расскажи всем об утре, когда сгорел август

давным-давно вы спасали меня,

отдавая хрупкие судьбы на растерзание.

теперь, чтобы сполна расплатиться,

мне придется вас изгубить

За окном серой дымкой застилают крыши домов низкие темные дождевые тучи, и сквозь расщелины пробивается золотистое свечение. Небо готово померкнуть перекатами молнии, разойтись ликующим громом, упасть проливным долгожданным дождем. Ветром шепчутся кроны деревьев, кланяясь, задевая ветвями зубья заборов, хомутами-стяжками охватывающих дворики жилых домов, и листья кружат в безумном танце, норовя постучаться в форточки на нижних этажах. Но в любом случае, комнаты в психиатрической клинике проветривают только по расписанию. Это мутное стекло за железной решеткой — единственная радость в крохотной белеющей одиночной палате, где и развернуться толком нельзя — велик шанс упереться в тумбу или кровать с ремнями для удержания. Кроме них, собственно, здесь ничего и нет. Вечный полумрак и глухая тишина опутывают плотной паутиной. В эту сеть, словно в ловушку, пойман Минхо. Приходится смириться и с иллюзией обездвиживания, пусть привязь и метафорическая. Из-за спертого воздуха рассудок мутнеет, пропадает даже желание существовать. И Минхо пытается хвататься за каждый лучик света, за каждую возможность выцепить момент связи с наружностью, нарваться на общение или хотя бы не сочувствующий взгляд: как на равного. Буйных даже среди пациентов презирают и избегают. Минхо опирается локтями на подоконник. Асфальт и тут и там покрывают медленно крапинки дождя. Бегут по улицам прохожие, нервно открывают цветные зонты. И, что уж таить, Минхо отдал бы сейчас все, лишь бы оказаться на их месте. Просто ради секундного чувства свободы. Открывается дверь в палату, и Минхо вздрагивает от неожиданности, оборачиваясь. По расписанию, как и в любой другой день, пришел Ян Чонин. Бывает он тут редко, боится слово лишнее сказать — ужасный собеседник, от его компании только тоскливее на душе становится. — Минхо, — обращается Ян Чонин, — идем, я сопровожу тебя на обед. Насколько нелепо и унизительно звучит это «сопровожу»! Будто Минхо по меньшей мере недееспособный инвалид-колясочник, и у них возможностей едва ли не больше, или особо опасный тюремный заключенный, обреченный вечно жить в пренебрежении и игнорировании. И в столовой каждый считает долгом обернуться и поглазеть на него. Поразглядывать, помучить, словно преступника перед казнью, исколоть острыми взглядами. Хотя больных, которые по-настоящему агрессивные и буйные, еще достаточно. Минхо уверен, что к таким не относится. Он, смотря покорно в пол, как собака после взбучки, садится за стол, который ему отвели по ощущениям еще пару недель назад, как только изолировали. Терпеливо ждет, пока Ян Чонина сменит Со Чанбин — с ним можно даже поговорить. Вскоре это случается: Со Чанбин отпускает Ян Чонина, благодаря, как и обычно, за помощь. — Привет, Минхо. — В голосе прослеживаются светлые ноты. Никогда не понимал Минхо, как у Со Чанбина получается оставаться позитивным в такой, казалось бы, мрачной обстановке. — Как чувствуешь себя? — Нормально, — сдержанно отвечает Минхо, чтобы позволить потом некоторую дерзость: — А ты? Со Чанбин посмеивается. Не принято, чтобы пациенты такое у врачей спрашивали. — Неплохо. У тебя сегодня после обеда сеанс с психотерапевтом, дождемся вместе Чонина. — Хорошо, — соглашается Минхо. А затем немного понижает голос: — Ты не представляешь, как мне уже надоело сидеть в изоляторе. Я чувствую себя узником в темнице сырой. Может, ты как-нибудь поспособствуешь моему выпуску на волю? Со Чанбин немного молчит. Потом, посерьезнев, произносит: — Ты же знаешь, это от меня практически не зависит. Я, конечно, поговорю с другими врачами, но ничего обещать не могу. Видишь ли, я понимаю, что ты абсолютно адекватен, но тот инцидент очень сильно портит тебе медицинскую карту. — Сам не знаю, что это было, — с сожалением бубнит Минхо. — Может, демоны в меня вселились?.. — Не неси чушь, — обрывает Чанбин. — Пусть я и не могу выпустить тебя сию секунду, но делаю то, что в будущем облегчит твою участь. — И что же? — Пытаюсь выбить для своих пациентов помещение для групповой терапии. Хочу сделать так, чтобы в нем можно было всем вместе проводить все свободное время. Ты также сможешь быть с ними на правах моего пациента. Как только твое состояние улучшится. — Мог бы и не произносить последнее, — разочарованно бурчит Минхо, — только паршивее стало. — Я делюсь с тобой правдивыми новостями. — Понимаю. — Давай так: я попытаюсь высвободить тебя из изолятора пораньше, а ты взамен никому не расскажешь о моей идее, идет? — предлагает Со Чанбин. — Хочется все-таки их удивить. Минхо кротко соглашается. Выбора-то у него и нет. Даже будучи у терапевта, Минхо не перестает размышлять о том, что он сам может сделать для собственного выпуска. Как будто идеального, адекватного поведения врачам недостаточно, попытки казаться самым обычным человеком выглядят реалистичнее масок тех, кто ходит по улицам. И становится страшно. Но боится Минхо совсем не себя, хотя знает, что может натворить во время «помутнения сознания» — так это называет терапевт, — остаться наедине с клеймом «буйного пациента», не суметь найти выход из клетки. *** Вспоминать последний случай, когда Бан Чан вывел Сынмина из себя, долго не приходится. Пинками, уговорами, угрозами пытался Сынмин вытащить его из палаты хотя бы на ужин. Бан Чан — тоже своего рода капризный ребенок, что целенаправленно, неслучайно, раздражает спокойного взрослого, выводит на эмоции. Но всегда приходится списывать такое поведение на непрерывное нахождение в одном помещении. С Бан Чаном делать это — очень проблематично. Сынмин, конечно, не врач, но заклеймил Бан Чана как «БАРщика». К ужину настроение совсем падает. Всякий раз натыкается Сынмин взглядом на вечно довольных и наигранно-радостных Хенджина, Феликса и Джисона, как будто слипшихся или сшившихся вместе. И что они такого веселого тут нашли? Со Чанбин — тоже своего рода предатель: уделяет намного больше внимания агрессивному Минхо, чем тем, кого действительно можно вылечить. Его следует изолировать, и не марать руки о гнетущую опасность. Сынмин хмурится, брезгливо отворачиваясь. Хочется закрыть уши, только бы не слышать приторно-слащавую «заботу» жильцов триста пятой, что ведут себя, как первоклассники, играющие в дочки-матери. Но снова видит, как Со Чанбин перешептывается с Минхо. Доверяет какие-то врачебные тайны, очевидно. Правда, не тому человеку. По скромному мнению Сынмина, он самый адекватный в этой компании. Возможно, только Ян Чонин едва его догоняет по уровню «нормальности». Но Ян Чонин не в счет: не тягаться врачам со смертными. — Сынмин, ты идешь с нами? — слышится терпкий голос Феликса. — Боже, какая ужасная интонация, — кривится Сынмин. — Куда идти надо? — Мы хотели провести время в нашей палате, а настолки есть только у тебя, — объясняется скоро Феликс. Сынмин не задается вопросом, откуда Феликс знает содержимое его сумок. И супер-логику применять не надо, чтобы понять, кто все выболтал. Хенджин вообще язык за зубами держать не умеет. — С чего вы взяли, что я их вам доверю? — Ну, пожалуйста?.. — не отступается Феликс, наивно полагая, что на Сынмина такая тактика может сработать. Но на самом деле, скоротать вечер в этой компании — вполне в интересах Сынмина. Скучно с ними быть не должно, да и время убьется. И, наконец, Сынмин соглашается. Под восторженные, пламенные речи, смех и непринужденные беседы, они — странной, разношерстной компанией, — доходят на триста пятой палаты, по пути забрав карты. Сынмин занимает место рядом с Джисоном и Бан Чаном напротив самодельного игрального стола — сдвинутых тумб между кроватями, — с бывалой ловкостью тасует потертые карты. — Это «Мафия»? — спрашивает Феликс. — Да, будете играть? — в ответ Сынмин получает одобрения. — Нам нужен ведущий. — Можно? — выдвигает кандидатуру немного пришедший в себя Бан Чан. Даже глаза у него больше не таблеточно-стеклянные. Сынмин передает ему отложенную колоду с ролями на четырех оставшихся человек. Игра обещает быть сложной. Бан Чан еще раз перетасовывает, а затем протягивает карты рубашками в клетку вверх, чтобы каждый мог выбрать. Сынмин берет первым, потому что ему совершенно плевать на свою должность, и следит за реакцией остальных. После него вытягивает Феликс, почему-то хмурится, а потом растерянно и как бы виновато оглядывается. Джисон и Хенджин не проявляют особых эмоций. И хорошо. Сынмин сможет сразу же вычислить мафию, если он только сам не убийца. Сынмин задерживает дыхание и нервно сглатывает, увидев обратную сторону своей карты. На него смотрит измученно и боязливо мирный житель. Единственная жертва в кровавой игре. — Город засыпает, — говорит таинственно ведущий, — просыпается мафия. И Сынмин попадает в собственную ловушку: оказывается в ночи сырого города. Одетый в легкое пальто, он дрожит совсем не от пронизывающего кости холода, а от страха. Между угрюмо возвышающихся домов и серых кварталов, ему кажется, что за ним следят. Его сейчас убьют. — Мафия сделала свой выбор. Просыпается врач. А из-за угла раздается сумасшедший смех. Горят легкие, и Сынмин бежит подальше отсюда по перекрестам переулков и троп. Но выхода нет. Из темного лабиринта дымчатых дворов не выбраться. — Врач? Вы уверены в выборе? Дыхание сбивается, и глотку прожигает от резкого вдоха. Сынмин не понаслышке знает, что такое травля. Каково это — быть избитым в подворотне. Как жутко получать пожелания смерти. Ему столько раз приходили в личные сообщения подробные планы, как его ловят, а затем зверски расправляются, что он выучил сталкерские техники наизусть. — Ясно. Просыпается ночная бабочка. Каждый шорох пугает. Ломота сводит колени, у Сынмина кончаются силы. Он останавливается, когда муть стелется на зрачках, и молится, чтобы кошмар закончился. — Я вас понял. Город просыпается. Но Сынмин не может выбраться, ведь как только начинают поблескивать первые лучи солнца, все начинается сначала и приходит свирепая ночь. — Город засыпает. Сынмин иногда позволяет себе обернуться, чтобы узреть размытые тени с кровожадными оскалами. Ненормальные! Психи! — Мафия, сделай уже свой выбор! Он петляет по дворам, стучится в наглухо запертые, заколоченные досками двери с массивными навесными замками. Мертвецы притворяются немыми. Невозможно перестать быть жертвой. — Сегодня убили… Вновь солнце скрываются за навесом дождя. Сынмин поднимает измученное лицо, позволяя холодным каплям стекать по лицу, словно слезы. Не выдерживает натиска глупой психики. Хочет сдаться и отдаться в чахоточно-ледяную хватку смерти. Сдаться без сопротивления и боя. Коленями ударяется Сынмин о сырую землю. И жгучее чувство осознания накатывает волной. Отрезвляет лучше холода и ливня. Самый главный сумасшедший тут — он сам. — Я убил тебя! Я убил тебя, Сынмин! Моргнув, Сынмин щурится от яркого света в палате. Может, наконец, вдохнуть без тугой боли. Вытирает влагу с ресниц рукавом, но ткань остается абсолютно сухой. А в ладони покоится карта мирного жителя. Все такая же истощенная и несчастная. — Мафия выиграла, — разводит руками Бан Чан, и Джисон победно щерится. Затем спохватывается: — Сынмин, ты хорошо себя чувствуешь? Такой бледный… — Уже да, — честно врет Сынмин. Пытается включиться в обсуждение, чтобы отвлечься от наплыва видения. — Объясните, что произошло в игре? — Ну смотри: в первую ночь мафия убила человека, которого потом вылечил врач. Ночная бабочка тоже сходила ко врачу. — Ничего интересного, короче, — перебивает Бан Чана Джисон. — Да. Во вторую мафия убила Хенджина. — А зря, очень зря, — перебивает уже Хенджин. Бан Чан цыкает на них, словно мать на малолетних детей: — Не смей портить интригу! Итак, мафия убила Хенджина. Врач вылечил мафию, а ночная бабочка дала алиби тебе. — Спасибо… — В итоге оказалось, что у нас больше нет врача, — добавляет Джисон. — Да. Хенджин был им. А в третью ночь… — Убили меня, — подает голос Феликс. — А алиби было у Джисона. — Вот так мы и остались с тобой наедине. — Я даже не мог предположить, что ты окажешься мафией, — упрекает его Хенджин. — Правильно Феликс до последнего топил за тебя. Но Сынмина совершенно не забавляют запутанные истории жильцов пятой: — А ты за кого, Бан Чан? — Я всегда за мир-дружба-жвачка, — чуть мечтательно отвечает Бан Чан. — Но вообще, чуть раньше Хенджин сказал, что ты не можешь быть мирным жителем, так как ведёшь себя слишком тихо. — Зато они ведут себя слишком громко. Карты снова сдают, чтобы выбрать новые роли. И на этот раз Сынмину попадается врач. А в следующем раунде мафия. Затем снова врач. По полу стелется спор и гомон голосов Джисона и Хенджина, задорный смех Феликса и Бан Чана, усталость Сынмина. Осознавать и проживать эмоции не получается. — Я был лучшей мафией в сезоне, — хвастает Джисон, по случайности демонстрируя картинку с «мирным жителем». — Далеко тебе еще до мафиози, — раздается со стороны коридора. И каждый оборачивается. А Со Чанбин острится в улыбке, подпирая косяк. — Зря вы меня не позвали. Игра принимает новых жертв. В колоду добавляется вторая «мафия». Ситуация накаляется до предела. Сынмин вновь становится врачом. Высшее везение, не иначе. В первую ночь он лечит себя, спасая от смерти. С двумя мафиями у простых жителей практически нет шанса на победу, но сдаваться они не собираются. На голосовании Со Чанбин выдвигает кандидатуру Джисона, но тот отмахивается, да и Феликс твердит, что он всегда ведет себя довольно странно, и этого не достаточно для мафии. — Он не может четвертую игру подряд быть мирным жителем! — поддакивает Хенджин. — Разве что врачом или бабочкой… —- рассуждает вслух Сынмин. — Тогда никого сегодня выбирать не будет. Сынмин взрывается раздражением: — Конечно, давайте дождемся, пока мафия перебьет всех, и посмотрим, кто это был! — Не воспринимайте игру серьезнее, чем она есть на самом деле, — успокаивает Со Чанбин. — У кого алиби? — У Хенджина, вроде бы, — неуверенно говорит Чан. Он уже провел столько игр, что держать все в голове становится труднее с каждой минутой. — Так вы будете голосовать? — Я за Джисона, — утверждает снова Хенджин. — А можно воздержаться? — оглядывается Феликс нерешительно. — Не думаю, — качает головой Бан Чан. — От тебя может многое зависеть. Феликс делает выбор, и Джисон разгибает еще один палец, олицетворяющий второго человека, который проголосовал против него, а затем третий, и беззаботно произносит: — Тогда я тоже за себя. — Наше мнение не учитывается? — спрашивает Со Чанбин шуточно. — Можете показать роль Джисона. Бан Чан забирает карту Джисона и отрезает: — Нет, мы не будем в этом раунде показывать роль тех, кто выбыл. Так, пожалуй, будет интереснее. Повозмущавшись больше для вида, они продолжают игры. И одно теперь становится Сынмину ясно: Хенджин мафия. Он первым голосовал за Джисона, чтобы мирных жителей как можно быстрее стало меньше, и выиграть было легче. Значит, скорее всего, следующей жертвой станет Феликс… а может и Со Чанбин… Хенджина невозможно понять. Настает очередь Сынмина выбирать, кого он будет спасать этой «ночью». Долго думать нельзя. Он сталкивается взглядом с Бан Чаном, который жестами его подгоняет, и Джисоном, который, как всегда, сидит с нечитаемым и, несомненно, глупым выражением лица. Наплевав на размышления, Сынмин указывает на Феликса и закрывает глаза. Но вскоре его ждет разочарование: — В смысле, Хенджина убили? — теряется Сынмин. Хрупкий план рушится, не начав действовать. Бан Чан, Хенджин и Джисон лишь пожимают плечами. И либо Сынмин окружен мафиози, которые прямо сейчас на голосовании выберут его, либо… Тут точно есть какой-то подвох! — Кого выгонять будете? — и Бан Чан становится оживленнее, чем раньше. — А у кого алиби? — Бабочки уже нет в игре. У Сынмина начинает болеть голова. Значит, Хенджин или Джисон были бабочкой. Но как так получилось? Если бы Чанбин и Феликс были мафиями, сразу устроили бы голосование и выиграли. Однако они не спешат делать этого. Получается, Джисон — одна из мафий, которую выгнали, а Хенджин — бабочка. И именно поэтому Феликс не хотел выгонять Джисона в первый день. По другому и быть не может! — Я за Феликса, — Сынмин вкушает приближение победы. — Я тоже, — голосует Чанбин. Феликс молча отдает карту, ожидая объявления результатов. — Мафия выиграла! — провозглашает Бан Чан. — Видел бы ты свое выражение лица сейчас, Сынмин! —- издевается Джисон. Но Сынмин не видит ничего смешного. — Так кто был второй мафией? — тоже непонимающе произносит Феликс. — Я, — расслабленно, словно настоящий босс преступной организации, говорит Хенджин. — То есть, после того, как выгнали Джисона, вы решили запутать всех окончательно и убили Хенджина, оставив одну мафию? — Да, так и было. — Еще и Бан Чан вас покрывал… — Не принимайте это близко к сердцу, дети, — спокойно прерывает их Со Чанбин, прежде чем уйти. — И допоздна не засиживайтесь: здоровый сон важен для здоровья. — Ох, кто бы говорил! — по-доброму передразнивает его Хенджин. *** Утро — туманное и немного холодное, воистину серое — стелется под окнами. Если бы Чанбин не работал сегодня, никто и ничего не смогло бы выгнать его из дома. Но каждый день приходится приходить в больницу почти на рассвете. Иногда даже Чанбин, в шутку, конечно, сравнивает свой рабочий день со сменой на заводе. От звонка до звонка. Только Чанбин почему-то всегда задерживается на несколько часов после окончания смен, и сам не всегда понимает, как так получается. Наверное, это происходит, потому что он чувствует ответственность за своих пациентов такую, что ни на какой другой работе это понять невозможно. И стоит Чанбину подойти к кабинету, его тут же окликают. По коридору к нему бежит Ян Чонин: сонный мальчишка, уставший, будто на ночь его из дома выгоняют, запутавшийся совершенно. — Что случилось? — Ничего-ничего, — выдыхает Ян Чонин, согнувшись и упираясь в колени ладонями, и в зрачках его отражается жалость, — просто хочу попросить выпустить Ли Минхо из одиночной палаты. Он не «буйный», не «агрессивный», терапия точно идет на пользу. — Знаю. Вижу, что он делает успехи… Нетерпеливый Чонин перебивает: — Получается, его можно выпустить? Со Чанбин выдерживает паузу, внимательно следя за реакцией: — Видишь ли, я уже говорил на эту тему с другими врачами… Вот думаю, перевести Ли Минхо в седьмую палату. На секунду Со Чанбину кажется, что Ян Чонин щурится и легкая улыбка касается его губ, но это лишь мимолетное видение. — Мне следует сообщить Минхо? — предлагает Чонин. — Нет, — отмахивается Со Чанбин, — я сам справлюсь, спасибо за помощь. Ян Чонин исчезает мгновенно, словно его и не было здесь. За ним интересно порой наблюдать. И действительно: насколько очаровательна и необычна его непримечательная и скучная жизнь, похороненная в нескончаемой рутине учебы и работы рядом с могилой непрожитых эмоций под пледом изгнивших чувств. Ян Чонин рос озлобленным юным щенком: запуганным и отталкивающим, непривыкшим к людям. Но Со Чанбину не известно прошлое Ян Чонина до переломного момента. А за три последних года ничего не изменилось. Потому что Чонин не желает перемен. Со Чанбин не находит его ни на темной лестнице, ни на третьем этаже, нет его и у палат еще спящих пациентов. Лишь тишина и пустота выступают ему спутниками. А где-то в конце коридора, будто загнанный в клетку хищник, страдает от одиночества и жуткой бессонницы Минхо. Не может он найти себе места, отскребает штукатурку от стен, тревожно ворочается в постели, считая количество панических атак за последний месяц. В эту ночь произошла шестая. Но никому об этом знать не нужно. Никому это не интересно. Дверь со скрипом открывается, и Минхо нервно вздрагивает, оборачиваясь на режущий по живому звук. Неужели завтрак? Но если судить по пейзажу за мутным стеклом, едва доходит семь. Различима в полумраке теперь фигура Со Чанбина. — Не спится? — садится он рядом на кровать. И Минхо немного совестно даже встречать его столь неподобающе, поэтому, качая головой, он увиливает от ответа: — Ты мог бы не приходить на работу в такую рань. Зачем мучаешь себя? Со Чанбин молчит. Становится понятно: все останется как прежде. Никогда Чанбин Минхо не слушал, и в этот раз не послушает. Правильно, они же общаются всего каких-то три года. Всего лишь вместе провели последние года учебы в университете или школе. Просто Чанбин стал первым человеком, которому Минхо смог довериться, и теперь они вместе пытались вытащить друг друга из этой ямы, периодически скатываясь обратно. И то, что изначально Минхо поступил с диагнозом «мизантропия», вообще не имеет значения. — Это ненормально, — говорит Минхо скорее для своего успокоения. — У тебя есть помощники: переложи часть работы на них. Будет проще. — Не могу. У них и так занятость большая: они оба учатся, совмещая учебу со стажировкой здесь. — Вспомни-ка себя во время учебы в ВУЗе. Тебя нагружали не то чтобы меньше. — Поэтому я не могу требовать от них большего. Диалог был обречен. Со Чанбин из тех, кто берет на себя кучу обязанностей, а потом еле может утащить, корчась, но не ломаясь в хребте под тяжестью. Наверное, его личные ад и рай — призвание быть психиатром. Минхо лучше других осознает тяжесть сложившейся ситуации. Подходит к подоконнику, наблюдает за случайными прохожими, которые с соболезнованием бросают беглые взгляды на больницу. Минхо для них незаметен — кому будет дело до именно его блеклого окна на третьем этаже? Можно беспрепятственно провожать каждого до ближайшего поворота взглядом, где они и исчезают, не боясь столкнуться с осуждением. А ведь это одно из немногих развлечений в клинике: следить за жизнью здоровых людей. Позднее, ночью, будет сниться собственный выпуск. Минхо точно знает, каково это: воображать, что его встретят родители на выходе. Они просто будут счастливы. Они просто будут вместе. И будучи дома, Минхо сможет, как и раньше, управлять своими действиями, жить не по расписанию глупых врачей. Листать ленту новостей, смотреть новые фильмы, общаться в интернете. До банального: поесть что угодно и когда угодно. Боже, как хорошо, оказывается, было в школьное время! Как сильно, оказывается, Минхо по нему скучает. Снится и поступление в высшее учебное заведение. Минхо уже без разницы, на какую специальность, он просто хочет быть как все. Просто хочет быть нормальным. Во снах он заводит друзей, знакомится с интересными людьми, а каждый день его дома встречает мама, обнимает и предлагает ужин. А потом Минхо просыпается в холодном поту и с комом в горле, осознавая, что такого никогда не будет. Он смотрит на Чанбина. У него наверняка есть любящие родители, друзья и собственное будущее, определенное не надписью в мед. книжке, а им самим. Так почему он, блять, просто не может пользоваться своими возможностями? Со Чанбин ощущает подступающий гнев Минхо. — А вообще, я пришел, чтобы сообщить о том, что перевожу тебя в общие палаты. И я не шучу. Можно ли это считать первым шагом к нормальности? Из общей палаты намного легче выпуститься, и Минхо намерен пройти путь до стабильного состояния достойно. Он достает сумку, брошенную под кровать еще в первый день «переезда», слепо выходит вслед за Со Чанбином, навсегда покидая эту одиночную камеру. Ему все кажется нереальным. И даже когда они останавливаются у одной из дверей, где-то все равно таится мысль о том, что это затянувшийся чужой сон. — Будешь жить с Ким Сынмином, — говорит Со Чанбин тихо, чтобы никого не разбудить в столь ранний час, — и Бан Чаном. — Это кто-то из новеньких? — Сынмина Минхо знает отлично, а вот Бан Чан ему неизвестен. — Да, поступил недели две назад. — И какой у него диагноз? — допытывается Минхо, чтобы выбрать верную модель поведения. — Диссоциативная фуга и эмоциональное выгорание на фоне посттравматического синдрома. Он забыл свое болезненное прошлое, и попал сюда от психиатра. Редко врачи с пациентами откровенничают. Высшая степень доверия — узнать чужой диагноз из их уст. Чаще они забываются, и вываливают информацию неосознанно, нечаянно. Или преднамеренно упускают. — Неплохо закручено, — кивает Минхо. И потом, после беседы, которую едва ли можно назвать непринужденной, решается спросить: — Где я могу найти Хенджина? — В пятой, —- указывает Со Чанбин направление. — Не волнуйся, он там неплохо обжился, обзавелся компанией. Тревога накатывает с новой силой. Нет, Минхо совершенно не собирается ревновать, как и доверять «друзьям». Научиться бы оставаться надолго в одиночестве без серьезных последствий для ментального здоровья, но, как говорится, социум — рассадник нервных заболеваний, лучшее средство для поддержания психики в стабильном состоянии. — А приступы? Они стали реже? —- внезапно вспоминает Минхо, но тут же одергивает себя: — Хотя, нет, я не хочу знать ответ, не хочу разочароваться. — Тебе нужно идти, — бросает Со Чанбин взгляд на наручные часы, словно и не слушал Минхо совершенно, останавливается у определенной палаты, — мне тоже. — Нужно. Минхо предвкушает скорую встречу с отголосками прошлого, приближение к недостижимой «нормальности» и «обычности», поэтому криво улыбается — по-другому у него не получается, и в зеркале всегда отражается лишь звероподобный разрез оскала. Напоследок Со Чанбин желает удачи, а потом уходит, когда дверь за Минхо закрывается. На него нацелены два одинаково удивленных и заспанных взгляда. И оба отзываются знакомо в памяти. — Ты́ что тут забыл? — дико бросает озлобленный на весь мир Сынмин, укутываясь в одеяло, но не откладывая излюбленный личный дневник. Ничего со временем не меняется. Сынмин все ещё таскает с собой записную книжку, боясь кому-то открыться, помимо нее. Загнанный в угол щенок. — И тебе доброе утро, — сдержанно произносит Минхо, направляясь к свободной кровати: той, что между двух других. Место невыгодное, поэтому не занято. Бан Чан представляется без фарса и напыщенности. — Меня ты наверняка знаешь. Интересно, получил ли Минхо статус самого популярного пациента за все время существования клиники? — Да, парень, который выбил стекло в окне собственной палаты и сбежал, — с иронией в голосе говорит Бан Чан. И, кажется, совсем не боится в отличии от Сынмина, который тявкает что-то под нос, а потом замолкает. Бан Чан жалостливо поясняет: — Он не в настроении. — И давно? — Всегда. Бан Чану доверять пока что страшно: хороший собеседник не обязательно оказывается хорошим человеком, поэтому с близким общением можно повременить. Например, с Сынмином коммуникация сразу заладилась, а потом что? Потом были крики о том, что он одиночка и вообще справится со всем сам. Громкие фразы, что ему никто больше не нужен и как его все выбешивают. Дружба оборвалась так же быстро, как и началась, продлившись всего один жалкий год. А два раза ошибку Минхо повторять не будет. — Минхо, который выбил стекло и сбежал, — окликает Бан Чан, — тебя поселили к нам, или ты просто так сюда пришел? — Скажем так, по приказу Со Чанбина, — отшучивается Минхо. — Переселили меня, конечно, что за глупые вопросы? — Просто уточняю. Бан Чана много интересуется всякими глупостями, и до личной информации не допытывается. Сам же Минхо не задает темы для бесед, они как-то сами появляются. И только когда приходит время завтрака, Минхо понимает, что несмотря на амнезию Бан Чана, с ним легко завязать диалог, и отмечает, что с ним можно сблизиться. В столовой он поначалу привычно идет к одиночному, обособленному столу, но Бан Чан приглашает отправиться за собой. Минхо больше не ловит так много знаков нежелательного внимания. Теперь он на уровне со всеми. Почти такой же. За столом пять стульев, но Бан Чан притаскивает еще один, называет его свободным и говорит Минхо присесть. Сынмин не участвует в беседе и пялится в пустоту, прежде чем процедить: — Там ваш Хенджин с друзьями шагает. А затем снова пропадает в пространстве. И Минхо мог бы пошутить, что внутренний мир Сынмина — это приют для бездомных, бедных собак, но ему не до этого. Внимание приковывают трое пациентов у входа в столовую. И вновь Минхо узнает всех. Дуэт, окруживший Хенджина, разношерстный и пестрый, выделяющийся на фоне привычной серости и угрюмости, расположился, словно личная, несуразная охрана. Джисона Минхо почти не знает, а с Феликсом знаком намного лучше, хотя ни единой фразой они не перекинулись. Слишком грандиозным был день, когда эту бестию привезли в клинику впервые. Феликс — до нелепого квелый, хилый, весь покрытый алыми крапинами, похожий на падшего ангела — в приступах истерики расшивал горло бредом совсем не божественных видений, все время озирался, прислушивался и молчал. Затем грозился украсить стены кровью, изнемогая от желания свести счеты с жизнью. Заточенными, тонкими, как ножики, ногтями скреб безуспешно запястья, покуда руки не связали, пообещав сгоряча повырывать жуткие когти. Из него сыпались проклятия и заговоры, мученические причитания и просьбы о помиловании. Минхо застал демоническое вознесение по-случайности, выглядывая из-за угла и стараясь дышать тише, чтобы не заметили, и Хенджину об этом знать не обязательно. Хенджин — луч солнца в темной жизни Минхо, появившийся внезапно и яркой пряжей вплетенный в судьбу. На полпути он замечает Минхо и, как раньше, по-старому солнечно, подбегает первым, едва сдерживаясь, на мгновение обратившись по-прежнему глупым мальчишкой, чуть не сносит с ног. Как будто действительно прошло не два дня, а три года. — Тебя выпустили, — утверждает он, не на секунду не сомневаясь в правоте. — Меня выпустили, — кивает Минхо. Они — теперь вшестером — рассаживаются, шумят и галдят, как стайка птенцов, часто упоминают прошедший вечер, и Хенджин — кажется, единственный из всех — в подробностях рассказывает о произошедшем в триста пятой комнате. Общий язык быстро находят Бан Чан с Джисоном, много шутя и смеясь искренне, а Феликс большую часть времени наблюдает, иногда поддакивая. Но главное — Хенджин действительно чувствует себя лучше в такой компании: большой, дружной и позитивной. Потихоньку, аккуратно, учат они его правильно выражать эмоции, за часы добившись того, что Минхо не мог сделать годами. До пятой палаты добираются они нестройной группой, и Хенджин твердит, какие Феликс и Джисон хорошие и замечательные. А Минхо верит каждому слову: Хенджин врать не умеет. Как только дверь закрывается, начинается полнейший хаос. И как же Минхо скучал! Скучал по Бан Чану, который постоянно тревожно поправляет вьющиеся кудри, по Феликсу, чей голос эхом разносится по палате и стелется по полу, отражаясь от рисунков Хенджина, по Сынмину с его глупым желанием побыстрее уйти, по Джисону, что сейчас пытается убрать бардак на кроватях, но у него ничего не выходит. Словно Минхо стерли память, словно ранее он был здесь, но немного отбился, а потом его вновь нашли и вернули, и возвращение это было настолько естественным и плавным, что нельзя даже подумать о невозможности ее существования ранее. А потом ему, Минхо, не восстановили память, но теплые ощущения остались. — Ты бы знал, как мне тебя не хватало… — тихо-тихо, прячась от любопытных глаз, говорит Хенджин. Минхо знал. Еще как знал. Пропустив насквозь сотни болезненных приступов истерии Хенджина, теперь готов он сделать все, чтобы больше они не повторялись: перешагнуть и растоптать прошлое, добившись счастливого выпуска Хенджина из клиники. Обещается, что всегда будет рядом, и клянется обещание выполнить. По прошествии нескольких десятков минут — или пары часов, никто за временем не следил, — настроение почти исчезает вместе с Бан Чаном, которого забирают на терапию, и Сынмином, который уходит под каким-то глупым предлогом, который Минхо не удосуживается запомнить. Сейчас Хенджин лежит наполовину на его коленях, читая какой-то дешевый детектив в мягкой обложке и громким бессмысленным названием. Сколько бы Минхо не рекомендовал ему книги, сколько бы не говорил не забивать свою голову всяким мусором, Хенджин его, конечно, не слушается. Где-то в углу кровати, рядом со стеной, сидит Феликс, поджав колени и прикрыв глаза. Там же, сложив по-турецки ноги, Джисон рассматривает потолок, иногда украдкой поглядывая на Хенджина, который вслух рассуждает о прочитанном, делясь впечатлениями. Но потом и он замолкает, видимо, сопливые сцены, над которыми даже Хенджин смеется, заканчиваются и начинается сюжет. Навскидку, Минхо отмечает, что прочитано примерно две третьих книги. Неплохо. Если сюжет начинается не за пару страниц до конца — это уже прогресс. — Минхо, каково было жить в одиночной палате? — спрашивает Джисон из вежливости, чтобы разбавить молчание, становится первым, кто поднял эту тему. — Боишься тоже туда попасть? Помедлив, Джисон отвечает: — Просто интересуюсь. Наверное, Минхо тут его может понять. Раньше, когда впервые попал сюда, он тоже спрашивал у тех, кто прошел «каторгу» и «испытание полным уединением». Но внятно никто так и не смог объяснить. А на своей шкуре получилось опробовать только сейчас. Но было бы лучше, если такой опыт вовсе не упоминался в его медицинской карте. — Там вполне обычно. Поначалу меня пичкали жёсткими транквилизаторами, чтобы сделать «овощем». Я мало помню чего-то конкретного, только в общих чертах. Ну, выводят только пару раз в неделю «на выгул» в комнату отдыха. Всегда рядом находятся врачи, которые отслеживают каждый шаг. Проветривают тоже по расписанию. На окне решетки. Делать там абсолютно нечего. Из развлечений только походы в столовую, наблюдение за людьми за окном и разговоры с врачами. Но тут мне не совсем повезло: за мной следил Чонин. — Похоже на тюрьму… — Да, только в тюрьме выводят на прогулки каждый день, а тут — нет. — Подождите секунду, сопли разводить, — прерывает их Хенджин, ворочаясь, — У меня тут важный сюжетный поворот, и я собираюсь разобраться во всех тонкостях произведения полностью. — Ты перепутал, — усмехается Минхо, — это не китайские новеллы. Тут чтобы все понять много ума не надо. Хенджин прикрывает книгу и поднимает взгляд. — Опять ты со своими китайцами! — цокает он. — То, что я не могу осилить произведение на триста одиннадцать глав, ещё не значит, что я не умею читать. Минхо закатывает глаза. Так сложно что ли просто осилить произведение из трёх томов, по сто глав в каждом? Слабак. — Радуйся, что я не «Солнце полуночи» у Стефани Майер читаю. — Ещё бы! Ты бы уже мне тут всю одежду слезами залил, причитая, как безумно любишь доктора Каллена, и какая Белла безмозглая, раз не выбрала богатого бессмертного вампира, а вышла замуж за сперматоксикозного безмозглого чилипиздрика, — очень правдоподобно пародирует Минхо. — Реально, чем она руководствовалась, когда выбирала Эдварда? — А мне вообще Джейкоб нравился, — подаёт голос из своего угла Феликс, но в ответ получает лишь сочувствующие взгляды. — Карлайл лучший, — продолжает как ни в чем не бывало Хенджин. — По факту, — одновременно подтверждают Джисон и Минхо.