расскажи всем об утре, когда сгорел август

на лице, словно на чистом холсте, в темноте маслом кровоподтеки под крылья носа,

синевой под прозрачные веки и заревом алым на щеки и скулы

размазал он на кончиках пальцев живую палитру и сплеснул на мертвецкую маску.

почуял спиртовый яд на зубах и рассмеялся, разомкнув тлеющие маревом губы:

«я живой! я существую…»

Чонин объявляется только на следующий день. Блеклая тишина встречает его на пороге, когда открывается входная дверь. Чонин здоровается с охранником, у которого через несколько минут окончится смена, и привычно проходит в кабинет Чанбина, будто ничего и не произошло. Будто он вчера не крался, словно мышь, по этим коридорам, лишь бы отец не увидел недовольное по его стандартам лицо, не подобающее врачу. Будто Чонин не просидел весь вечер в своей комнате, молясь, что никто не рассказал отцу. Ведь если у кого-нибудь хватило смелости сделать это, Чонин бы не смог прийти сейчас сюда. Но единственная достойная причина для пропуска работы — смерть, поэтому даже сломанные в порыве злости ноги не стали помехой для его отца, что лично каждый день возил бы Чонина на коляске в клинику. Но, к счастью, вечером ничего не произошло. Чонин щелкает выключателем и привычно сменяет ветровку на рабочий халат, перекладывает телефон в карман, чтобы не мешался, и закидывает вещи в шкаф, поглубже убирая рюкзак. Чонин подходит медленно к столу, проверяя поверхность на наличие пыли, никак он не может избавиться от пунктика на чистоту, но его прерывает звук открывшейся двери. Чонин начинает лихорадочно соображать: если это отец, значит, он что-то сделал неправильно. Обороняться нечем, до стульев не дотянуться, а вот будут ли у отца предметы, которые могут подвернуться под руку? Какая разница, если он их всегда найдет? Однако, главная сейчас задача — спокойно развернуться. Чонин пытается сделать это максимально естественно, но выходит немного дергано. Будто он вор, а не обычный врач. Откуда такие мысли вообще? — Чонин? — окликает Чанбин, глядя на зашуганного помощника, но получает только ледяной взгляд в ответ. — Прошу прощения за вчерашнее, — сразу же выдает Чонин. — Хочешь поговорить об этом? Как будто на прием к психологу попал. — Нет, не хочу, — отрезает Чонин. Он слишком хорошо знает, что разговоры ни к чему не приводят. Они помогают при межличностных конфликтах, если требуется найти компромисс, и обе стороны к этому готовы. В других же случаях легче просто оставить ситуацию неразрешенной. — Может, отгул возьмешь? Я тебя прикрою, — Чанбин делает это с благими намерениями, но в данном случае даже недельный отпуск будет абсолютно бесполезен. — А то заработался совсем. Бледный, худой. Как вообще держишься? Любой отдых станет погружением с головой в учебу, скоро сессия, а Чонин совсем не уверен в своих знаниях. Иногда хочется забить на университет, забить на работу и бросить все, но это невозможно. В какие-то моменты даже учеба в школе кажется раем, если сравнивать с сегодняшней жизнью. А если вернуться в отправную точку, на три года назад, можно ли все исправить? Вернуть доверительные отношения в развалившуюся семью и проложить себе дорогу в будущее, которым Чонин когда-то грезил? Но это невозможно. Хотя бы потому, что Чонин жизнь «до» теперь — нереальная и недосягаемая сказка. — Не нужно, спасибо, — вежливо уклоняется, а затем переводит тему: — Так какие у меня на сегодня обязанности? — Будешь работать в паре с Уеном, — отвечает Чанбин, хотя Чонину этого слышать совсем не хотелось. — У меня слишком много документов, с которыми нужно разобраться, чем я и займусь, а вы будете следить за двумя палатами. Уен за пятой, ты за седьмой. В кабинет входит Уен, весь такой веселый, в наушниках, начищенных кроссовках и с модной укладкой. Опять улыбается во все зубы, светит радостными искрами в глазах. На его фоне бледный и заторможенный Чонин кажется ходячим трупом. — Доброе утро, — бурчит Чонин, желая поскорее уйти от этого источника позитива, чтобы их разница была менее заметна. — Доброе, — бросает Уен, скидывая наушники на полку шкафа и встряхивая халат. — Я слышал, вы что-то про меня говорили? — Да, — кивает Чанбин и заново объясняет: — Чонин сегодня будет следить за седьмой палатой, а ты за пятой. Вам нужно проследить за приемом пищи, лекарств и самочувствием. В идеале — наладить контакт с пациентами. Для нелюдимого Чонина эта задача на раз плюнуть. Он ведь всегда был душой компании и самым общительным человеком на этой земле, который сможет расположить к себе мертвеца… А еще Чонин всегда был тем, кто врет и насмехается над своей слабостью в мыслях. Чонин тут же решает, что больше не хочет ничего слышать, и уходит, даже не спросив разрешения. Он и так уже натворил достаточно, чтобы его возненавидел каждый работник, а уж тем более Чанбин и Уен. В больнице тихо, Чонин даже дышать боится. Проходит тихо на третий этаж, побыстрее перескакивая через лесенки, чтобы не слышать стенаний больных девочек, чтобы исчезнуть за нужной дверью и раствориться в белизне стен. Но Чонин не смог. Он стоял у седьмой палаты непозволительно долго, если судить по бьющим наотмашь мыслям, и ничтожно мало, если смотреть на часы. Однако в масштабах течения времени в больнице все было равно. Рваное время здесь растягивалось в годы, хотя проходили только считанные дни. Жизнь запертых в этой клетке слишком однообразна, чтобы делить ее часами, поэтому пациенты придумывает собственное разграничение: от завтрака к обеду, от обеда к ужину, от ужина к отбою и так далее по кругу. Не будь Чонин врачом, он, наверное, даже посчитал это удобным, но для него день длится от семи до трёх, а затем сверхурочно до девяти и дальше до рассвета, с которым надо вставать. Для него день — это работа, лекции, учебники и тетради; для них — столовая, терапия, таблетки и другие пациенты. Их связывает одно — невыносимое чувство дежавю, ведь каждое действие воспроизводится по миллиарду раз, и, как бы им не хотелось, повлиять на это не удастся. Чонин вновь бросает взгляд на телефон, так и не решившись постучать и уж тем более войти. Он почти час провел в коридоре, ничего не предприняв, дотянув до завтрака. Вокруг начали медленно ходить сонные подростки, едва проснувшиеся и выбравшиеся из постели. Они зябли, шлепая босыми ногами по кабелю, но упрямо стояли в очереди в уборную, согревая холодные пальцы о горячие шеи. Мелькали несколько пар носков, что расплывались цветными пятнами среди бледных ступней, и даже мягкие тапки, на которые покосились десятки глаз, очевидно, завидуя. А из седьмой не доносилось ни звука. Без пяти восемь, а Чонин все ждёт, просто надеясь на то, что в палате хоть кто-то окажется. На счастье Чонина, наконец, доносится скрип двери. Из-за нее выглядывает растрёпанная макушка Ким Сынмина. Вот он, шанс завести диалог. — Доброе утро, — начинает неуверенно Чонин. — У меня нет сил и желания разговаривать. Ким Сынмин просто разворачивается и, засунув руки в карманы пижамных штанов, уходит вглубь коридора, разбивая надежду Чонина на мелкие осколки. — Не обращай внимания, Чонин, — успокаивает сразу же появившийся Ли Минхо. — Ты же знаешь Сынмина, вечно он не в духе. — Сам ты не в духе, — тихо огрызается Сынмин, резко оборачиваясь на пятках, — а со мной все в порядке. — Видишь, опять ему что-то не нравится. Но ответить Чонину не дают возгласы и приветствия, что осыпаются на Ли Минхо сразу же, как дверь пятой палаты оказывается открыта. Хван Хенджин и Ли Феликс осыпают его вопросами о самочувствии и пожеланиями, словно они не виделись вечность, а не одну ночь. Хан Джисон немного отстраненно ожидает их в стороне, но все же через несколько секунд вливается в беседу, под шум которой они и уходят. А значит, в палате остался только один пациент. — Доброе утро, — неопределенно машет Бан Чан, прикрывая дверь. Чонин не решается заговорить. Бан Чан для него, вроде как, старший пациент, но с ним все выходит слишком неловким. Заметив некоторое смятение в глазах Чонина, Бан Чан заходит в столовую почти последним, оставляя врача у палаты. И только стоя у столовой и поджидая непонятно чего, Чонин смог наблюдать полную картину общения нормальных подростков. Они давились манной кашей, перебрасывались шутками и много, много смеялись. До неприличного громко. Прикрывали рты руками и стреляли по сторонами расширенными зрачками. Холод сводил зубы и вынуждал поджимать ноги, но они упрямо не хотели надевать носки со сланцами — так делали только самые отчаянные или самые странные. Стайки мальчишек галдели и не слушали никого, пытаясь перекричать каждого. Молчали единицы. Они ещё спали, но им старательно не мешали — пытались уважать личные границы. Но ничего не получалось. Даже эти единицы ворчали и устало подпирали щеки кулаками в надежде поскорее уйти. — Ты ушел сегодня так быстро, — на плечо Чонина легла рука, и он вздрогнул от неожиданности. Почему Уен просто не может предупреждать о внезапных появлениях? — Тебя что-то беспокоит? — Нет, — бесцветно выдает Чонин. Вот появлялся бы Уен тут чаще, знал бы больше, а так никто и никому о вчерашнем не расскажет, больно надо. — Ну ладно. — С Уеном даже иногда приятно общаться — он не пытается вытянуть интересующую информацию. Почему-то все скандалы и интриги, за которыми обычно охотятся, его совсем не интересуют. Именно поэтому, наверное, Чонин его все ещё терпит. — Как дела с пациентами? — Никак, — честно говорит Чонин, хотя безумно хочется соврать. Рядом с идеальным Чон Уеном, который станет прекрасным врачом по мнению многих, не хочется казаться столь нелюдимым и слабым, но Чонин не умеет притворяться. — Я не хочу об этом разговаривать. — Понятно, — отступает Уён, — в любом случае, удачи тебе. И растворяется в толпе, увязавшись за Хван Хенджином и Ли Минхо, расспрашивая обо всем на свете, налаживая столь нужные контакты. Чонин так не сможет, вероятно, никогда. Он тоже пытается увязаться за кем-нибудь, но пропускает все свои две оставшиеся возможности, в ступоре оставаясь у входа в столовую. Давно Чонин не чувствовал себя насколько беспомощным… со вчерашнего вечера. Благо, спустя несколько минут его подхватывает Чанбин, который должен проводить ежедневный обход, и буквально забирает с собой, словно ручную собачку. Чонин чувствует себя долбаной чихуахуа, такой же злой и маленькой, но любая маленькая чихуахуа по самоуверенней его будет. Даже в мыслях звучит грустно. И жалко. Чонин хвостиком плетется до палаты номер пять, в которую Чанбин сразу же стучится, не выжидая по часу, как некоторые. — Войдите, — кричат изнутри. На поставленных вместе кроватях четверо подростков раскидывают карты, сидя в позе лотоса и укутываясь в одеяла и простыни. Вокруг шуршат фантики от конфет, о которые мальчики стачивают зубы, цветные карандаши и обрывки бумаги. В общем, творческий беспорядок, — как выразились бы они. Бардак, — заключил Чонин. — Ай-ай-ай, — наигранно качает головой Чанбин, — азартные игры. — Хочешь присоединиться? — улыбается Ли Минхо, явно понимая, что за такое поведение ему ничего не грозит. Дружба с врачом — дело завидное. Ему просто повезло. — Я тут вообще-то по делу, — отмахивается Чанбин и начинает спрашивать о самочувствии и жалобах, по очереди проходя каждого. Но Чонин чувствует что-то и оборачивается, замечая, как привалившись на косяк, в дверях стоит Уён. Тут дело даже не в том, какое у него выражение лица или вид, нет. Уён просто раздражает Чонина своей идеальностью. Ему же достаточно просто посмотреть, чтобы набраться опыта, просто поговорить, чтобы его похвалили. Гений, а не человек. В отличии, опять же, от недотепы Ян Чонина. — Замечательно, — заканчивает Чанбин и кивает своей собачонке: — Идём дальше. И Чонин покорно выходит следом. В седьмой палате все повторяется, только прилипчивого взгляда Уена больше нет, тот остался в пятой, видимо, решив присоединиться к игре. Ну и ладно, он ведь достоин этого. — Отлично, — вновь заканчивает Чанбин и выходит в коридор. — Видишь, они обычные люди, и общаться с ними надо, как с обычными людьми. — Я понимаю, — вздыхает Чонин, которому нафиг не сдались эти поучения. Будто бы он сам не знает настолько элементарных вещей. Смешно от нелепости ситуации. Его тут держат за абсолютно несоображающего придурка. — Так ты попробуй с ними поладить, поговорить, — идут вслед уговоры. — Тебе предначертано быть врачом с великим будущим, поэтому стоит начать с малого. Ага, а потом это великое будущее рассыплется в пыль, перейдет к кому-нибудь другому, кто достоин больше. Сколько бы Чонин ни работал, столько бы Чонин ни учился, ему никогда не построить блестящей карьеры, потому что он собственноручно готов разрушить её прямо сейчас. Чанбин ободряюще хлопает по плечу и уходит. Но проходят минуты, и Чонин даже готов заткнуть внутренний голос и поверить в сладкую ложь, которой ему пытались заменить нелюдимость. Он заносит руку, чтобы постучать в дверь палаты, немного помявшись, но сумев взять контроль над собой. Его решительность мгновенно исчезает со звуком телефонного звонка. Чонин в спешке достает телефон, искренне надеясь, что это не отец. Практически молится в мыслях, чтобы это было не так. Но, видимо, боги отвернулись от него. На экране входящий вызов от абонента «Не брать трубку». Чонин боязливо оглядывается, а затем уходит в уборную для работников. В спешке закрывается в кабинке и… «Алло, Чонин?» — раздается из динамика. — Я же просил не звонить мне в рабочее время, — выдыхает Чонин. Говорит почти шепотом, лишь бы никто не услышал. Ему всегда разговоры по телефону казались чрезмерной глупостью. Зачем они нужны, если есть сообщения? Но Юн — истинный экстраверт, которому все эти заморочки чужды. «Я по делу, — утверждает Юн. — В общем, у меня выдалась свободные пара дней примерно через две недели». У Чонина сердце уходит в пятки. Если у Юна выходные, значит ли это, что он вернется? «Да, — словно прочитав его мысли говорит Юн, — я планирую сгонять в город, навестить семью». — Не надо, — прерывает Чонин. Мало ли чем это может окончится. Варианты развития могут быть разные: начиная от скандала и заканчивая поездкой на машине скорой помощи. И она будет отнюдь не по работе, — не думаю, что отец будет рад тебя видеть. «А ты?» Чонин не находит, что ответить. Вроде как, он должен радоваться встрече со старшим братом, редко выпадает возможность увидеть его. Но с другой стороны находится тотальный контроль родителей, который явно перевешивает предвкушение и трепет от предстоящей встречи. «Ясно, ты так и не выбрался из-под их влияния. Я же предлагал тебе просто уехать со мной». И бросить все. — Ты же знаешь, я не могу. Меня не отпустят, — спокойно отвечает Чонин. «Мы можем просто сбежать, как ты не понимаешь? Соберёшь по-быстрому свои вещи, закинешь в машину, и на следующий день мы уже будем далеко от этого места». Чонин обессиленно прижимается спиной к стене, запрокидывая голову. Убирает телефон, чтобы не слышать Юна более. Он не понимает, что все планы — сплошной провал. Невозможно просто начать жизнь с чистого листа в чужом городе, если тебе семнадцать; если у тебя помешанный отец; если у тебя работа и учёба. Эта затея обречена на провал. «Чонин, ты тут?» Вызов завершён уже с минуту, а Чонин беззвучно рыдает на полу. Ему не нужно спасение. Он не будет вытаскивать себя из этой ямы. Ему вполне комфортно в клетке, куда он загнался не без помощи некогда близких людей. Все будет так, как хотят другие. Чонин никогда не был сценаристом собственной жизни. Он — второстепенный персонаж, фоновый, про которого забывают после взаимодействий с главными героями. Так зачем что-то менять? Чонин прислушивается, а затем открывает кабинку. В зеркале над умывальником не узнает себя: слишком красные глаза, слишком жалкий вид, слишком неопрятная одежда. Это слишком не он. Быстро всплеснув лицо холодной водой и поправив халат, Чонин ставит беззвучный режим на телефоне и выходит в коридор. Он мастерски делает вид, что все в порядке. Не обращает внимания на снующих вокруг пациентов и настраивается на предстоящий диалог. Чонин наконец-то заходит в седьмую палату, ожидая встретить удивленные взгляды, но внутри не оказывается никого. Кровати аккуратно заправлены, а рядом стоят сумки. Ни одной души внутри. — Бан Чан и Ким Сынмин сейчас находятся на терапии, — говорит подошедший сзади Уен. И что за глупая привычка? Чонин вздрагивает и оборачивается. — Советую их подождать. — Я уже понял. А Ли Минхо, очевидно, в пятой? — Все верно, — кивает Уён. — Мне подождать их с тобой? Выглядишь неважно. Конечно, а когда это он выглядел «важно»? Вечно с синяками под глазами, заторможенный, неэмоциональный. Кому такой нужен? — Нет, можешь заниматься своими делами, — Чонин разглаживает мельчайшие складочки на покрывалах на кроватях. Почему-то они его раздражают и бросаются в глаза. С Уеном иногда даже приятно общаться — он может уйти, ничего не сказав напоследок. Как сейчас. Прошло ещё какое-то время, прежде чем в палату вошёл Бан Чан, сначала не заметивший Чонина на стуле, а потом испугавшийся. Бан Чан обычно уставший и сонный после процедур, немного проснувшийся у терапевта, но все также готовый спать целыми днями. Однако сегодня в нем как будто появились новые силы, из него льется энергия, а поэтому и слова вылетают сами: — Ты хотел что-то? — Спросить про самочувствие, — самое банальное вырывается у Чонина. С ним редко пациенты начинают разговор. — У меня все хорошо, — Бан Чан садится на кровать, и все труды Чонина идут насмарку. — Я начал, кажется, вспоминать свою семью. Чонин не знает, как ему реагировать. С одной стороны, это круто, пациент идет на поправку. А с другой стороны, возможно, эти воспоминания причиняют ему боль. — А что именно? — Да какие-то обычные моменты из нашей повседневной жизни. Например, как мы с папой ездили на машине по городу, когда я был ещё маленьким. Или день, когда мы с мамой пытались выбрать мне университет. Нечто обыденное, в общем. У Бан Чана картинки сменяются на обратной стороне век, ярко отражаясь в воодушевленном взгляде. Хотелось бы Чонину хоть на секунду прикоснуться к ним, картинкам, почувствовать каково это — переживать вновь счастливые моменты. — Понятно, — а на устах витает желание попробовать ощущения на вкус, — следует рассказать об этом лечащему врачу. — Я расскажу, — кивает Бан Чан, когда в палату входит задумчиво Ким Сынмин. Сразу же берет ежедневник, открывает ручку, зажимая колпачок в зубах, быстро пишет, практически не стараясь над почерком. Выходит коряво, сбивчиво, эмоционально. Чонин понимает сразу — терапия, должна помочь справиться с тревогой, мыслями и эмоциями, упорядочить все и почувствовать спокойствие. Сынмин чиркает по страницам, невозмутимо вырывает исписанные листы. Их бы сжечь для полноты картины. Но Сынмин аккуратно сворачивает их в треугольники и вкладывает под обложку. Странно. Бан Чан подозрительно быстро свыкся со странностями Сынмина, поэтому не обращал внимания; Чонину же пришлось отводить взгляд, чтобы не навесить случайно ему новых диагнозов. После нескольких минут вслед за Сынмином врываются ещё двое мальчишек. Упивающийся смехом Хан Джисон с растрепанными волосами и Ли Минхо с кошачьей ухмылкой и хитрющими глазами. Не замечая Чонина, они чуть ли не срывают дверь в петель, ураганом влетая в палату. — Сынмин, Сынмин, Сынмин, дай карты, пожалуйста, — на ходу канючит Джисон. Минхо анализирует обстановку, едва мазнув по Чонину взглядом и кивнув Чану, осаждает Джисона легким щипком за бок. Обернувшись, Джисон приветственно пригибается, но потом своих попыток выудить нужное не оставляет: — Сынмин, будь другом! Сынмин закрывает тетрадь с подавленной агрессией захлопывает тетрадь и кладет на тумбочку, да так, чтобы углы их были четко друг под другом. Раздражается, когда ручка откатывается на несколько миллиметров и вновь немного прислоняет ее к обложке тетради, а затем немного отодвигает. Совсем как по линейке! Колпачок мешается, поэтому Сынмин бросает ручку в рюкзак к свежим идеям об идеальности. Подождут. — Ну пожалуйста! — Джисон готов на коленях стоять, лишь бы получить игральные карты. — Вы тут долго? — заглядывает Феликс. Чонин чувствует себя неправильно — слишком много людей на паре квадратных метров. Уйти не получится, ровно, как и спокойно вдохнуть. — Сейчас, — машет Минхо, а затем сменяет Джисона: — С твоими картами после игры ничего не будет, не съедим же мы их. Сынмин отвечать, видимо, не собирается. Он преспокойно перебирает содержимое сумки, явно не для того, чтобы найти карты, пока с кровати не встает Бан Чан: — Сынмин, ты можешь не давать им карты, — пытается уладить он ситуацию. — Мы с тобой можем тоже поиграть со всеми, уверен, никто не будет против. — Не будет, не будет, — уверяет Феликс, постукивая кольцами на пальцах. — Как с маленьким ребенком! — закатывает глаза Сынмин, прежде чем все же согласиться на предложение: — Ладно, идем. Они выходят в коридор, так ни разу не вспомнив о Чонине, что лишь провожает их до пятой палаты. Дальше ему вход закрыт. Там на поставленных вместе кроватях шестеро подростков раскидывают карты, сидя в позе лотоса и укутываясь в одеяла и простыни. Вокруг шуршат фантики от конфет, о которые мальчики стачивают зубы, цветные карандаши и обрывки бумаги. В общем, лучшее времяпровождение, — как выразились бы они. Недосягаемое «до», — заключил Чонин. Вскоре подходит Уен, садясь рядом на лавочку. Весь такой счастливый, выспавшийся и с папкой в руках. Опять улыбается, светит беззаботными искрами в глазах. На его фоне мрачный и зашуганный Чонин кажется блеклой тенью. — Как у тебя с учебой? — внезапно спрашивает Уен. — Как обычно, — нехотя отвечает Чонин. Скоро экзамен по химии, после него уже можно будет помереть, теперь нужно выждать момент. А пока что переводит тему: — У тебя же в этом году предпоследний курс, почему к сессии не готовишься? — Сам еще не могу принять, что через полтора года выпускаюсь, — лениво бросает Уен, — конечно, я готовлюсь, но понемногу каждый день. У меня нет никаких долгов или завалов, поэтому волноваться не о чем. — Понятно, — произносит Чонин. Ему так везет, — мечется мысль, — идеальный до ужаса. Чонин сам не такой, абсолютная противоположность. — Обед скоро, — Уен смотрит на часы, — а мне еще к Чанбину нужно успеть, так что я пойду. — Можно я с тобой? — останавливает Чонин, тоже поднимаясь. Он и сам не знает, зачем это сделал. Уен лишь кивает. Чанбина удается найти в кабинете за горами документов, которые следует заполнить, и папок, которые нужно расставить по стеллажам. — Сейчас освобожусь, — кидает он, — подождите пока что. Уен огибает стол, проходя к стеллажам и убирая папку на полку, Чонин же скучает рядом. На самом деле, ему не привыкать, сколько себя помнил — почти все время провел в одиночестве, глухом и душном. Так и не научился занимать себя самостоятельно, поэтому каждая секунда становилась часом. Даже уже почти получается терпеть такие пытки. С какой стороны не посмотри, в этот вопросе не будет верного варианта решения проблемы: невозможно как огня боятся людей и даже мыслей о долгом взаимодействии и не быть вечно одиноким. Когда Чанбин завершил все дела, а Уён помог расставить папки — и Чонин им не помогал чтобы не мешаться под ногами, — начались расспросы о прошедших часах. Чанбин долго допытывался у Чонина, пытался выудить крупицы информации. А о чем вообще тот может рассказать? Поговорил с одним пациентом, да, а что потом? То ли дело Уён. Наверняка он молчит только чтобы не унизить Чонина ещё больше. Становится стыдно. — Хорошо, — сдается Чанбин. — В принципе, ваш рабочий день на сегодня окончен. Чонин на секунду пугается, что его сейчас погонят, как дворнягу, отсюда, но вовремя вспоминает о своих «привилегиях», одна из которых — вечная привязь к клинике. Он даже не вольная дворняга, а обычная сторожевая псина, ставшая некачественной подделкой породистых родителей. — Вы можете идти домой, в коридорах после обеда будут дежурить медсестры, — продолжает Чанбин. И пока Уен быстро собирается, не желая терять минуты свободной жизни, Чонин глупо топчется у порога, не решаясь ничего сделать. Только когда Уён скрывается из поля зрения с громким «хорошего дня», спрашивает: — Могу я остаться до вечера в этом кабинете? — Оставайся, — соглашается Чанбин, — пойдешь на обед? — Нет. — Твое право. Чанбин тоже уходит, оставляя Чонина в полной тишине. Это было так просто… Спустя полчаса Чонину удается найти удобную позу на диване, поставив одну ногу, а другую свесив, чтобы ноутбук быть чуть устойчивее, разложить блоки с конспектами и накачать учебники. Ещё несколько месяцев назад он украл из дома термос, в котором каждый день таскает с собой растворимый горький кофе, который совсем не бодрит. Чонин залипает в экране, лишь изредка моргая, глаза иссохли совсем, зрение упало в последние годы учебы в школе, больно; давится кофе и создает все новые документы на рабочем столе; ищет статьи, переводчик онлайн делает все криво и косо, приходится периодически сверяться с другими сайтами… засыпает на третий час учебы. Недоученными остаются сто из ста пятидесяти билетов по химии, из-за них должна была случится истерика, Чонин ещё не знает, что у всего потока давно есть ответы на устный экзамен и зубрить все совсем нет необходимости. Чонин не знает, что документ с копиями статей не будет сохранен из-за ошибки Ворда, а создавая закладки в браузере он забыл войти в «учебный» аккаунт, оставшись в «личном». Теперь оставлять ноутбук без присмотра очень опасно. Чанбин находит его только поздно вечером, сидящего под пледом и погасшим ноутбуком, уставшего даже после сна. Ему не требуется даже и слова сказать, чтобы Чонин, вздрогнув, в страхе распахнул глаза от включения света. Мгновенно он оглядывается на часы и судорожно начинает извиняться и собирать вещи, закидывая все небрежно в рюкзак. Нельзя попасть домой позднее девяти, нельзя. Осталось полчаса до неизбежного. — Тебя подвезти? — только спрашивает Чанбин, очевидно, замечая, как он торопится. — Спасибо, не нужно, у меня ходит прямой автобус, — оправдывается Чонин. Бессовестно врёт. Двадцать восемь минут. У Чонина нет денег и времени. Он быстрым шагом выходит из кабинета, прощаясь наспех и едва не срывается на бег в коридоре. Двадцать семь минут, за которые можно выучить сотни молитв, ни одна из которых не спасет. Двадцать семь минут, которые даны, чтобы пробежать несколько километров. Двадцать семь минут, которые решат, будет ли Чонин сегодня отмывать рукава кофты от крови в раковине или ничего не произойдёт. Чонин открывает входную дверь… уже двадцать шесть. *** В палате темно, глубокая ночь давно раскрыла свои объятия, но рассвет не заставит себя ждать. По ранее белому потолку расходятся цветные круги, будто кто-то налил бензин прямо в глазницы, а затем выжег дотла. Узоры покрывают стены и руки, застилают все вокруг. Скоро начнется деформация. Вокруг ползают тени и звуки ночной городской жизни, что едва просачивается через щели между оконными стеклами. Неведомые образы ползут по одеялу, и пелена слез перекрывает затуманенный взгляд. Моргать не хочется. Они не исчезнут. Они начинают метаморфозы. Одеяло постепенно исчезает, руки становятся четкими, и с них спадает отек. Душа будто отделяется от тела, и теперь Феликс может ходить. Перед ним коридор, но не больничный, а блекло-серый, ему не знакомый, крутящийся вокруг, как центрифуга. Деформация не заставляет себя ждать, мучительно скручивая пополам, она ломает пальцы медленно, с наслаждением. Феликс слепнет, кислотный свет выжигает веки, оставляя на глазах лишь токсичные блики. Кожа на коленях сдирается от падения. Встать больше не получится — силы иссякли. И сколько бы Феликс ни молился, сколько бы ни просил о спасении и упокоении души, исход был един: он вновь оказывался в этом аду. Иногда ад походил на заброшенные города, которые смотрели выбитыми стеклами в окнах домов и кричали хриплым, заунывным скрипом дверей. Они молили о помощи в помощью ветра, шелестом опавших листьев; они отравляли природу выбросами химии с заводов и фабрик; они переговаривались в тягучей тишине тяжелыми вздохами. Унылое место, что постоянно под черно-белым фильтром. Здесь нет дождей, но всегда нависают тучи; здесь нет солнца, но по весне все же пробиваются редкие растения и цветут серостью деревья; здесь нет жизни, и каждый раз, как появляется заблудшая душа, все увядает и грёзы растворяются в дневном мраке. Все мертво. Или сознание выбрасывает в кошмар, который забывается впоследствии: психика не выносит перегрузок. Тут приходится воскресать и умирать заново. Смерть, как спасение — лучшее средство, чтобы вновь наслаждаться кислотными пытками. Хруст сломанных пальцев и слипшиеся от крови ресницы; прерывистое тепло от огня, который не греет; и махозистское блаженство. Ломающиеся кости, умирающие по одному органы и вечная агония — слабость и секундное упоение. Мольба о прекращении в лихорадке, а затем наслаждение. Это наркотик, вещество, возникшее случайно от совмещения собственных галлюцинаций и побочных эффектов от таблеток. Но жажда покончить с жизнью только самостоятельно не даёт выйти, каждый раз выкидывая в адскую карусель снова. Однако даже она не сравнится с самым худшим кошмаром Феликса. Лес, в который он попадает совсем редко, находится недалеко от трассы, но при приближении она будет лишь отдаляться. В лесу нет серости и кислотности, есть живые существа и природа, нет химических выбросов и агонии, но Феликсу хочется удавиться от одного его упоминания. Становится противно, ужасно, отвратно. Но внезапно обостряются все чувства, и тогда появляются они: голоса и тени, что образовались средь бела дня. Это конец, самый жуткий исход событий из возможных. Но демоны в голове только начинают бал. Сколько ни беги — от них не уйти; сколько ни затыкай уши — их будет слышно; даже с вырванными в приступе глазами их будет видно. Они всегда рядом. И этот сценарий никогда не заканчивался. Ад будет вечен. Обратно в реальность сегодня Феликс выпадает случайно, причина тут же забывается, как и кошмарное видение, будто ничего и не было. Касается горла, которое слишком сильно пересохло, не может вспомнить, что сейчас произошло. За окном давно солнце выплыло из-за домов, наступает пора белых ночей — лучшее время в году. Но Феликсу не суждено просто насладиться холодным пастельно-розовым рассветом в четыре утра, погулять рано утром по спящему городу, порефлексировать — не положено; кандалы в виде стен психбольницы не терпят таких вольностей. Феликс уже и забыл о жизни снаружи, что кажется сказкой, но мысли о возможном выпуске отягощают и мрачным грузом остаются в легких. А существует ли реальность? Феликс подкладывает руку под голову, стараясь не думать о том, насколько тонкие одеяла, которые совсем не греют, и забыть о трещинах в оконных рамах, через которые просачивается промозглый ветер. Прижимает ладони к горячей шее в попытках согреться и почти растворяется во сне, когда слышит звук с соседней кровати. Рефлекторно приходится за долю секунды притвориться спящим. Осознание приходит только потом, когда Феликс уже выглядит достаточно реалистично для спящего и даже дышит ровно, хотя эта задача кажется иногда непостижимой и днём. Совсем рядом слышится шлепанье босых ног по кафелю. И как ему не холодно? — первая мысль. Раньше — ещё вчера вечером — Феликс мог узнать Хенджина по голосу, брошенным невзначай фразам, запаху и цветной ауре, но сейчас не сумел услышать его в шагах. Теряет хватку. Несколько секунд потребовалось Феликсу, чтобы осознать это и немного обидеться, но не на себя — на Хенджина: ходить нужно четче, чтобы узнать было легче. Почему кому-то вообще приспичило просыпаться добровольно так рано? — вторая мысль. Однако Феликс все ещё не смеет выглянуть из-под одеяла. Притаившись, он отчетливо услышал звук застёжки, а затем стук, какой бывает если, например, потрясти пенал, полный карандашей, и, конечно же, Феликсу стало интересно, что происходит снаружи. Едва сдвинув одеяло и оставив щелку для глаз, Феликс уставился на Хенджина, и тогда ему стало ясно, почему Хенджин проснулся. Поставив настольное зеркало на тумбочку, Хенджин наносил на лицо крема и уходовые средства, потом в ход пошла косметика, от которой как раз и был шум. Зачем кому-то столь идеальному как Хенджин понадобилось краситься? — третья мысль, вероятно, самая глупая из всех. И Феликсу хочется высказать ее, наверное, из-за того, что ранее утро как раз предназначено для откровенных разговоров, однако, он даже сам не понял, в какой момент провалился в сон, наблюдая за Хенджином. Это был первый раз, когда Феликс увидел его без косметики, и первая серьезная и долгосрочная поставленная цель: Феликс решил спасти Хенджина. И он просто не мог перестать ее развивать: при пробуждении она была первой, сопровождала на завтраке и даже во все свободное время. Озадаченный Феликс не замечал, как странно на него смотрят другие пациенты, но самое удивительное: никто не спросил даже что случилось. Хотя, возможно, Феликс просто не нарочно прослушал. — Что у вас со сном? — вырывает из мечт психотерапевт, и Феликс обнаруживает себя в мягком кресле в его кабинете. Задумается на секунду, на сколько процентов врач реален, а затем рассказывает о смерти, избегая подробностей увядания души и ломания костей, но психотерапевт вытягивает воспоминания, как нить, пока не распутывает клубок правды окончательно. На бумаге теперь прописан новый курс нейрометаболической терапии, потому что препараты не справляются с фокусами расшатанной психики. И все было хорошо, если бы в какой-то момент узоры не слезли со стен на пол… *** Иногда Бан Чану кажется, что в суматохе прошлой жизни он совсем потерял себя, перестал заботиться о себе и с головой ушел в учебу или работу. Причина таких суждений предельна ясна: Бан Чан начал вспоминать прошлое. Теперь это не просто обрывки фраз или эмоций, а полноценные фрагменты, как будто из ранее просто вырезали из памяти, а теперь Бан Чану приходится собирать все по маленьким кусочкам в единую картину. Такое бывает, когда собираешь пазл: каждая мысль по-отдельности не несет в себе значимости, а целостное воспоминание, сшитое из лоскутов этих потерянных фрагментов — еще какую. Годы жизни проносятся перед глазами: родители, знакомые, друзья, учителя… учебники, тетради, желтый свет настольной лампы, холодная ночь, кофе… следы слез на листах в линейку, горечь, головная боль… белое покрывало, больничная палата, кровь… Чан хмурится. Что-то не сходится. Где-то есть пропущенный элемент. Почему же запах нашатырного спирта ассоциируется только с видом битого стекла, а дом сверкает металлически пустыми блистерами таблеток? А если у него, Чана, есть какая-то болезнь о которой врачи не знают? А вдруг если не принять таблетки, то случится что-то ужасное? Чан не хотел даже в про себя упоминать слово «смерть», ведь всем известно, что мысли материальны. А если он действительно болен настолько, что уже поздно что-либо предпринимать?.. Бан Чан прикладывает руку к горячему лбу — точно температура, еще и голова раскалывается — это падает давление. Видимо, уже поздно? Чан начинает ходить кругами по пустой — не считая Сынмина на койке — палате. Вот бы все вспомнить и выяснять наконец, что с ним происходит. Вдруг, потеря памяти — это следствие совсем не душевной, а физической болезни и Чана совсем не от того лечат? Что будет, если все они на самом деле ошибаются? Это может оказаться тот же самый альцгеймер на фоне сахарного диабета — тогда причины появления крови, головной боли и горечи вполне объяснимы. Или это последствия черепно-мозговой травмы, ведь в этом случае тоже все сходится. — Пиздец, — ругается Чан вслух, первый и последний раз оскверняет стены палаты матерным словом. Он выходит из палаты с целью во что бы то ни стало найти Чанбина и расспросить обо всем и попросить о запоздалой помощи. Только на следующий день, уже практически бессонная ночь осталась позади, Бан Чан понял, насколько же сильную ошибку совершил, когда, сначала ища Чанбина несколько часов в стенах больницы и затем, окончатльно отчаявшись, наткнулся на него совершенно случайно и выпалил на одном дыхании: «Я, кажется, вспомнил все, ” — и рассказал на то время полную историю своей жизни. В подробностях описал мать, покладистую и мудрую женщину, что всегда была добра к Чану; отца, который воспитывал сына в гараже и сызмальства обучал механике и физике; номер школы в Австралии; место последующей учебы и работы вплоть до названия улицы и этажа. Однако Чан не учел маленькую деталь: в его рассказе не было ни слова о самом себе, но он не знал, что Чанбина зацепило совсем не это. Бан Чан в силу своего ментального здоровья или нарушения памяти, просто не мог осознать, что причина болезни так и не была названа, а именно — пропущенные годы не были восстановлены, как и люди, с которыми они тесно связаны. И если раньше он видел свои воспоминания дозированно, будто читая простенькую книгу в жанре повседневность, то сегодня все изменилось. Ровно в час дня — Бан Чан уверен, что до конца жизни у него будет триггер на это время — Чонин попросил по указанию Чанбина его спуститься на первый этаж в приемную. И как же Чан был рад, что сможет наконец встретится с кем-то из своих друзей. В идеале — с кем-то из родственников. А если уж окончательно предаться мечтам — с родителями. Звучит, как нечто невозможное. Родители сейчас в Австралии. Им лететь на самолёте в лучшем случае десять часов, да и деньги они не из воздуха берут, с ними тоже могут возникнуть проблемы. Всю дорогу Чана не отпускал тремор. Страх неизвестности — почти атрофировавшееся чувство — вновь проявился, удивительно и так привычно, что от этой привычности тревожность усиливается ещё больше. Сердце бьётся где-то в горле, и унять его не получается. А жаль. Бан Чан едва справляется с тревогой и, предварительно постучавшись, наконец открывает дверь. На диване совсем рядом со входом сидит задумчиво женщина лет сорока. Ее теплые руки покоятся на сумке, но Бан Чан сразу же вспоминает моменты из детства, как эти самые едва шершавые ладони гладили его по голове, собирали рюкзак в школу, подписывали согласие на зачисление в университет. — Чан, сын мой, — она вскакивает до того, как Чану удается прийти в себя. Обнимает крепко, будто хватается за последнюю надежду, свое спасение. Чану неловко, но он обхватывает ее руки в ответ. Чертовски знакомо, до ужаса тепло и привычно. Женщина наконец прерывает объятия, и из взгляды сталкиваются. Затуманенные, темные, почти безжизненные глаза Чана и ее — яркие, родные и блестящие от слез. — Ты так изменился, — произносит она, и голос этот кажется родным. К горлу подкатывают рыдания от того, насколько сильно этого Чану не хватало. — Вырос за эти месяцы. Бан Чан не может даже возразить. Одно слово стоит долгих минут рыданий, поэтому молчит и пытается сохранить спокойствие… Пока не замечает ещё одного человека позади матери. Бан Чан снова вспоминает кровь на белом покрывале в больничной палате. Снова чувствует запах нашатырного спирта и горечь. Снова видит битое стекло и металлически-пустые блистеры таблеток. Это все покрывается слоями бинтов, под которыми находятся незрячие глаза. Единственные, в которых сегодня не будет слез. Бан Чан подаёт на колени в бессилии. Как он мог забыть? Как он, сука, мог такое забыть?! Пиздец, пиздец, пиздец, пиздец! Воспоминания шквалом обрушиваются на него, принося головную боль и чувство отчаяния. — Что случилось, Кристофер? — произносит до боли в груди знакомый голос, прежде чем Чан полностью теряет сознание, и перед ним начинает, как в фильме, мелькать вся жизнь. История эта начиналась вполне невинно: Кристоферу Бану было, наверное, пять, когда его жизнь стала превращаться в бесконечную гонку за чужим поощрением. Хорошо себя ведешь в детском саду всю неделю — на выходных идешь с родителями в парк аттракционов; приносишь в дневнике хорошие оценки — получаешь карманные деньги. И если когда-то учеба давалась Кристоферу легко, то к средним классам все немного изменилось. После долгих дебатов его выбрали старостой, а это тяжелая ноша. Однако только таким образом можно было заработать хорошую репутацию и у педагогов, и у одноклассников. Девятнадцатилетний Бан Чан видит свою маленькую пятнадцатилетнюю копию: серьезного подростка, старосту, отличника, которым гордятся родители и школа. Пятнадцать — еще одна точка отсчета. И надо же было ему так промахнуться: начать встречаться с девушкой, что старше его на два года. Взрослый Бан Чан видел, как этот подросток ухаживал за ней, дарил цветы, провожал до дома, а самому ему хотелось просто попросить этого пятнадцатилетнего придурка открыть глаза шире и заметить очевидное: он у своей пассии не один. Таких как он еще как минимум двое. Обидно, конечно, досадно. Ведь впервые Кристофер не чувствовал себя особенным. И как можно было допустить такую ошибку? Девятнадцатилетний Бан Чан смотрит уже не с сочувствием, а с холодным презрением на копию, что скрупулезно разглядывает себя в зеркале. И ей все не нравится. Генетика подвела слишком сильно. Бан Чан видит, как он первый раз пытается сделать макияж, хотя в школе это строго запрещено, как пытается выкрутиться из рук завуча, как с каждым разом преображать себя получается все лучше и незаметнее. Бан Чан уже не узнает в себе того пятнадцатилетнего подростка с живыми и умными глазами. Перед ним — заложник системы и стандартов, избитый ненавистью к себе и обиженный на весь мир шестнадцатилетний парень, что блестяще закончил среднюю школу. Но его цель: получить хорошее высшее образование. Можно сказать, это даже главная цель его жизни. И перед ним стоит выбор: медицинский колледж, к поступлению в который он готовился весь прошлый год, или престижная старшая школа, что входит в сотню лучших заведений страны. Но и тут Кристофера не останавливает ничего: экзамены в старшей школе проходят сразу же после выпускных в школе. Едва получив аттестат, он пишет стандартные экзамены по родному языку, английскому и математике, понимая, что вряд ли пройдет, ведь конкурс в пятнадцать человек на место — совсем не шутка. Он долго размышляет, что было, если он поступил бы в колледж вместо старшей школы? Поменялось ли что-то? Ответ: нет. Он также после четырех лет обучения сдал бы экзамены и пошел в ВУЗ, просто потому что реально хочет этого. Однако сейчас отсутствие запасного варианта Кристофера не на шутку пугает, а поэтому он днями напролет готовится к экзаменам в колледже и также сдает их. И кто же знал, что Кристофер сможет поступить сразу же и туда, и туда? А выбрать у него не получается, ведь в любом случае «подушка безопасности» исчезает, поэтому он идет против системы. Кристофер выбирает очное обучением сразу в двух заведениях. Это выгодно: сразу после двух классов школы можно сдать экзамены и поступить в ВУЗ, и уже при окончании второго курса ВУЗа иметь профессию и диплом об окончании колледжа. Гениальная идея, правда? Но трудности поджидают его уже на первых неделях такой жизни: из-за плотного графика и огромного количества домашнего задания Кристофер за две недели попадает только на четыре пары в колледже, и перед ним ставят выбор: либо отчисление, либо заочное платное обучение. После долгих разговоров с родителями, истерик из-за неоправданных ожиданий и самобичевания, Кристофер переводится на заочку, однако все еще продолжает быть школьником. Теперь ему приходится ходить на лекции в колледже перед сессией, жертвуя парами в школе, учить в два раза больше материала, чем сверстникам, спать по три-четыре часа, лишь бы все успевать. Но ничего не получается. Впервые в жизни у него выходит тройка за полугодие. А главное по какому предмету: по гребаной химии. Тройка за год по химии у студента медицинского колледжа! Это же просто уму непостижимо! Все каникулы Кристофер тратит на учебу, повторяя, что это все ради хорошего будущего. Во втором полугодии школьникам начинают вбивать в головы, что так как они ученики престижного учебного заведения — не забывая упомянуть, что оно входит в сто лучших по стране! — обязаны себя проявлять блестяще во всех сферах. Они же надежда этого мира, поколение, которое построит мир будущего! Но при этом даже к концу первого года их так и не начинают готовить к экзаменам. Учителя пичкают ненужными лозунгами, глупыми конкурсами и олимпиадами, хотя сами совсем не заинтересованы в обучении — по ним это видно. Кристофер утешает себя: если станет совсем тяжко, то можно отчислиться либо из школы, либо из колледжа, ну а пока он справляется. Какая же наглая ложь! К концу года троек становится все больше, а у Кристофера не хватает моральных сил, чтобы закрыть сессию. И вот одним осенним днем он пишет заявление на отчисление из колледжа, говоря себе, что восстановиться можно в течение пяти лет, так что ничего страшного в этом нет. Он поступает разумно, не сжигая мосты за собой. Вернуться всегда можно. А во время переводных экзаменов перегорает окончательно, сдает все на тройки, еле переползая в выпускной класс. Кристофер больше не может уйти с головой в учебу, как раньше. К нему приходит горькое осознание, что сколько бы он ни старался и ни карабкался, быть даже на среднем уровне уже не получится. В престижную школу поступают отличники, гении, готовые идти по головам ради собственного успеха. И Кристофер им не ровня. Столько бы он ни работал, оправдать ожидания педагогов у него не получится никогда, а это самое ужасное и отвратительное для него чувство. Сдаться бы просто так у Кристофера не получилось: он себя знает, а поэтому нервная система решила ему наглядно продемонстрировать, что будет, если попытаться прыгнуть выше головы: апатия, ненависть, потеря какого-либо смысла жизни. Это выливается в нервные срывы, результатом которых является сложное решение: перевестись в обычную школу, в которой он учился все годы до. Там будет привычнее и спокойнее, там он будет знать, что от него требуют, а значит он сможет эффективнее использовать свои способности. После полученного опыта Кристофер может сделать вывод, что обычная школа для простых и не одаренных детей — лучшее учебное заведение лично для него. И оказывается прав: уже в первые месяцы учебы он почти возвращает себе статус отличника. Кристофер даже почти не жалеет то время, которое он потратил на колледж и престижную школу, ведь оно не было потрачено зря. Он смог многое осознать и принять. Да, действительно, есть люди, у которых способности намного выше его; да, есть люди старательнее его; да, они добьются в той или иной сфере лучшего. А ему остаётся лишь идти в своем темпе. Может быть, он и не будет оправдывать чьих либо ожиданий, но определенно будет тратить свои силы и работать на свои цели, которые обязательно будут скорректированы в будущем, а ближайшая из них — успешная сдача экзаменов и отличный аттестат. Это не более чем очередное достижение, но с ним ему реально будет спокойнее. Это как физическое доказательство того, что он что-то умеет, его знания и способности — не пустой звук, и он может чего-то добиться самостоятельно. И Кристофер был окрылен этой идеей. Он горел мечтой и обещал себе каждый раз учиться еще усерднее. А главное: у него получалось! Целый год он работал над собой и смог добиться мечты: сдал экзамены лучше всех в классе и поступил в медицинский ВУЗ за границей, а также решил восстановиться в колледже и учиться там заочно. Родители обеспечили комфортное проживание в чужой стране: дали денег на съем квартиры. Но к большому удивлению за Кристофером увязалась Ханна — его младшая сестра, которая как раз выбирала себе старшую школу, и ее выбор упал на заграничную-столичную. Родители, вроде как, были даже не против: шестнадцатилетняя Ханна была под присмотром девятнадцатилетнего ответственного Кристофера. Оба они отнюдь не глупы, что с ними может случиться? Тем более, с ними еще оставался младший сын — тринадцатилетний Лукас, который также должен был пойти по успешному пути старших брата и сестры. Родители были правы. Все было хорошо: Кристофер и Ханна учились там, где хотели, спокойно жили вместе, постоянно поддерживая связь с домом. Так было до того рокового апреля. В тот день Ханна не пришла домой сразу же после окончания уроков. Кристофер, конечно, был немного взволнован, но смог найти оправдание: она просто могла уйти гулять с подругами. Ей шестнадцать, ничего такого в этом нет. Однако проходили часы, а Ханна все также не возвращалась. И вот в момент, когда Кристофер уже собирался ей позвонить, на телефон пришло голосовое сообщение: «Кристофер, забери меня, пожалуйста», — а после шел адрес. Осипший и хриплый голос как будто и не принадлежал Ханне, Кристофер даже и не узнал ее сначала. Он выбежал из квартиры, схватив с собой только телефон и помчался к указанному месту, мысленно молясь всем богам, чтобы с Ханной ничего серьезного не случилось, прекрасно осознавая, что сильная духом Ханна не стала бы просить помощь по пустяку. Но с хронологией событий разбиралось уже следствие, которое подробно и практически поминутно описало ситуацию. В 19:00 у Ханны Бан закончилсь уроки, однако из-за индивидуального проекта ей пришлось задержаться. Таким образом за воротами школы она оказалась только в 19:20. Стало известно, что уже тогда ее по пути ждали четверо одноклассников. В 19:28 они уже против воли затащили пострадавшую в безлюдное место, где производились действия насильственного характера: о кожу девушки тушили сигареты, также были нанесены многочисленные побои, что впоследствии подтвердила медэкспертиза. Далее они разбили бутылку и начали наносить порезы по всему ее телу осколками стекла, затем принудили пострадавшую принять психотропные вещества, наличие которых в крови также подтвердила медэкспертиза. В 19:50 обвиняемые покинули место преступления. В 20:30 девушка была найдена Кристофером Баном в бессознательном состоянии и доставлена в больницу. Медицинские работники провели экстренные операции на глазах, однако зрение восстановить не удалось. — Знаешь, Кристофер, ты наверняка хочешь знать, зачем же я это сделала, — однажды заговорила Ханна, лежа в медицинской палате, где невыносимо пахло нашатырным спиртом, под белым покрывалом, капельницей и обезболивающим. — Понимаешь, раньше я была красивой, а потом они изуродовали меня. И когда я вновь увидела себя в отражении осколка, то у меня в голове внезапно что-то щелкнуло. Я поняла, что не хочу больше видеть себя такой, а поэтому и вырезала глаза осколком. Кристофер положил голову на ее постель, не в силах больше сдерживаться. Больше эмоций у него не было, осталась лишь невыносимая боль. Кристофер окончательно умер как личность. Он не мог больше смотреть на красные от крови бинты, не мог выносить вида больничных палат, не мог видеть на дисплее телефона номер волнующейся матери. Он просто не мог принять, что его сестра никогда больше не увидит этот мир. Н и к о г д а. Неделю Ханна пробыла в больницы, где за ней ухаживали врачи; затем неделю пробыла с Кристофером в съемной квартире. Кристоферу приходилось ежечасно следить за ее состоянием, давать лекарства даже посреди ночи. Он засыпал под ее безмолвный плач. Она плакала от боли, пока Кристофер ничего не мог сделать. Абсолютно ничего. Тремор практически душил его каждый день, бессонница давала о себе знать, и вскоре силы окончатльно покинули Кристофера. Тогда не без помощи матери Ханну перевезли на родину в Сидней, и за ней в основном присматривал Лукас. Тринадцатилетний мальчишка ухаживал за своей слепой сестрой, пока девятнадцатилетний Кристофер позорно сбежал от этой участи. И чтобы быть хоть немного полезным Кристофер стал работать, брался за все, что мог. Доставщик? Ну не все так плохо, на свежем воздухе бывать буду чаще! Администратор в колл-центре? Без проблем! Помощник в лаборантской? Прекрасно, я буду стараться изо всех сил! А потом Кристофер вновь перегорел. Его нервная система сдала окончательно. Память отшибло прямо на рабочем месте. Еле как он добрался до дома, а затем вызвал «скорую помощь» из-за плохого самочувствия и через врачей попал в психиатрическую больницу. Настал день, в котором девятнадцатилетний Бан Чан стоял в руинах своей сломанной жизни. К сегодняшнему дню девятнадцатилетний Кристофер пережил взлеты и падения, верность и предательства, любовь и ненависть, блаженство и боль, боль, боль, боль, боль, боль, боль, боль, боль. Душевную боль, физическую боль, боль за себя, боль за других. … настал день, когда атеист уверовал во всех богов, предав каждого не один раз. …настал день, когда атеист взмолился за собственную смерть, обратившись к небу. …настал день, когда атеист попросил для себя легкой кончины, осознавая невозможность этой ситуации. О боже, за какие грехи? Настал день, когда Кристофер Бан вспомнил все. — Господи, я не хотел это вспоминать! За что мне все это, за что?! — кричит Бан Чан на Чанбина, который только что вывел его из обморока при помощи нашатырного спирта. Он закашливается от накатывающей тошноты, а затем вновь продолжает: — Почему никто со мной даже не посоветовался? Почему мне никто раньше не сказал? Господи, зачем я еще не умер? И как он раньше не догадался, что все придумал сам? Даже имя — Чан — он стал использовать постоянно только после трагедии с Ханной. Упрямое сознание отказывалось воспринимать ненавистное «Кристофер», заменяя на бессмысленный набор звуков или привычное «Чан». И только сейчас он понял, что при встрече сегодня мама сказала: «Крис, сын мой, ты так изменился. Вырос за эти месяцы». Никакого корейского имени там не было. — Я псих? Скажите мне, я совсем больной на голову? — вопрошает Чан, резко садясь на больничную койку. — Почему же? Ты обычный пациент, который уже идет на поправку, — отрицает спокойно Чанбин. — Врете. А в соседнем кабинете мать пытается свыкнуться с тем, что она почти потеряла двух своих детей в последние два месяца. И Ханна пытается принять, что ее брат больше не будет прежним никогда. Это уже не тот Кристофер, которого она знала, это уже не тот Кристофер, которого растила их мать.