщее смятение только Сынмин. И его можно понять: известной в узких кругах личности неприемлемо утруждать себя бессмысленными наречениями. Немного поколупав принесенную на подносе совсем не аппетитно выглядящую скользкую кашу, размазанную по тарелке, Хенджин подпирает щеку ладонью и вновь заводит разговор: — Не сочти за невежество, но почему ты сюда попал? Выглядишь слишком обычным и нормальным. Вновь этот ненавистный допрос! — Не знаю: не помню ничего. Наверное, переутомление, — вздыхает Бан Чан, выбрасывая привычную отмазку. И находит во взгляде Хенджина долгожданное сочувствие. — Бывает, — и похлопывает по плечу. — Тут каждый со своими особенностями, и это абсолютно нормально. Например, я не умею естественно проявлять эмоции: выходит наигранно и вычурно. И остальных это не то что бы заботит. Потому что таких, как я, еще с десяток наберется в стенах нашего временного пристанища. А знаком я со многими, поверь. — Учту, — соглашается Бан Чан. Ему такой странный и притягательный Хенджин симпатизирует намного больше холодного и мрачного Сынмина, и верить и внимать каждому его слову хочется беззаветно, словно рассказчику несуразной трагикомедии. — Как давно ты тут находишься? — Если считать с первого попадания, то два с половиной года. Не пугайся, это еще немного. У меня была знакомая, которая провела тут девять лет — с двенадцати и до совершеннолетия. — Никакая она тебе не знакомая! — подскакивает внезапно с места Сынмин, с подавленной агрессией забирая обеденные принадлежности, гремит посудой, чтобы заглушить речь. — Ты тринадцать лет назад еще под стол пешком ходил — не выдумывай чушь! Хенджин только усмехается ему вслед, а затем снова обращается к Бан Чану, как будто ничего не произошло: — С ним такое случается, не обращай внимания. Тем более, ты всегда можешь обратиться ко мне, если захочешь поговорить. Сынмин — не то чтобы хороший собеседник. Правда, и у меня иногда случаются приступы, но они довольно редки, не пугайся. — Приступы? — Ага, — кивает легкомысленно Хенджин. — У меня иногда бывает истерия. Как говорит психотерапевт — скопление непрожитых чувств выходит неестественным путем. Мне, наверное, пора, тебя подождать? Но, получив отрицательный ответ, Хенджин почти мгновенно растворяется среди множества других мальчишеских макушек. *** От напряжения глазницы готовы лопнуть. Среди внезапных фраз и брошенных невзначай слов сложно выловить собственные мысли, но не так давно у Джисона стало получаться. Достаточно начать концентрироваться на реальных людях, и сущности ненадолго замолкают. Сколько Джисон себя помнил — голоса всегда были рядом: комментировали прочитанные книги и просмотренные фильмы, пели отрывками из песен, гудели угрозами и насмешками и пропадали только под действием таблеток, чтобы вернуться потом с еще более ужасными новостями. И сейчас Джисон вновь тщетно пытается отвлечься на собеседника. Считает шаги по кафелю, провоцируя расфокус внимания, едва улавливает суть беседы. — Я помню библиотеку еще с момента, когда она была полупустой, — воодушевленно вещает Хенджин. — Тогда еще нас не разделили с девочками, и мы иногда пересекались. Они читали любовные романы, обмениваясь книгами между собой и с нами. Дешевые детективы тоже были в приоритете. Никогда не понимал, как это можно читать. Раньше, еще задолго до того, как Джисона, обколов успокоительными и крепко замотав руки бинтами, доставили сюда на скорой, мужское и женское подростковые отделения соединялись проходом. Сейчас же они находятся на разных этажах. Изредка, в основном по ночам, можно услышать, как девочки рыдают, упрашивая родителей забрать их домой. По слухам и сплетням можно понять, что они страдают анорексией и, реже, депрессией. Они умирают от истощения, исчезая на глазах за считанные месяцы, ненавидят этот мир и себя. Раньше, ещё когда у Джисона не было проблем с головой, пациентов было меньше, и Хенджин помнит многих, кто вышел из стен этой больницы. Может рассказать про многие книги и тех, кто их оставил. Может показать коллекции вещей, которые ему подарили уходящие. Хенджин может ткнуть на какую-то дверь и со спокойным видом произнести: «Тут, когда я первый раз попал сюда, лежали Сонджин и Джэ. Они были хорошими, только постоянно прогоняли меня, называя малявкой. Джэ, кстати, больше не придет. Возможно, только во снах, но и те будут уже не про этот мир». Джисон содрогается. Больше не придет. Даже думать о таком страшно. Собственно, за завесой этих рассуждений, он почти забывает, куда направляется. И вспоминает только когда перед ними открывается библиотека, по совместительству, комната отдыха. Библиотека эта считается самой лучшей в клинике, хранит в себе больше книг, чем какие-либо в других отделениях. Так утверждает Хенджин. А кто такой Джисон, чтобы не верить человеку, который весь подростковый период провел в этом месте? В просторной, светлой комнатушке расставлены по стенам стеллажи, на которых и пылятся книги самые разные: входящие в школьную программу и выходящие за ее рамку, художественные и научные, старые, с потрепанными корешками и пожелтевшими страницами, и открытые от силы два раза. Здесь в углу находится только одна камера видеонаблюдения, и никто не уверен, работает ли она. Джисон и Хенджин проходят вглубь помещения к деревянным столикам у окна и очень удивляются, обнаруживая, что они здесь не одни. Прямо на них правлен режущий взгляд фениксовых глаз. — Боже мой, Минхо! — восклицает радостно Хенджин. А Джисона мутит от одного упоминания этого имени. Цепной пес Со Чанбина, который вечно обречен находится на привязи, оказался прямо перед ними под насмотром одного-единственного медбрата-недоучки в безупречно выглаженном, как с иголочки, белом халате Ян Чонина, которому доверять не хочется не столь из-за незрелости, сколько из-за ужасного характера и несговорчивости в любых вопросах. Конечно, Джисона пробила паника. Дрожь спустилась по позвоночнику. Но Ли Минхо и не думал проявлять агрессию: отложил книгу с закладкой посередине и принялся говорить до жути нормальным, совсем не антипатичным, тоном: — Последний человек, которого я ожидал увидеть, — это ты, Хенджин. Но, в любом случае, я рад встрече с вами. Присаживайтесь, рассказывайте, такими судьбами? Хенджин, не раздумывая, принимает предложение, а Джисон копирует его осторожно, не с таким рвением: все еще побаивается. — Мы с Джисоном целенаправленно шли сюда, — объясняет Хенджин. — Лучше расскажи, ты как себя чувствуешь? Минхо отмахивается: — Да нормально. На изоляции в одиночной делать нечего, поэтому все свободное время провожу в библиотеке. — Надеюсь, тебя скоро переведут обратно, — говорит почти жалобно Хенджин. — Было бы неплохо, — мечтательно произносит Минхо. — Тебе, наверное, без меня смертельно скучно. — Честно говоря, я смог найти новых знакомых. Ты, наверное, видел уже мою новую компанию. Минхо кивает, затем разговор перетекает в воспоминания о минувших днях, когда Минхо и Хенджин ещё не жи́ли тут, а только иногда приезжали на пару недель. Джисон чувствует себя лишним, поэтому голоса начинают снова напоминать о существовании. Перекапывают вчерашнюю ночь, воспроизводя все в мельчайших подробностях. Запястье пульсирует и зудит, издеваясь, но Джисон не решается задевать его, боясь нарваться на издевку. — Из всех работников я больше всего восхищаюсь Чон Уеном, — доносится из реальности. — Соглашусь, Чонин слишком молод для врача, — Хенджин переходит на шепот. — Он едва выглядит на семнадцать, — тоже понижает тон Минхо. — Получается, мой врач едва моего возраста достиг. — Но характер у него, конечно… — Сложный. Он слишком замкнутый в себе. Иногда и слова не может вымолвить. — Это точно. Словно старик в облике подростка. Джисон бросает беглый взгляд на Ян Чонина, а тот вовсе не реагирует. Или делает вид, что ему плевать, или действительно не слышит. Но внезапно, как ответ на мысли Джисона, Ян Чонин поднимает взгляд. — Ли Минхо, Хван Хенджин, Хан Джисон, — обращается со взрослой официальностью он, заставляя всех молчать только этим, — уже довольно поздно, я настоятельно рекомендую вам вернуться в палаты. За окном все ещё ярко светит рыжее солнце, потихоньку приближаясь к западу. Но слово врача — закон, поэтому никто не собирается перечить. Минхо забирает с собой недочитанный детектив, а Джисон и Хенджин расставляют стулья в библиотеке. Они едва обмениваются прощаниями с Минхо, прежде чем вернуться в триста пятую палату, где дожидается спокойствие и на привычно сдвинутых кроватях вернувшийся с процедур Феликс. Немного скучающе он разворачивает одеяла и спрашивает: — Ну что, в комнате отдыха что-нибудь происходит? — Ага, — отвечает Хенджин. — Мы встретили одного моего старого знакомого, много разговаривали, вспомнили радости минувших дней, прошлых пациентов, обсуждали врачей. Да и вообще много всего… Он долго тараторит, рассказывая ни о чем, а Феликс слушает со смиренной улыбкой. Смотрит так, будто Хенджин говорит не о простых книгах, прочитанных всеми вдоль и поперек, а о чем-то невероятно увлекательном и захватывающем. «Ты им уже не нужен, Джисон, — продолжают шоу голоса. — Видишь, им и без тебя замечательно. Ты — третий лишний на празднике жизни. И не надейся, что они будут тебя жалеть. Обузы никому не нужны». Хочется заткнуть уши, вырвать им глотки, но Джисон лишь хмурится и нервно оглядывается по привычке, хотя никого постороннего рядом быть просто не может. Сглатывает и действительно остро ощущает всю ненужность. Припрятанное в рукаве лезвие греет кожу до ожогов. «Это будет самое верное решение», — усмехаются. Джисон проигрывает в неравной борьбе с сами собой. В горле появляется неприятный ком. — …правда, Джисон? — внезапно слышится обрывок разговора. Все же не забыли. И Джисону ничего не остается, кроме как согласиться. Он же по глупости ничего не слышал, кроме остатков слуховых галлюцинаций. — Хорошо, тогда сейчас достану, — вскакивает Феликс и подходит к своей тумбочке, чтобы переворошить вещи в рюкзаке. — Уже поздно, наверное, стоит закрыть штору, — предлагает Хенджин. Джисон вызывает помочь. За окном виднеется бледный свет фонарей, что освещают жилую улицу, фасады зданий и часть сада перед клиникой. Изредка появляются черные фигуры прохожих, а потом снова исчезают в городе, будто боясь подойти в психиатрической больнице ближе, чем на двести метров, — боятся заразиться безумием. В отражении стекла Джисон замечает, насколько нелепо выглядит их трио: на кроватях Феликс, с нескрываемым восторгом закрепляющий розовыми заколками волосы Хенджину — мальчику-паиньке, с модельными внешними данными, — и умиляющийся этому виду, а поодаль он, Джисон. Просто ненавидящий себя подросток, все проблемы которого умещаются в шрамах на запястьях. Джисон смотрит в глаза собственному отражению и с некоторой брезгливостью констатирует: неудачник. Не желая больше видеть это измученное выражение лица, которое умеет показывать только одну эмоцию — жалость, — Джисон отдергивает занавески. — Джисон, — тянет Феликс, подползая ближе по кроватям и укладываясь на животе рядом, — научишь меня плести «дракончики»? — В смысле, на волосах? — вспоминает Джисон, что есть прическа с таким названием. — Нет, — Феликс переворачивается и достает набор маленьких цветных силиконовых резиночек для плетения. Такие были популярны несколько лет назад. — Вот на них. Джисон рассматривает набор. В наши дни такие коробочки с отсеками и разноцветными резинками стали почти раритетом, а людей, которые умеют обращаться с ними без туториалов на ютубе, осталось совсем мало. Но Джисон и Феликс — дети того поколения, которое на скучных уроках в средней школе вместо того, чтобы слушать учителей, плели самые разнообразные браслеты. Хенджин тоже глядит с интересом. Видимо, в их школе не было такого времени, когда все были зациклены на резинках. А Хенджин вполне похож на ученика из какой-нибудь элитной частной гимназии. — Ты говоришь про «чешую дракона»? — внезапно спрашивает Хенджин, разбивая все подозрения Джисона в дребезги и вызывая воспоминания. Нет, Хенджин определенно «в теме». — Я умею ее плести. — Научи! — искристо просит Феликс. — Только мне нужен будет станок или хотя бы две вилки, — прерывает Хенджин. Все переглядываются, понимая, что ни одного ни другого у них нет. — Тогда только «рыбьи хвосты». — Ну рыбьи, так рыбьи, — пожимает Феликс плечами. — Но я все же хочу дракончики. — Хочешь, я тебе волосы заплету в «дракончики»? — предлагает Хенджин. А Феликс восторженно, очень по-детски, искрится ликованием. Конечно, соглашается и усаживается на полу для удобства. Хенджин отбирает прядки с предельной аккуратностью, и кажется, что Феликс готов мурчать, словно настоящий кот. Джисон же открывает набор и начинает плести самые простые браслетики, чтобы чем-то занять руки и отвлечься от голосов, которые никак не могут успокоиться и перестать твердить о никчемности. Вскоре на волосах у Феликса поселяются разноцветные вплетения лент и искуственных цветков. И никто не знает, где Хенджин их откопал. Возможно, просто нашел в гнезде из одеял. Они засыпают только поздно ночью, когда запястья краснеют от количества побрякушек на них, которые совсем не звенят; когда количество косичек у Хенджина переходит отметку в шесть штук; когда все ладошки покрывают соцветия из мелких ромашек. Засыпают практически друг на друге, до этого поборовшись за одно одеяло, потому что остальные находились под ними. И только мерное тиканье часов останавливало неведомое чувство, что они застряли в пространстве и времени. Эта идиллия окончатльно нарушается утром, когда Феликс по-случайности просыпается намного раньше, чем обычно, под непривычный шум и обнаруживает, что на кроватях остался только Джисон, видимо, тоже проснувшийся совсем недавно. А источником шума стал именно Хенджин, который, повернувшись спиной, делает что-то перед зеркалом на тумбе. — Хенджин?.. — неуверенно начинает Феликс. — Подождите, не смотрите, — в спешке говорит Хенджин, собирая волосы в хвост. А затем поворачивается: — Готово. — Ты уже накрашен? — удивляется Джисон, едва пробудившийся ото сна. На лице Хенджина уже видны легкие следы макияжа, без которого, в общем-то, его никто ни разу не видел. — Во сколько ты встал? — Не знаю, — легкомысленно отвечает Хенджин, закидывая средства для ухода за собой в косметичку, — может, около шести. — Но зачем так рано? Ты же с нами вместе поздно лег, — беспокоится Феликс, обменявшись недоуменными взглядами. Завтрак по расписанию только в восемь, и десяти минут вполне достаточно, чтобы собраться. — Не могу же я вам позволить смотреть на это, — Хенджин пренебрежительно, с неловким смехом, указывает на свое лицо. — Боюсь, ваши глаза умрут. — Мы тебя видели несколько раз после истерики, нам ничего не страшно, — нетактично отмахивается Джисон, только потом осознав, что прежде чем ляпнуть ерунду, следует подумать. Феликс только качает головой. — Знаешь, обычные люди на такое обиделись бы, — с упреком произносит Хенджин, — но я не буду. — Потому что ты особенный?.. — предполагает Феликс. — Потому что у меня сегодня хорошее настроение. За завтраком Хенджин замечает новых знакомых — Бан Чана и Сынмина, но те, почему-то, даже не переговариваются и не поспешили обменяться приветствиями, кажется, находясь в другом измерении. А после они просто ушли и закрылись палате. Вообще, эти двое вызывали много вопросов, но задать их никто не решался — боялись. Джисон, Феликс и Хенджин возвращаются к себе. Совершенно случайно заваливаются на кровати все вместе, и Феликс сгребает друзей к себе, обвивая шеи руками. Почему-то внезапно настроение становится слишком солнечным и приторно-сладким, в такие часы хочется делать все и сразу, и кажется, что у них точно все получится, потому что они любят весь мир. Наверное, утренние таблетки подействовали. И весь мир тоже их любит. — И за что вы мне такие хорошие достались? — говорит Феликс, счастливо жмурясь. — Хороший вопрос, — тянет Джисон, удобнее устраиваясь на его плече. — Мои голоса не могут найти на него ответ. — Мое зрение тоже, — вторит Феликс. — Конечно, — соглашается Хенджин, — потому что у нас даже взгляду зацепиться не за что. — А нужно ли? — равнодушно рассуждает Джисон. Он не видит многого, но слышит точно больше других. Ему трудновато уживаться с Феликсом, у которого любая ситуация может обратиться в миллионы пестрых галлюцинаций. — Обязательно, — Феликс вскакивает, утягивая с кровати Джисона и Хенджина. Они нехотя подчиняются, хотя оба были бы не прочь провести все время до обеда в постели. — Хенджин, ты же художник, может, у тебя есть что-нибудь? — Не знаю, — отвечает Хенджин, заставляя Феликса в очередной раз убеждаться, что никакой он не провидец. Вообще, Феликс часто пытался классифицировать пациентов по «стандартам» прошлого выпуска, которые, по их словам, передаются из поколения в поколение. Например, его самого сразу же записали в «девятижизненные провидцы», как и Джисона половиной месяца ранее. Или можно взять Сынмина. Он яркий представитель «депрессивных». В эту категорию записывают всех, у кого есть диагноз, связанный с нарушением восприятия себя и окружающих. Здесь же и Минхо, но все же ближе к «агрессивным». Из пациентов процентов пятьдесят там, но только не Хенджин. Он не входит ни в одну из групп. Возможно, для него нужна особенная и отдельная? — Мы можем разобрать твои сумки и посмотреть, что может пригодиться, — предлагает Феликс, и Хенджин, видимо поняв, что и так полностью обнажил душу, звенящую электрическим кабелем, соглашается. Он достает рюкзак и вытряхивает вещи прямо на кровати. Тут множество блокнотов, карандашей и ручек. И все обязательно цветные, не одной черной. Обрывки листов бумаги, фантики, одежда, тоже разноцветная. Зачем-то лежат проводные наушники, в которых совершенно нет смысла. Но не это было настоящей находкой. Больше всего Джисона и Феликса поразила папка на кнопке, украшенная мелкими рисунками и надписями, старая и потертая, но увесистая. — Можно посмотреть? — с интересом спрашивает Феликс, касаясь шершавой поверхности. — Давайте я сам все покажу и расскажу? — Хенджин устраивается на краю кровати, рядом гнездится Феликс, подгибая ноги. Устраивается под боком и Джисон. Хенджин бережно щелкает кнопкой и вытаскивает на колени безупречно сложенную стопку листов различных форматов. Некоторые из них скреплены на манер книги, и в них даже есть закладки и вкладыши. — В общем, это коллекция моих рисунков, — начинает Хенджин, задумчиво смотря на пустую первую страницу перед собой. — Рисовать я начал рано, года в три-четыре, когда только в руках что-то держать научился. А по настоящему занялся рисованием когда первый раз попал сюда, то есть два с половиной года назад. Хенджин переворачивает первый лист, и взгляду предстают наброски людей, комнат и коридоров. — Сначала я пытался рисовать план этажей и пациентов, чтобы лучше все запомнить, — он показывает на совсем молодых девушек, истощенных собственными болезнями. На неумелых рисунках четко прослеживается взгляд, полный усталости и уныния. — Тогда ещё мужское и женское отделения не разделялись. — Наверное, тогда было весело, — озвучивает мысли Феликс. — Девушки умеют привнести что-то хорошее в жизнь. — Не знаю, — вздыхает Хенджин. — Те, которых я знал, мучались от собственных неполадок в голове, им не до парней было. Дальше идут рисунки врачей. Самые обычные люди в белых халатах, но от них почему-то исходит неприятная аура. И не одного Феликс узнать не может. — Они все давным-давно ушли отсюда, — словно читая его мысли объясняет Хенджин. — Но я их совсем не помню. Страницы достаются дальше. Появляется больше красок. Иногда даже природа и виды из окна больницы. А затем снова все возвращается к пациентам, и кажется, Феликс начинает их запоминать и узнавать. Например, на листах поселился парень, коротко остриженный, пухлощекий, скромный и добродушный на вид, всегда изображенный в широких бледно-синих джинсах, в которых и прятал руки. — Это Сонджин, — со светлой грустью говорит Хенджин. — Его тут любили и уважали, и он ко всем относился также. Всегда носился с младшими, помогая. И правда: с ним всегда ходила банда ребят помладше. Один, с вечно удивленным и широко открытым взглядом, вьющимися волосами и блестками в глазах, показан, как вечно счастливый и неугомонный подросток. Второй выглядел немного старше. Своим внешним видом и поведением он чем-то напоминал белку, и имел удивительную схожесть с Джисоном. Он до невозможности светлый, словно лучик солнца в пасмурный день. Третий, и видимо самый младший, милый ребенок с детской припухлостью. Он лез к старшакам за вниманием, и те никогда не отказывали. Они дурачились наравне с ним, общались, шутили. В обмен, отлично жили. И был ещё самый старший, по нему это видно. Он довольно серьёзен и, по какой-то причине, всегда раздражался, наблюдая за выходками и безумными идеями младших. — Это была интересная компания. У них всех была мечта — выпуститься и стать группой. Прославиться, наравне с мировыми артистами. Енхен даже говорил, что умеет играть на гитаре. Но у них всех была слишком сложная судьба, — Хенджин делает паузу, словно вспоминая что-то. А затем указывает на самого старшего: — Это Джэхен. И Феликсу сразу становится не по себе. Хенджин ведь уже говорил о Джэхене. — Он не вернётся, — повторяет Джисон эти страшные слова. — Да, ты прав, — Хенджин листает дальше. — Но давайте не будем о грустном. Тут есть пейзажи… Хенджин ещё много говорит о видах из окна, о том, как зарисовывал на протяжении целого года каждый месяц одно и то же место. И Феликсу, конечно, слушать его невероятно любопытно. Но из головы никак не выходит мысль: это сколько Хенджин уже в жизни прошел, если так спокойно рассказывает о своем болезненном прошлом? Феликс бы так точно не смог. Он пытается отвлечься, задаёт вопросы о портретах. Хенджин отвечает, что брал все из головы, и теперь Феликс просто не может не восхищаться его творчеством. Они доходят до последних работ, выполненных цветными карандашами. Это обычные наброски людей и обстановки вокруг, но это все выглядит настолько красочно и замечательно, что даже не верится, что оно, творчество, реально. — Это настоящие шедевры, Хенджин, — искренне произносит Феликс. — У тебя талант. Ты просто не имеешь права бросать рисование. — Ты преувеличиваешь, — отмахивается Хенджин, усмехаясь. — Нет, — отрезает Джисон, — я тоже так считаю. — И вообще, твои рисунки достойны видеть в музее искусств. Но… пока что предлагаю украсить ими наши стены. Хенджин недоверчиво переспрашивает: — Шутишь? — Конечно нет! — Феликс берет рисунки, встаёт на кровать, примеряя, куда их можно повесить. Затем подходит к нужной стене и прикладывает листы: — Джисон, у меня в рюкзаке есть скотч, подай, пожалуйста. Джисон выполняет просьбу, подходя к Феликсу и помогая. — А нас за это не наругают? — все ещё сомневается в правильности действий Хенджин. — Не должны, — отвечает Феликс. — Ну если что — мы всегда можем их снять. Хенджин соглашается. В принципе, с этим проблем возникнуть не должно. Все же, дружить с лечащим врачом, в какой-то степени, даже выгодно. Поэтому тоже залазит на кровать и держит рисунки, чтобы Феликсу больше не приходилось стоять на носочках. И кажется, что нет никаких болезней, что у них троих все хорошо. Кажется, что они — обычные подростки, которые завешивают обои в комнате плакатами. Кажется, что обычная жизнь продолжается и в стенах психиатрической клиники. И Феликс молится про себя, чтобы это не оказалось очередным видением или сном. Только не сегодня.