расскажи всем об утре, когда сгорел август

в том зеркале жил другой я: подавленный, разгневанный, расчувствовавшийся. он позволял себе проявлять все те эмоции, что я настоящий так тщательно и тщетно скрывал

Как понять, есть ли у тебя скрытые воспоминания, если в голове за последние два десятка жизни практически нет информации про семью или друзей? Как «познакомиться с собой заново», если себя-то и не помнишь? Как убедить психотерапевта, что ничего не помогает, а лекарства заставляют чувствовать лишь больший вакуум в мозге с щепоткой тревоги и страха? Почему они всегда заставляют задумываться о чем-то глубоком, но никогда не возвращаются к этому? Почему приходится копаться в себе самому? Эти скучные серые стены… Их бы расписать цитатами врачей, которые твердят одно и тоже. Появилась бы мотивация выйти побыстрее. Бан Чан считает секунды до выпуска. Предположительно, осталась одна жалкая неделя. Было бы неплохо попробовать сделать её самой насыщенной, но сил не остаётся даже на то, чтобы поднять руку. «Тебя не выпустят». Сынмин провозгласил очередное пророчество? «По тебе это видно». Как можно просто увидев человека впервые узнать, сколько он будет лежать в больнице? Сынмин будто заглянул к нему в голову, а потом безболезненно вынырнул и огласил диагноз. Но что он увидел? Провалы в памяти? Интересно, выглядят ли они, как черные дыры в нейронных связях или как нечто иное? Видно… Бан Чан вспоминает, как он выглядит, но удается с трудом. А есть ли тут зеркала вообще? Разве что у Хенджина. Интересно, почему у него не отобрали тональные крема и зеркало, а у Бан Чана — да? Это какое-то особое отношение к новичкам? Или… как это вообще работает? Нужно попросить у Хенджина тональный крем. Зачем? Бан Чан не знает, но что-то внутри подсказывает, что он понадобиться. Словно старая привычка вновь проснулась. И Бан Чан хочет уже сорваться, но вовремя вспоминает, что практически не может пошевелиться из-за таблеток. Прямо как наркоман, — со смешком отмечает про себя. Осталось лишь показать вены, которые, возможно, будут вскоре истыканы капельницами, если приступ, как самый первый, с ножами, вновь повторится. В палату практически бесшумно заходит Ян Чонин. Оглядывает Сынмина, который тихо умирает, повернувшись к стене, а затем обращает внимание на Бан Чана. Тот пересиливает себя и садится на кровати, укрывшись одеялом, будто оно спасет от дрожи и ломоты во всем теле. Ян Чонин по молчаливому приглашению устраивается рядом, не позволяя себе расслабиться даже тут, гордо держит спину ровной. Статная птица. —- Как себя чувствуешь? — наконец разбавляет тягучую тишину, но делает это слишком банально и обыденно. — Неплохо, — врёт Бан Чан. Обычно на этом диалог с Ян Чонином заканчивается, и он молится всем богам, чтобы сейчас все прошло, как обычно. Чтобы Чонин ушел, и о Бан Чане больше никто не вспоминал. Желательно, до конца пребывания тут. — Понятно, — Ян Чонин опускает взгляд в пол. После недолгой паузы добавляет: — Хорошо. Но все же не собирается уходить. Странно. — Не знаешь, где Минхо? — Бан Чан берет инициативу, надеясь, что это поможет сократить время общения. — Скорее всего, в пятой, — предполагает Ян Чонин, озвучивая самые очевидные вещи. Бан Чан не знает, что ему делать. На вид Чонин совсем подросток — лет девятнадцать, не больше. О чем в таком возрасте говорят люди? Если судить по фильмам, их диалоги всегда заканчиваются какими-то пошлостями или откровениями, но, возможно, Нетфликс врёт. Еще молодежь увлекается поп-музыкой, многие занимаются творчеством, саморазвиваются… Чонин не похож на того, кто будет рисовать или петь по вечерам приходя с работы. Скорее всего, он ещё и учится на вечернем, раз работает на полную смену в клинике. А медицинский университет — совсем не шутки. Учеба там тяжелая и сложная. Интересно, Чонин вообще знает, что такое сон? — Может, расскажешь о себе? — аккуратно предлагает Бан Чан. — В моей жизни нет ничего интересного, — сухо замечает Ян Чонин, но все же не уходит. — Ты бы мог хотя бы сказать сколько тебе лет?.. — Семнадцать. Бан Чан запинается в словах. Значит, ещё младше, чем он предполагал. Обычно, в таком возрасте только-только оканчивают школу, поэтому у Бан Чана появляется много вопросов к извергам, которые взяли Чонина на работу. И к родителям, которые, должно быть, одобряют такое самоистязание их сына. — Учишься где-нибудь? —-На первом курсе медицинского. Догадки подтверждаются. Бан Чан не знает, что обычно ещё спрашивают в таких ситуациях. Также ему непонятно, почему Чонин все ещё не ушел, если призрак неловкости буквально душит их обоих? Укрывает холодным одеялом, которое совсем не греет и погружает в глубокие бессмысленные размышления. И Бан Чан готов умолять вселенную, чтобы ему дали снотворное, что снимет всю тревогу. Убьет напряжение. Разговор давно зашел в тупик, и они оба не знают, что сказать. А может, просто не хотят ничего говорить. Чонин будто издевается, неподвижно и безмолвно заставляя находиться в сознании. Он не бьет по щекам или вызывает боль, как делают другие, а просто сидит рядом. И зачем так делать? Бан Чан прикрывает глаза, и его бросает в беспокойную бездну. Он проваливается вниз, даже не пытаясь повлиять на это. Кончики пальцев неприятно покалывает, а голова становится тяжелой. О чем они говорили пару минут назад? Уже не вспомнить. На самом деле, Бан Чан многого не помнит, словно в какой-то момент весь жизненный путь стерся из-за сбоя в программе. Превратился в сплошную белую равнину. Поначалу было сложно воспринимать даже свое имя. Его звали, но он не откликался и был уверен, что это обращаются не к нему. Первый такой момент случился в лаборатории, похоже, во время работы. Его отправили домой, но он не помнил направление. Шел, куда глаза глядят, пока не завибрировал телефон в кармане. К счастью, на карте оказалось единственное отмеченное место, до которого Бан Чан вызвал такси. Потом пришлось перерывать все переписки в приложениях для общения, чтобы найти сообщения хозяйки квартиры, где указывался номер и этаж. Только так ему удалось попасть домой. Там не было зеркал, но и мыслей о том, кто он и как выглядит тоже не было. К вечеру, когда он прошагал квартиру вдоль и поперек миллиарды раз, в глазах начало темнеть, ноги не держали. Тонометр показывал ненормальные цифры — число, что высвечивались в графе «верхнее давление», могло бы стать нормой для нижнего. Девяносто на пятьдесят. Что ж, можно заказывать гроб. Но Бан Чан вызвал «скорую помощь». Потом вокруг него бегали врачи, расспрашивали о чем-то. А под конец, просто измерив давление по новой, посоветовали обратиться к психиатру, который впоследствии и направил Бан Чана в психиатрическую клинику. Может, сейчас тоже организм играет в злые игры, заставляя Бан Чана чувствовать себя плохо? Он не знает. И узнавать, в принципе, не хочется. Задается вопросом, сколько прошло времени. Но, по видимому, много. Потому что в следующий раз, когда он открывает глаза, Ян Чонина уже нет в палате. *** — Порисуй, порисуй, порисуй! — слышится со всех сторон. Минут пять назад Джисон и Феликс, будто сговорившись, набросились на Хенджина с этой просьбой. Проще говоря, едва у него закончились ругательства по поводу концовки детектива и обложки, на которой нарисована какая-то чушь. И почему авторам дешевых книг всегда нужно убивать одного из главных героев в конце? Страдайте, читатели, и слезы вытереть не забудьте! Но к персонажам привязаться Хенджин даже не успел: слишком уж они были однобокие и, откровенно говоря, глупые. Остается только посмеяться над ними и, может быть, пожелать смерти антагонисту. Минхо, решивший пролистать этот детектив и запомнить автора, чтобы никогда не повторять ошибок Хенджина и не читать всякий бред, лишь иногда открывался от беглого чтения, подстрекая Феликса и Джисона. — Понимаете, настроение не то, — пытается увильнуть Хенджин. Хотя рисовать он может в любом месте и ситуации, поспорить хочется просто из принципа. — Тут мотивация нужна. — Щас будет, — бросает Джисон, подбивая Феликса сделать что-нибудь необычное и слегка безумное. — Может, мне спеть? — Лучше станцуй, — фыркает Минхо. И кто же знал, что они с Феликсом действительно начнут танцевать вальс под неритмичные подвывания Джисона? — Приглашаю вас на танец, — Джисон кланяется, подавая Феликсу руку и поднимая с кровати. — С превеликим удовольствием. Они затаптывают друг другу ноги, путаются в конечностях и запинаются о вещи, что валяются на полу. Или не так: там их законное место. Джисон и Феликс несколько раз ударяются о ножки кроватей, тумбочек и о стены. И смеются. Много и громко, заразительно. У них болят пальцы и ребра, алеют щеки и сбивается дыхание. Под конец этого «выступления» они феерично и грациозно падают на пол, стащив случайно за собой простыню. Но при этом они продолжают устало хохотать и выглядят по-настоящему счастливыми. На удивление, именно сейчас приходит долгожданное вдохновение. Пока Джисон и Феликс драматично лежат на полу, пытаясь отдышаться, Хенджин хватает карандаш и принимается зарисовывать. А через его плечо за процессом наблюдает Минхо. Сначала на чистом листе появились очертания ткани, что комом свалилась посреди пустоты. Потом из нее начали вырисовываться очертания двух абсолютно непохожих людей, но назвать их кем-то из присутствующих было невозможно. Затем за ними стала стоять кровать, на которой ещё два человека. Оба читали одну книгу, но ни у кого пока что не было лиц. — Надо бы тут прибраться, — Джисон встает с пола и оглядывается. — И мы будем это делать? --- спрашивает Феликс. — Нет конечно. Прорисовывается один человек. У него появляются растрепанные вороньи волосы, распахнутые в удивлении глаза и чуть оттененные мареновым румянцем щеки. Он чертовски похож на Енхена со старых рисунков, только помладше. Но все же аура не совсем та. Енхен другой, будто бы не такой комфортный, наверное?.. В руках он держит край той ткани, всматриваясь в силуэт без деталей рядом, словно спрашивая что-то. А из-за плеча у него выглядывает маленькая и тоже щекастая белка. Почему-то Хенджин решил, что тут это будет уместно. Потом черты лица появляются у одного из людей на кровати. Он старше, чем первый, одет в мешковатую футболку и в общем похож на Чеширского кота. И выбрать, чем именно, нереально. Может, полуулыбкой или прищуром, а может и атмосферой, которую создает вокруг себя. На коленях у него находится белый пушистый кролик, зажмурившийся от нежных почесываний за ушком. Хенджин переходит к тому, что находится рядом с бельчонком. На его лице рассыпаются, словно бусины, веснушки, глазам придается живой блеск и чуть вздернутый нос едва заметно оттеняется. Он тычет в бельчонка, прокалывая искрами во взгляде и излучает незримый свет. Солнечный мальчик. Просто до невозможности прекрасный. Освещение придает ему таинственность и кажется, что из его карманов сейчас вылетят светлячки, а в волосах поселятся цыплята, один из которых уже пытается щебетать рядом, словно пташка, но у него получаются только воодушевленные писки. Остаётся лишь одна фигура, которую Хенджин не собирается прорабатывать по-нормальному. У подростка наклонено лицо так, что волосы закрывают его почти полностью. Он долговяз, и рукава его рубашки загнуты несколько раз и перевязаны лентой, чтобы не спадывали. Босые ноги сиротливо поджаты под себя. И все кричит, что его лучше не трогать. — Это мы все? — ошеломленно спрашивает возникший из ниоткуда Джисон. — Получилось шикарно! — восклицает Феликс, заставляя Хенджина придвинуться к краю и собираясь, кажется, приклеиться, словно скотчем. А Хенджину только этого и не хватает. Он задерживает дыхание, смотря на макушку, что склонилась над листом бумаги, разглядывая каждую чёрточку и провожая кончиками пальцев, будто читает шрифт Брайля. — А где ты? — внезапно говорит Джисон. — Хенджин, это ведь ты на кровати? — Наверное, — Хенджин неопределенно моргает несколько раз, путаясь в трактовке собственной картины. — Почему ты один? Хороший вопрос. Наверное, потому что это всегда было так? Хенджин уверен, что как никто другой знает, каково это, когда вокруг много людей, но ты абсолютно один. Было время, когда рядом не оказалось поддержки, а потом из-за этого появились костыли в виде психотерапии, которые трещат под гнетом болезней. Он ловит себя на мысли, что в обычное время расплакался лишь от малейшего упоминания того периода. Но, удивительно, ему не хочется. Не хочется больше рыдать. Как будто негативные эмоции выветрились. Жалеть себя не то чтобы не хочется — просто не получается. — Так давай я нарисую тебе зверька? — предлагает Феликс, вскидывая голову и едва не ударяясь с Хенджином. — Только на обороте. Карандаш переходит в его руки, и Феликс откидывается, опираясь на стену и пряча свое творение от посторонних глаз. А потом — Хенджин упустил когда, — лист перешёл в руки Джисона, который тоже стал выводить что-то на бумаге, иногда косясь на него. — Мне потом передашь? — Минхо отрывается от книги. Джисон в ответ кивает и буквально через пару секунд с тихим «готово» выполняет просьбу. Когда лист возвращается к Хенджину, на обороте уже красуются три рисунка. Он рассматривает их, делая вид, что не замечает три смеющихся взгляда. — Серьезно, Минхо? — тянет Хенджин. — Ну, а что? Это теперь твое тотемное животное. Живи с ним. — Пельмень с палками вместо рук и ног?.. — недоумевает Хенджин. — Серьезно? — Джисон прыскает. — Но как ты угадал, что это нарисовал Минхо? — Тут много ума не надо, — отмахивается Хенджин. Дальше, чуть правее, находится мордочка кудрявой ламы. Деловая, будто вылезла из мемов, которые казались смешными лет пять назад. — Это твое, Джисон. — Ага, — гордо кивает он. — Похоже? — Очень, — уверяет Хенджин, получше рассмотрев неумелые каракули и заметив маленький цветок за ухом ламы. — А это?.. — Мое, — улыбается Феликс. Из-под его умелой руки на лист выпрыгнул и свернулся клубочком белый хорек с длинным телом и светящимися черными выразительными глазками. Кажется, сейчас этот мультяшный зверек дернет розовым носом, вильнет пушистым хвостом и сбежит на пределы палаты. — Безумно красиво, — восхищается искренне Хенджин, — правда. — Я старался, — смущается Феликс, но не отодвигается, слипаясь воедино. Качает ногами в разных цветастых носках, опираясь одной рукой на кровать где-то позади них. И Хенджина, кажется, пробивает насквозь жар. Феликс действует на него точно положительно, словно наркотик растекается по венам заливистым смехом и остается на коже клейкими касаниями. Хенджину хочется верить, что вскоре они выйдут, держась за руки, из больницы, гордо подняв головы, и больше никогда не вернутся. Будут убегать из дома по ночам, чтобы шататься без дела по городу; прогуливать уроки, занимаясь ерундой в пустых классах; встречать рассвет, дрожа от холода на балконе; пить чай в пустой кухне под мерное тиканье часов. А если не выпустят — придумают себе идеальную жизнь, которой никогда существовать не будет, и представят, что все скоро наладится. В палату — предварительно постучав! — входит Ян Чонин, нарушая гармонию этого места одним выражением лица. От него веет холодом и эмоциональным выгоранием. Кажется, что именно ему следует проходить все обследования у врачей в первую очередь, а не отправлять на них пациентов. Он своим обычным полуофициальным тоном объявляет, что Минхо, Хенджина и Феликса ждут врачи-психотерапевты. — А у меня ничего? — немного расстроенно и настороженно спрашивает Джисон. Оставаться одному примерно на час ему точно в не хочется. Но в ответ он получает отрицание. — Ну и ладно. Молчаливо, но по-взрослому строго Ян Чонин подгоняет их и прогоняет, оставляя Джисона в тишине и собственных мыслях. Проходя мимо палат, Хенджин размышляет, о чем молчат врачи психических больниц? Например, в этот раз они говорили о будущем и мечтах Хенджина. Но те, казалось, притупились почти растворились за время пребывания в психиатрической клинике. Все время у него отнимало солнце, что спит на соседней кровати, любит держаться за руки и убивает надежду на нормальную жизнь после выпуска. Хенджин просто не сможет восстановиться, пока Феликс будет оставаться тут. Хенджин вернется, во что бы то ни стало, сможет пройти через любые испытания, лишь бы вновь увидеть эту… В коридоре был Феликс, совсем не похожий на себя. Другой. Серьезный, будто все светлячки, что поселились в нем, умерли. Будто не осталось на этой планете больше магии. …веру в его глазах. — Что случилось? Феликс вскидывает голову. И на секунду режет Хенджина взглядом, острее ножа или циркуля. Если бы это было реальностью, остался шрам. Но кажется, что все сейчас изменится. Феликс закрывает глаза, вбирая печаль и закрывая демонов под замок. У него поджаты губы, но уже не по-детски наигранно. Слишком непривычно. — Ничего. Шрам остается глубокий. Такой не зашьется даже в операционной, а тем более не заклеится пластырями в виде нисколько не обнадеживающих слов. Хенджин почти пугается, не подменили ли Феликса, и приходит к выводу — да. — Она сказала, что все происходит просто так, и я не виноват в этом, — объясняет, глубже погружаясь в бездну, утягивая Хенджина. — А я не хочу, чтобы оно было просто так. У всего должна быть причина, понимаешь? У всего должна быть причина… Блестят маленькие кристаллы слез. Так ускользает реальность. — Понимаю, — нет. Кто такая эта загадочная «она», и что случилось на приеме, Хенджину не известно. Он пытается зацепиться за слова, но не выходит. Остаётся слушать, и пытаться сделать хоть что-то. — А до этого врач мне сказал, что ее не видит. Я спрашивал у него все, пока и он не исчез. Он просто исчез! — Резко Феликс вдыхает и отрывает взгляд от разноцветных носков. Переводит живой взгляд на Хенджина. — У тебя уже закончилась терапия? Голос его меняется. С глубокого и хриплого на обыкновенный. Но он заставляет трепетать душу и вызывает страх. Видимо, до этого и правда с Хенджином говорил совсем не Феликс. — Не так давно, да, — попытка не придавать значения произошедшему с треском проваливается. Но оба они, кажется, пытаются забыть последние пару минут, которые вскоре оказываются зажаты где-то на задворках сознания. Ничего не произошло. Все хорошо. Они могли бы поговорить о проблемах Феликса, но сам он не откроется, а Хенджин не станет вытаскивать информацию. Это стало бы большой ошибкой. Даже хуже, чем просто неловкие общие фразочки, сглаживающие углы. — Если ты хочешь… — Хенджин обрывается на полуслове. Хочешь что? Он бы сделал все, отдал бы все. Но Феликс не возьмёт. Да и что есть у Хенджина? Сломанная психика и льющиеся через край эмоции. Таким делиться явно не хочется. Остаётся лишь… — …мы можем пойти в библиотеку. Там тихо. …остаётся лишь отдать всего себя. В комнате отдыха никого. И если обычно с приходом Феликса все начинает расцветать, и книги прикрылись бы темно-зеленым мхом, то сейчас все словно замерло. Хенджин берет его за руку, пытаясь передать хоть частичку волшебства, что не так давно поселилась в нем, но у Феликса, кажется, вены, по которым течет магия, находятся в спящем режиме — можно понять по холодным ладоням. Просто все тепло пока что заблокировано. Ненадолго. — Читаешь современных авторов? — задумчиво спрашивает Феликс, пробегаясь взглядом по стеллажам. — Я больше по классике, которую проходят в школе, — честно отвечает Хенджин, на секунду забывая, где находится. А потом понимает, что зачем-то вспомнил прошлое, которое уже давно нужно стереть из памяти. Какая школьная программа, если здесь трудно найти даже авторов начала двадцатого века? Немного сникает: — и, может быть, по книгам, над которыми можно посмеяться. — Типа того дешевого детектива? Вспомнил-таки сегодняшнее утро. — Можно и так сказать. — Понятно. Знаешь, тут всегда можно найти столько интересного. — Феликс берет в охапку с полок сразу стопку книг и тащит к столу. — Поможешь? Они максимально аккуратно складывают их и садятся на стулья. Из окна проблескивает свет, играясь солнечными зайчиками на обложках и пальцах, которые перебирают страницы. Хенджин на секунду засматривается, но одергивать себя даже не хочется. — Смотри! Приходится оторваться. Феликс держит записку, которую нашел между страниц. Читать чужое нехорошо, но каков шанс, что это послание не написано именно для них? Но читать даже и не пришлось. На клочке бумаги оказался рисунок музыкального семиструнного инструмента типа цитры и руки, лежащие поверх и заглушающие тонкую, еле уловимую вибрацию. — Красиво, — констатирует Хенджин. — Очень, — соглашается Феликс, а затем вкладывает бумажку в руки Хенджина. — Думаю, тебе бы пошло́ играть на чем-нибудь струнно-щипковом. Сохрани ее, чтобы не забыть, когда выйдем. Ага, под это описание вполне подходят нервы родителей, — думается Хенджину. Но все же для успокоения — скорее даже своего — аккуратно складывает рисунок, который теперь наделен глубочайшим секретным смыслом, пополам и забирает. На секунду засматривается на Феликса, на полуприкрытые веки и приоткрытые губы. Очаровательный. Ему бы играть на флейте в актовом зале музыкальной школы, а не сидеть в библиотеке психиатрической клиники. Феликс словно утонченное скульптурное изваяние известных мастеров прошлого, а не самый обычный пациент подросткового отделения. — …ты прекрасен. Хенджин не знает кто из них произнес это в пыльной тишине, но звучало абсолютно правильно. Так и должно быть. — …как сама Смерть, — добавляет Феликс. И Хенджин с неким сладостным разочарованием понимает, что это просто цитата из книги. Совершенно кстати Феликс поднимает глаза, что полны светлой надежды. Хенджин не может не улыбнуться. — Я посвятил бы тебе эти строки, но не умею описывать кого-то насколько прекрасно-нереального, —- шепчет. — Не нужно, — чуть смущается Феликс. И едва слышно добавляет: — Я не хочу умирать снова. А Хенджин замечает, что книга уже давно закрыта. — Я тоже не хочу, чтобы ты умирал, — вырывается. Феликс внезапно мило ойкает и начинает перебирать содержимое карманов. А у него их, к слову, невероятно много. Что-то гремит, звенит и раскатывается бусинами по полу. — Нашел, — выуживает длинную серебряную цепочку, на которой висит колечко. — Это амулет, мною заговоренный. Феликс наклоняется и перекидывает его через Хенджинову шею, но застежка никак не хочет поддаваться, поэтому дыхание Феликса щекочет кожу немного дольше обычно-привычного. — Готово. Теперь Хенджин может рассмотреть кольцо, а не макушку Феликса. На нем выгравировано что-то на английском, а может даже на латыни — для Хенджина, который еле знает его на школьном уровне, все иностранные языки выглядят практически одинаково. — А вдруг мы сейчас с помощью этой надписи вызовем какого-то демона? Но Феликс только смеется, а затем обнимает Хенджина поперек талии и утыкается щекой в грудь. — Нет, Хенджин, я знаю, как это переводится. Но тебе не скажу. Иначе какой у тебя будет стимул быстрее вылечиться и выйти отсюда? Разве что ты, — вздыхает про себя Хенджин, но ничего не отвечает. Причины выходить и правда нет, ведь его смысл жизни сейчас находится рядом и вряд ли у них получится встретиться снаружи. *** От первого до десятого прошло несколько лет. С десятого до сорокового — пара месяцев. А дальше Джисон не считал. Зачем вообще оставлять на себе шрамы, если боишься самоубийства? Зачем вообще кто-то придумал такую функцию человеческого мозга, как самобичевание? Первый — невинный, детский, сделанный на пробу. Десятый — неглубокий, несколько раз уже перекрытый, практически незаметный. Двадцатый — мучительный, сладостный. Тридцать пятый — роковой, ошибочный, зашитый. Ярко-бордовый. У р о д л и в ы й. Пострадавшая левая рука — полотно перерезанных лоскутков кожи, которые перестали регенерироваться из-за бесконечного наложения друг на друга. Кресты, линии, точки. Все делалось, чтобы причинить себе больше боли. И доза увеличивалась с каждым разом, пока не достигла своего предела. Дверь открывается, и Джисон вздрагивает, одергивая рукав свитера. Это всего лишь Минхо. Просто Минхо, который уже однажды ловил его за самоистязанием. Просто Минхо, который об этой ситуации никому не рассказал, как и обещал. Просто Минхо, которому, кажется, можно доверять. — Ты почему тут один? — интересуется Минхо, садясь на кровать, но все ещё держа комфортную дистанцию. — Хенджин и Феликс ещё не возвращались разве? — Нет, — Джисон все ещё не может оторвать правую ладонь от левого запястья. Кажется, оно все ещё неприятно пульсирует. — Понятно, — Минхо не хочет скрывать превосходство. Считайте, на вид вполне здоровый, без каких-либо серьезных проблем с головой или здоровьем. Только контроль агрессии страдает, но это вполне поправимо. Джисон вообще недоумевает, что он здесь делает. Конечно, инцидент с выбитым окном останется темным пятном на его репутации, но, отпусти его врачи раньше, ничего бы не случилось. — А прячешься зачем? — В каком смысле? Конечно, Джисон понимает, что имеется в виду, но уточнить все же стоит. Может, если прикинуться дураком, он отстанет… — Я видел, как ты режешься. Можешь от меня не скрываться, — Минхо пододвигается ближе. И, казалось, бы ничего такого произойти не должно, но… «Думаешь, ты ему интересен? Он с тобой сюсюкается только из-за жалости». Голоса так не считают. Они пробираются сквозь дебри страшных диалогов и болезненно усталых мыслей, опаляя и без того воспаленное сознание. Хотят уничтожить изнутри, убить и растоптать. Они любят издеваться, потешаться, упиваться своей властью. — Мы можем не поднимать эту тему, если тебе настолько неприятно. «Видел бы ты свое лицо. Наверняка недовольное, как обычно», — выцарапывают на глотке противные узоры. Хуже тех самых кошек на душе, которые уже давно не скребутся, потому что, видимо, сдохли вместе с богатым некогда внутренним миром от морального голода. Или захлебнулись в крови?.. — Нет, нет, — обрывает Джисон. Ему не неприятно, честно. Просто слишком непривычно, близко и страшно. Минхо бесцеремонно задирает его рукав, и Джисон еле справляется с желанием дернуться, вырваться и позорно сбежать. Но терпит. Хочется доказать голосам, что они наконец не правы, хотя где-то вертится мысль об откровенном идиотизме данной затеи. Когда для всех борьба с собой — это преодоление жизненных трудностей, для Джисона — это просто проявления шизофрении. Минхо касается запястья максимально аккуратно, насколько это возможно. Оглаживает кончиками пальцев каждую ошибку Джисоновой жизни, но не упрекает в содеянном. — Их больше, — признается Джисон, вспоминая изрезанные лодыжки и плечи. В школе их скрывать было даже легче, чем проблемы с психикой. — Сколько? — Минхо поднимает тему, которая никак не может не задеть Джисона за живое. Становится даже интересно узнать точное количество, не ограничиваясь жалкими четырьмя десятками. — После сорокового перестал считать. Минхо понимающе кивает, хотя Джисон уверен, что сам он никогда не сталкивался с таким ранее. Такие люди не говорят «если тебе настолько неприятно», а Минхо прошил эту казалось бы простую фразу тонкой нитью язвительности, которая путами обвивает горло и не дает спокойно продолжать разговор. Давит жутко. Но все равно не сильнее голосов, которые и не собираются успокаиваться. Они скачут, как чертята, кромсают слизистую и вызывают мнимые слезы. Возятся внутри и искренне хотят вырвать Джисону язык. — Понятно, — Минхо отворачивается, но только для того, чтобы тоже натянуть повыше рукава толстовки. —- У меня тоже есть шрамы. Взгляду Джисона предстает выступающая белая линия, тянущаяся змеёй чуть пониже локтя. Чтобы тут остался след, много силы в надрез прикладывать не нужно, — хмыкает про себя Джисон. Нашел, чем удивить. — В меня года два назад отец лестницей кинул, вот результат, — добавляет Минхо, и Джисон сразу сникает. Почему-то ему всегда казалось, что каждая из ран имеет свою «цену», и у собственноручных она была гораздо меньше. Они получены по определенному желанию, не зависящему от кого-либо; они приносят кайф и облегчение, в отличии от побоев. Избиение — это всегда что-то страшное, заблокированное Джисоновым мозгом и вовсе недопустимое. А тем более избиение отцом ребенка. Даже звучит неправильно. Становится совестно. Слишком больно. — А вот это, — Минхо тычет в стайку маленьких светлых точек повыше, — я упал с гаража лет в одиннадцать. Пиздюком был, гулял в непонятных дворах с такими же пиздюками. Потом доставали осколки уже в больнице. Потом оказывается, что такие рубцы, точки и линии рассыпаются по всему Минхо. Они выглядят так гармонично, что Джисон даже немного завидует необычной эстетике его тела. Хотелось бы ему тоже обладать хотя бы частичкой той гармонии, в которой находится Минхо. Его внешность, мысли и поступки сочетаются лучше, чем депрессия, вечная тревожность и панические атаки, а значит просто прекрасно. Минхо рассказывает ещё несколько историй. Например, однажды, будучи шестилетним ребенком, он обжегся, когда решил изучить строение газовой плиты. Или вещает про свои прекрасные годы в школе, где у него была компания, в которой он тусовался, гулял вечерами, а затем ночами учил домашку. Прямо двойная жизнь получается. — Вот этот я не помню откуда. Наверное, образовался после сотен падений с велосипедов. — А сам ты не никогда резался? — неуверенно прерывает Джисон. Минхо за все время ни разу не упомянул канцелярские ножи или бритвы в пальцах. Что уж, даже слова не было сказано о ковырянии ранок циркулем просто от скуки. — Нет, — просто отвечает Минхо. — Я считаю, что мои руки не виноваты в моих проблемах. И нанесение себе вреда никак не поможет исправить ситуацию. «Нужно взять себя в руки, сказать, что все хорошо, улыбнуться зеркалу, радоваться жизни, общаться с друзьями, открывать каждый день что-то новое и интересное, любить себя и окружающих, а не тратить время на пустое нытье о том, как все плохо. А тот, кто не может существовать по-нормальному, просто слабак. Ты слабак, Хан Джисон», — подсказывали ехидно голоса, и Джисон уже было приготовился это выслушивать, но… — И ещё я считаю, что не стыдно просить о помощи, когда тебе плохо. Минхо неожиданно замолчал. И это все?.. А как же излюбленные нотации и упреки? Где же издевки и колкости? Куда подевалось превосходство в голосе, что присуще всем?.. Всем, кроме Минхо. Просить о помощи… будто бы это так просто! Выслушайте меня, пожалуйста, меня сильно сексуально привлекает розетка, я хочу ее до невозможности! Почему в шкафу лежат веревка и мыло? Я просто люблю ролевые игры! У меня эрогенная зона — запястья, поэтому можешь резать прямо по венам! А-ах… Как же ахуенно! А Джисон разве не просил? Крики ни о чем не значат? Прямое заявление в карете скорой помощи «я хочу умереть» тоже? Замечательно. «Он насмехается над тобой, — подсказывает самый громкий голос, а остальные вторят, не замолкая ни на секунду, — посмотри на эти глаза. В них же ни капли сочувствия, только пустое обвинение. — Джисон бы попросил их заткнуться, но не получается не слушать себя. Ему практически искренне интересно, что же ещё они выкинут, поэтому он не обращает никакого внимания больше на здравые мысли, полностью отдаваясь в цепкие лапы тонкой обворожительной лжи. — Он никогда не сможет понять тебя, никто не сможет. Ты навсегда останешься подростком, именно таким, каким давно мечтал стать…» Мертвым. — Я не хочу, — обращается куда-то внутрь себя Джисон. Но никто не отвечает. Тишина, ради которой он раньше был готов отдать все, сейчас больно ударяет по вискам. — Что это значит? Что это, блять, значит?! Он переходит на срывающийся крик, не замечая ничего вокруг. Единственное, что он сейчас желает — услышать хоть пару слов от болезненно истинного голоса. Собственного голоса. Срывается, сжимает простыни, мечется в агонии безысходности. И, кажется, наконец умирает. Выполняет давнее желание, которое оковами проносит через жизнь, которой суждено было оборваться еще четыре месяца назад. Как он жалел, что его спасли! Зачем? Зачем нужно было шить эти испорченные вены левой руки? Почему он не умер в ночи у подъездной двери? Будто было кому приходить на поминки. А в могиле сыро и темно, — очень похоже на квартиру, в которой он проводил первые годы жизни. Уютно. По-домашнему. А потом через него проросли бы цветы, связав ленты вен в прожилки листиков. И чем живее Джисон будет к тому моменту, тем лучше — будет больше чувствовать себя мертвым. — Я не хочу, — жалобно всхлипывает он в объятиях Минхо, — не надо. — Поплачь, плакать тоже нормально. Минхо ощущается живым, и Джисон чувствует себя особенно странно, когда он заставляет легким движением поднять взгляд на себя и начинает вытирать слезы. Постыдные слезы, которые никто не должен видеть. — Не надо, — Джисон спешит отвернуться и спрятать удивленно распахнутые глаза. Он чувствует биение сердца. Своего сердца. Которое уже давно отказало из-за кровопотери, через которое несколько раз прокачивали чужую, лишь бы оно работало вновь, которое упрямо вытаскивает каждый раз Джисона с того света. Но сейчас даже если приложить ладонь будет заметен его бешеный ритм. И Джисону кажется, что он сейчас задохнется. — Давай не будем больше говорить про это, пожалуйста? — Хорошо. — И опять понимающе. — Мы можем отвлечься как-нибудь. — И как же? — заходя в палату, спрашивает Феликс, пугая Джисона до дрожи. Видимо, сегодня его решили довести до инфаркта. Следом появляется Хенджин, который с абсолютно наглым выражением лица заваливается почти всем телом на Минхо. Феликс же скидывает свои излюбленные тапки и залазит на кровать полностью, садясь по-турецки и права опять разные цветные носки, подогнутые, чтобы они казались одной длины. — Ты меня задушишь когда-нибудь, — хрипит притворно Минхо, все же позволяя Хенджину остаться на своих коленях. — Я стараюсь, — хлопает ресницами Хенджин, закидывая ноги на спинку койки и располагаясь удобнее. Джисону ничего не остаётся, кроме как пересесть ближе к стене, подушкам и Феликсу. — Ты плакал? — спрашивает Феликс тихо, чтобы никто кроме Джисона не услышал. Но всем плевать: Минхо и Хенджин спорят о трудностях выживания без телефонов. А Джисон только-только забыл, что это такое. Реальность пугала до невозможности. Как можно жить там? Обходиться со всеми благами, которые предоставляет общество и бояться осуждений? Заботиться о себе самостоятельно и нести ответственность за свои слова и действия? Здесь, в клинике, всем плевать на тебя, глупые слова невпопад, жесты и действия. Кому нужен недопонятый подросток? А там, в реальном мире, все серьезно. Это больше не похоже на чудесную затянувшуюся игру и сказочный мир, выдуманный шизофрениками. Там никто не поймет, что голоса и вправду могут звучать лишь в голове, а панические атаки — это всего лишь последствия лекарств, которые были обязаны заглушить последствия травм в виде панических атак. Это замкнутый круг, из которого не выбраться. Никогда. Сколько не лечись, а болезнь будет с тобой вечно. Она будет сидеть внутри, как демон, и поджидать нужного часа мимолетной бесконтрольности, чтобы вновь затащить в бездну. Джисон где-то слышал, что здоровых людей всего десять процентов. И почему он не оказался среди них, а опять неосознанно примкнул ко всем, слившись с серой массой? — Джисон? Феликс легонько толкает в плечо, пытаясь привлечь внимание, но Джисон отрицает все. Он не плакал, просто ошибся. Голоса вынудили своим безудержным воем. — Я не хочу ничего слышать, — опустошенно говорит Джисон. Это нечто вроде кодовой фразы, которую Феликс уже давно знает. Нужно заглушить стенания шума и тишины вокруг, убив их надежду на отсутствие сопротивления. Джисон будет бороться. Он должен. — Можем попросить включить телевизор в комнате отдыха, — незамедлительно предлагает Феликс. Джисона успокаивают громкие звуки. Все, что кричит, шумит, шуршит —- ему нравится. Поэтому он частенько предпочитает именно вопящий телевизор с музыкой тихим книгам. Но сейчас не получится пойти никуда. — Может, после обеда, — произносит он. Время-то уже подходит. Джисон бросает взгляд на Хенджина и Минхо, которые разговаривают, но не слишком громко, чтобы унять шум. Было бы у них сейчас в комнате больше людей… — Слушай, нехорошо получается, что мы даже не зовем на наши «посиделки» Бан Чана и Сынмина. И это правда, оторванные от всего мира, они оказались взаперти в своей палате абсолютно одни. А самое странное: такое повторяется далеко не в первый раз. Даже до сегодняшнего дня, когда Минхо ещё не перевели обратно, Бан Чан и Сынмин практически не проводили время с ними. — Грустно, –- поправляет Феликс, — без них — особенно. Однако причина ссор Сынмина, Хенджина и Минхо до сих пор остается загадкой. Они толком не общались ни разу за время пребывания Джисона и Феликса здесь, а поэтому и разгадки не давали. —- Хей, —- Хенджин внезапно появляется перед ними, цокнув, привлекая внимание, —- вы чего такие кислые? Действительно, почему? Всего лишь шесть подростков оказались в полной изоляции в психушке, так у них еще и разногласия появляются постоянно, учитывая, что им в любом случае придется уживаться вместе. А так-то ничего такого. — Вот это предъява, — осаживает Минхо, —- а какими они должны быть? — Не знаю, — смущается Хенджин и спешит перевести тему: — В любом случае, который час? Я голоден. — Ничего себе, какие ты слова знаешь, — удивляется Минхо — совершенно неискренне, нагло. И любая эмоция выглядит эффектно в его исполнении, по-актерски, как у едва спущенного с цепи выпускника театрального, готовящегося к заключительной роли. Рожденным для сцены не место в тени обычного, не обремененного одухотворенностью, мира. Минхо сияет в лучах софитов, разбрасывается любезностями и манерничает, но в реальности лишь годами ждет чуда. — Надо бы пойти, раз нас, грешников, благословляет Его Высочество Хван Хенджин. — Не называй меня так, — озорно говорит Хенджин. — Ты не имеешь права. — Кто же имеет? Хенджин пожимает плечами и отвечает незамедлительно: — Тот, кому я разрешу, очевидно. В столовой начинают разносить еду лишь когда приходят заспанные и помятые Сынмин и Бан Чан, чуть ли не под ручку с таким же уставшим Чонином. Они вдвоем садятся, опуская взгляд почти синхронно. Интересно, чем их напичкали? — Фу, опять кормят непонятно чем! — воротит нос Хенджин, отодвигая тарелку и укладывая подбородок на руки. — А вот в дневном пансионате кормят очень даже неплохо. — Да, там ещё рекламируют стационар полного дня, словно это не больница, а бесплатный летний лагерь, — вспоминает Михно. — Только капельницы там ставили гораздо чаще, чем тут, — соглашается Хенджин, — это единственный минус. Джисон бы ни за что не согласился. Капельницы — это всегда уколы прямо в вену, а значит все, кому интересно, могут увидеть его запястья. Высмеять, разнести по пациентам, разорвать старые раны. Наверное, даже хорошо, что он сразу же оказался здесь, минуя этот период. — Лично меня вообще никто не спрашивал, просто привезли сюда, —- говорит Феликс. И Джисон сразу же готовится выслушивать нотации от всех одновременно о том, что в моменты первого приступа Феликса нельзя было не госпитализировать. Должны еще быть и лекции о галлюцинациях и невозможности существования с шизофренией, и беседы о ненормальности симптомов во время обострения депрессии. Но этого почему-то нет. Молчит даже Сынмин, который обычно любит такие темы, и Минхо, которому, кажется, свойственно раскапывать чужое прошлое. По крайней мере, выглядит он именно так. Но, видимо, в данном случае внешность обманчива. Иначе как можно объяснить, что никто из присутствующих здесь ни разу еще не спросил Джисона о порезах, хотя Минхо видел их много раз? Может, в этот раз фраза «я никому не расскажу» и вправду оказалась искренней? Помимо них за столом есть Бан Чан, которому, по идее, должно быть интересно знать немного больше о новых знакомых. Раньше он задавал много вопросов, постоянно слушал и подмечал что-то. Если Джисону не изменяет счет времени, попал Бан Чан в клинику две недели назад. В первые дни новеньких накачивают нейролептиками и успокоительными, чтобы они лучше адаптировались к данной среде, потом идет обычное лечение, при котором пациент поддерживает нормальное состояние и распорядок дня. Исходя из этого, Бан Чану сейчас должно быть лучше, чем неделю назад. Так почему его состояние только ухудшается? Возможно, в этот период произошло событие, из-за которого пришлось изменить курс препаратов: срыв или приступ, например. Но Бан Чан ни о чем не рассказывал. Вообще, Джисон не знает, с каким диагнозом он поступил, потому что из всех шестерых за столом именно Бан Чан выглядит довольно здоровым. Его превосходит разве что Минхо, и Джисон уверен, если бы не инцидент с окном, у него были бы все шансы выпуститься. — Бан Чан, — зовет Джисон, но он только продолжает лениво тыкать вилкой в еду. Приходится отступить. — Что ты хотел? — спрашивает уже Сынмин, видимо, замечая, что Бан Чан отнюдь не настроен на беседу, хотя сам выглядит ничуть не лучше. — Узнать, все ли в порядке, — практически не врет Джисон. — Да, — резко поворачивается Сынмин, а затем отводит взгляд, — такой ответ тебя устроит? — Более чем. Все разговоры заходят в тупик. Молчат даже Хенджин и Феликс. А вокруг, в этой нагнетающей тишине, снуют шумно пациенты и врачи, что-то делают и все ходят, ходят. Лишь сменяются одежды и мелькают разноцветные волосы. Джисон подпирает голову рукой, не собираясь доедать остатки отвратительного обеда, и просто ждёт, пока их лечащий врач подойдёт настолько близко, чтобы можно было поздороваться. Но долго скучать не приходится. Со Чанбин оказывается рядом и треплет по плечу Минхо, улыбается. — Дети мои, — начинает в шутку он. Никогда так их не называли и вот опять, — у меня для вас хорошие новости. — У тебя получилось? — спрашивает Минхо. — Да, я выбил нам кабинет для групповой терапии. Минхо потирает ладони. Видимо, они с Со Чанбином уже разговаривали об этом ранее. И вот, теперь у них будет отдельное место, где они будут находится всемером и обсуждать проблемы. Замечательно. Джисон ни разу не был на таком виде терапии, но и не горел желанием попробовать. Свои проблемы — и те не все — он может доверить психотерапевту и только самым близким друзьям. Из их «группы шести» — не путать с французскими композиторами! Джисону больше по душе «русская пятерка» — о его прекрасном хобби в виде самоуничтожения знают Минхо и Феликс. Если же посмотреть на депрессивные мотивы… А у кого их нет? Голоса в голове тоже показывались не всем. С другой стороны, навряд ли кого-то будут заставлять говорить силой. — Бывал я на таких мероприятиях, было очень неприятно, — говорит Хенджин, который так и не притронулся к своей порции. Может, стоит обратить на это внимание Минхо? Они близки, а поддержка должна помочь… Или стоит все же поговорить самостоятельно? — В этот раз будет по-другому, — уверяет Со Чанбин. — Я подожду вас у входа в столовую, покажу, куда нужно идти. Все синхронно соглашаются. К концу обеда на столе половина порций остаются почти нетронутыми. Предводителем их компании становится Со Чанбин, ведущий всех к лестнице. Тут же Феликс привычно забывает обо всем и клеится к Хенджину, который совсем не против; спереди плетутся Бан Чан, которому стало немного лучше, и вышагивает хмурый Сынмин; позади внимательно следит стражник-Чонин. Джисон отвлекается на секунду, а затем замечает Минхо рядом. — Ты хотел узнать, что с Бан Чаном, — подходит он ближе. — Хотел, — соглашается Джисон, пусть ему эта информация совсем уже не нужна. Он сам додумался до всего. Минхо оглядывается и понижает голос. Врачебная тайна, вся фигня, в общем, опасается правил, которые вскоре будут нарушены: — Бан Чан не помнит ничего о себе и своем прошлом. По-моему, это легко заметно в разговорах с ним. Ты ни разу не замечал, что он не упоминает свою жизнь до больницы? Бан Чан, которого мы сейчас знаем — рефлекторно воспроизведенные остатки той личности, которая была раньше. — Подожди, это я и так знал, — останавливает его Джисон, — просто ты выражаешь мысли правильнее, красивее. А так-то я об этом и думал. — Так вот, — продолжает Минхо. — Возможно, когда он выйдет из состояния «бегства», уже не вспомнит о событиях, которые происходили все эти дни. То есть, к жизни придет Бан Чан, который был до больницы. Также врачам придется проработать ситуацию, из-за которой у него случилась частичная потеря памяти. — И что?.. — для Джисона эта информация не является новой. — Ну и если у него есть другие психические травмы, их тоже придется проработать с врачами. А сейчас сменилась медикаментозная терапия, очевидно, для того, чтобы достичь лучших результатов, и он быстрее вспомнил все. Но я все же считаю, что тут нужна усиленная работа с психиатром. Возможно, подойдут техники самовнушения типа гипноза или обычная встреча с родственниками или друзьями. В общем, люди из прошлой жизни, которые смогут вызвать у Бан Чана определенные воспоминания. Но если Чанбин этого не назначает, значит были какие-то травмирующие события в прошлом, воспоминания о которых только ухудшат состояние Чана. И именно из-за этого они перебирают лекарства, пытаясь найти подходящие. Вот так. Минхо придерживает дверь на первый этаж. Джисон и не заметил, как они дошли до сюда. — Как все сложно, — Джисон понимает, что точно никогда в жизни не придет в медицинский университет в качестве студента. И вообще, будет стараться держаться подальше от копания в головах других людей. —А ты откуда так много знаешь? — Я же тут далеко не первый год, — просто отвечает Минхо. — Многое видел — многое знаю. Также умею правильно анализировать информацию и дружу с врачами. — Понятно. А Джисон — нет. Полная противоположность. Конечно, все можно списать на возраст, Минхо старше года на два, но немного обидно из-за ощущения, что Джисон просто отстаёт в развитии, а не Минхо слишком умный. — Вот сюда, — направляет Со Чанбин к одному из кабинетов. Там в кругу стоят пять разных стульев и черный кожаный диван, какие есть почти в каждом кабинете. — Располагайтесь. Кто бы сомневался, что самые лучшие места — на диване — займут Хенджин, Феликс и внезапно переместившийся к ним Минхо. Хотя, если посмотреть, кто мог ещё туда сесть? Бан Чан и Сынмин просто уснут, а Ян Чонин с Со Чанбином врачи, поэтому уступили бы даже не подумав. А Джисону просто без разницы. — Как у вас дела? — издалека заходит Со Чанбин. Боится травмировать и так практически убитых детей. — Нормально, — прокатывается нестройно и вяло. Напряжение лишь возрастает, когда внезапно Феликс и Хенджин расцепляют ладони и садятся ровно, пытаясь держать прямыми спины. А это значит только одно — пиздец, а не ситуация. — Замечательно, — кивает Со Чанбин. — Тема нашей первой терапии — ваши прошлые врачи. Как вы уже, наверное, заметили, мои техники лечения отличаются от тех, что вы видели раньше, поэтому я предлагаю вам высказаться по этой теме. Минхо, ты, как самый опытный в этом вопросе, мог бы начать? И как интересно наблюдать, каким тоном задаются вопросы! Официальным, как будто они буквально пару дней назад не сидели в куче на трех кроватях, раскладывая карты, хотя азартные игры совсем не поощряются. — С удовольствием, — произносит Минхо. — Как вы знаете, я тут уже почти три года, а поэтому повидал врачей не мало. На самом деле, с моей проблемой можно было расправиться в несколько месяцев, а потом лишь заниматься с психологом. Но мои самые первые врачи лечили симптомы, а не диагноз. Меня в четырнадцать накачали нейролептиками и держали в больнице, потому что… Могу я скрыть некоторые детали? Перемену в голосе невозможно не заметить. — Да, это твое право. — Потому что на это были причины, — продолжил он. — Мне встречались врачи, которые били, унижали и оскорбляли пациентов, пользуясь своей властью. И стоит учитывать, что у меня нет обостренного чувства справедливости… — Оно у тебя есть, — перебивает Хенджин. — Даже если так, моя агрессия к людям только возрастала, а не исчезала. Тогда я думал, что ненавижу всех… — Минхо замолчал. Эти слова звучали как исповедь. Горькая и долгожданная. — А получилось, что ненавидели все меня. Я не любил только смирительные рубашки. Сейчас, оглядываясь на свое прошлое, могу сказать, что лечить надо было в первую очередь человека, из-за которого у меня начались проблемы, причину, а не следствие. А вместе с ним запереть в одиночной камере моих бывших врачей, которые нуждались в лечении бед с головой больше, чем я когда-либо. На этом, наверное, все. Это было преподнесено настолько размыто, что деталей разобрать невозможно. На самом деле, Джисон может предположить, что человек, про которого Минхо говорил в конце — один из его близких в прошлом людей. Может, учитель, который занижал ему оценки, или девушка, бросившая в неудачный период жизни… Ну не могут быть у Минхо проблемы серьезнее таких, бытовых. Он совсем не выглядит, как тяжело больной. — Спасибо, — говорит Со Чанбин. — Кто следующий? — Я, можно? — встревает Хенджин. Конечно, пока что только они с Минхо могут открыться хоть немного, остальные же чувствуют себя, будто им сейчас вспорят глотки, если они не вставят даже слова. Хенджин рассказывал что-то о школьных психологах, периодически перекидываясь спорными утверждениями с Минхо, никто более не участвовал в этой дискуссии. Джисону вспомнился психолог в его школе и дни, когда его таскали в этот мерзкий кабинет к человеку, которому абсолютно плевать на все, кроме собственной зарплаты. Какой нормальный специалист пойдет работать в общеобразовательную школу? Он задавал глупые вопросы: «А хорошие ли у тебя отношения дома?» Или: «А почему ты тогда ведешь себя так отстраненно?» Без причины. Просто потому что могу, такой ответ вас устроит? Тех, кто наоборот как-то подчеркивал свою индивидуальность яркой внешностью или поведением, также тащили к психологу и, Джисон уверен, задавали такие же вопросы. Ни разу он даже не попросил показать запястья или не провел серьезную консультацию. Во время последнего психологического теста, который проходил уже после переломного момента, Джисон не ответил правдиво практически ни на что. Все, чего хотелось, — чтобы от него отстали, поэтому пришлось притвориться, что все хорошо и просто отлично. Он ведь самый здоровый человек в этом мире! Тест, рассчитанный на два часа, Джисон сделал за тридцать минут, а затем отправился домой. Иронично, такие тесты проводят только перед важными экзаменами, а не круглый год. Очевидно, проводящих интересует только выяснение хотя бы примерного количества школьников, которые совершат самоубийства в ближайшие месяцы, списанных на предэкзаменационный стресс, а не постоянное поддержание здоровой психики подростков. — И вообще, далеко не все врачи получают хорошее полное образование, чтобы потом работать с действительно сложными пациентами, — подводит итоги Хенджин. Но неожиданно для всех Ян Чонин подрывается с места и, заложив руки за спину, не поднимая взгляд, выходит из кабинета, чуть ли не рывком закрывая дверь. — Сорвался все же, — полушепотом констатирует Минхо скорее для себя, проводив Ян Чонина равнодушным взглядом. — Предлагаю на этом закончить, — Со Чанбин смотрит на наручные часы, — я скажу, когда мы соберемся в следующий раз. Терапия оканчивается разочарованием и всеобщим недоумением. Зачем нужно было срывать все? Почему нельзя было просто никак не реагировать, а тем более не делать этого настолько показушно? Бан Чан задерживается в разговоре с Со Чанбином о возможности смены лечения, Сынмин пользуется моментом и первым уходит в свою палату, а Хенджину, Феликсу, Минхо и Джисону не остаётся ничего, кроме как пойти к себе и спокойно ждать ужина. Ян Чонина больше в этот день никто не видел. И сколько бы Со Чанбин не спрашивал у других врачей, никто не знал, куда он запропастился. Возможно, вышел через задний вход и ушел домой, а может быть отсиживается где-нибудь в укромном уголке.