расскажи всем об утре, когда сгорел август

я узнаю таких людей по особому взгляду:

притворщики повторить его не сумеют.

в их глазах опустошение вместо бурлящего океана

В столовой все идет своим чередом: Джисон пробует на вкус вилку, Минхо смотрит на него с презрением, а Хенджин и Феликс пытаются переиграть друг друга в гляделки. Они моргают одновременно, и Хенджин смеётся победно, да настолько звонко, что все оборачиваются. Но им плевать на всех. Один Сынмин смотрит на них, как на придурков, коими они и являются. Как можно быть настолько беспечными? Но изо дня в день Сынмин продолжает садиться к ним за столик и слушать, внимать, завидовать. Никогда, никогда, наверное, он не примет в себе эту глупую привычку. Сынмин одиноко считает дни до выписки. Когда ему сообщили о ней? Недавно, но он уже не помнит точную дату. Тщетно все эти дни он пытался вбить в память, чтобы потом в реальной жизни недели не были стерты, дурацкий опыт не пропал. Однако Сынмин боится, жутко боится выписки. Остались еще незаконченные дела, к которым он никак не может подступиться. Получится ли? Сынмин готов рыдать, но знает, что слезы — это проявление слабости, а он отнюдь не слабый. — Никто не знает, где Бан Чан? — Минхо оглядывается, но никого не находит. Джисон точно копирует его действия: — Кто-нибудь его вообще сегодня видел? — Чонин сегодня с ним весь день в нашей палате сидел, — отвечает лениво Сынмин, пытаясь запомнить каждую деталь во внешности окружающих. Какие разные… Почему он не замечал этого раньше? На него пялятся четыре любопытные пары глаз. Сынмин складывает руки на груди: — Я не знаю, что там случилось, даже не спрашивайте. — Может стоит к нему зайти? Его ни на ужине, ни на обеде не было, — предлагает сентиментальный Феликс. Аура у него странная, с оттенком блекло-розового, пропитанного кровью. — У кого-нибудь осталось что-нибудь из передачек? Конечно, да. Заботливые родители каждые три-четыре дня приносят свежие фрукты и выпечку, но Сынмин просто так делиться не станет. Просто из привычки умолчит. Нельзя терять лицо. Сынмину хочется уничтожить себя. Ну почему навязчивые мысли лезут в голову? — Насколько я помню, у нас оставалось немного сладостей, которые приносили родители Хенджина, — размышляет Джисон, почему-то его цвет — пюсовый с засохшими бурыми вкраплениями. — Нужно будет посмотреть не завалялось ли что-то ещё под одеялами и подушками. — У вас всегда в палате бардак, — хмыкает умиротворенный Минхо, а вокруг разрастается бирюзовый мох. — Поэтому ты и проводишь там почти все свободное время, — парирует коралловыми словами Хенджин и попадает в точку. — Ну да, я не отрицаю. Никто не спрашивает Минхо про передачки: за все время, что он тут, к нему ни разу никто не пришел. Складывалось ощущение, у него родителей совсем нет. — Ой, Ким Сынмин, — зовет Феликс, и Сынмину сразу же по зову триггера хочется огрызнуться. Сколько раз он уже говорил не называть себя полным именем? Но продолжение заставляет его немного смягчиться и напрячься: — Со Чанбин попросил передать, что ждёт тебя в своем кабинете после ужина. Сынмину кажется, что вопрос серьезный. Только не это, только не это, только не это, — бьется тревожно. Как только все начинают суетиться и уходить из столовой, он выскальзывает в коридор и не замечая окликов быстро идёт в кабинет своего лечащего врача. И сколько раз он здесь уже был? А заходить все равно каждый раз волнительно. В этот — особенно. Уставший Со Чанбин… Нет, в этот раз Сынмин осмелится сказать так хотя бы в мыслях! Уставший Чанбин в белом халате, что склонил голову за столом с разбросанными бумагами и растрепанными волосами — лучшая картина, которую Сынмин видел в своей жизни. Цвет Чанбина — светлый серый — замыливает взгляд. И в какой момент личная неприязнь переросла в искреннее восхищение? Романтизация? О да, Сынмину такое нравится. Наверное, из-за тяжёлых мыслей, он пропускает половину фраз мимо ушей. — … тебе совсем не обязательно находится в больнице, а именно поэтому я предлагаю тебе перейти в дневной стационар, — говорит серьезно Чанбин. — Я уже перенаправил всю информацию врачам оттуда. Сынмина словно окатывает ледяной водой. Главный страх воплотился в реальность. — Но я не хочу, я не готов! — начинает яростно доказывать он. В дневной стационар? Звучит, как бред. Он разве похож на здорового? А как же панические атаки и тревожность? Они же никуда не ушли. Сынмин не готов расставаться с этим местом. — Тебе там будет лучше, — Чанбин начинает доказывать. — Тебе достаточно ходить к психотерапевту и принимать вовремя препараты, чтобы состояние постепенно улучшалось. Здесь тебе может стать только хуже. Сынмин не хочет слушать. Сынмин врет самому себе. Его держит совсем не место, и даже не окружающие пациенты, а только один человек. Тот, кто сейчас сидит прямо перед ним. И как можно было влюбиться с собственного врача?.. Нервы не выдерживают, в глазах начинает темнеть. Сынмин столько времени сдерживал себя, что больше уже не мог. Ноги стали ватными, и руки мелко задрожали. Пришлось прислониться к стене, чтобы не сбежать. Он абсолютно точно не может покинуть больницу, слишком уж много произошло здесь. Просто так оставить ее нельзя. Нельзя просто взять и оборвать эту невидимую связь! Сынмин искренне верил, что это прекрасное сочетание никогда не нарушится. Светлый серый всегда будет перекрывать его бледный лавандовый, не в силах смешаться, потому что получится грязь. Да и что его ждет на свободе, если с единственным человеком в котором он видел опору и поддержку, единственным, кому он по-настоящему доверял, он больше никогда не встретится? Ответ прост. Вновь повторится весь ужас, который ему пришлось пережить еще в свои пятнадцать. — Можно я останусь, пожалуйста? — тихо бормочет он, когда Чанбин помог ему избежать падения, подхватив под руки, тяжело вздохнул и протянул стакан воды с разбавленной в ней валерьянкой, которая изначально нужна была ему самому. — Сынмин, я тебя знаю уже полтора года, и могу сказать, что ты сильно изменился за это время. Тебе и правда будет лучше в обществе, — Чанбин делает паузу. — Твои родители уже ждут тебя в приемной. Все надежды разбились о кафель в один миг. — Получается, я должен идти? В ответ Сынмин получает молчаливый кивок. Вся память дробится. Ее больше не восстановить. Сынмин находится практически в трансе, когда собирает вещи. Он едва улавливает какие-то движения со стороны кровати Бан Чана, потому что молчаливый Чонин иногда дышит, что удивительно. В спортивную сумку летит тетрадь с вкладышами, цветные ручки, одежда, кружка с надписью на ломаном английском, которую Сынмину так никто и не смог перевести, а жаль. Сынмин заправляет постель, чтобы ни одной складочки не было, а затем смотрит на пустую тумбочку… И оставляет на ней все свои настольные игры. Пусть они канут в Лету, как и разговоры о странном молчаливом мальчике, что жил здесь когда-то. А также несколько спелых алых яблок, которые ему передали сегодня утром. Пусть будут напоминанием о грубом подростке, что научился здесь по-настоящему доверять людям. Больше его ничего не держит. В пустом коридоре Сынмин слышит позади себя бег. В мгновение перед ним оказывается Чонин. Сынмин знал, что уйти, не попрощавшись не получится. — Не говори ничего, пожалуйста. Каждое слово стоит моих слез, — шепчет Сынмин в отчаянии. Горло неприятно першит, а в глазах появляется влага. Сынмин криво улыбается, а Чонин заключает его в безмолвные объятия, поглаживая аккуратно по спине. — Мы будем скучать, — уверяет Чонин, хотя Сынмин и так знает горькую правду. Они смотрят друг другу в глаза в последний раз, а затем расходятся, пытаясь не обернуться, чтобы не сделать еще больнее. Уходят в разные стороны, будто никогда и не были знакомы. На первом этаже в приемной Сынмина и правда ждут родители: мама как будто расцвела еще больше за время отсутствия, а отец стал только серьезнее, но даже он улыбается, когда видит сына. Мама тут же подходит и треплет ласково по волосам: — Ты выглядишь намного лучше, Ким Сынмин! Очередное «я же просил не называть меня так!» остается проглоченным. Сынмин давится этими грубыми словами. Больше так отвечать нельзя. А мама всегда находила момент для тонкого упрека, даже если он касается лишь фамилии отца. — Мы едем домой? — спрашивает отец, забирая сумку из рук Сынмина. — Ага, — отвечает мама, и Сынмину не остается ничего, кроме повиновения. Еще не выйдя за ворота, он оборачивается на здание психиатрической клиники, что была его домом долгое время и так быстро перестала им быть. Именно здесь произошел самый главный обмен в его жизни: с собой он забрал чужие истории, тайны и секреты; там же оставил игральные карты, проблемы, частичку себя и… И светло-серый — отныне цвет отчаяния и безответной любви. *** Погром в седьмой палате начинается, когда в нее врываются двое подростков, даже не постучавшись и сразу же начинают ощупывать взглядом местность, находя малейшие изменения. Чонин смотрит на них осуждающе: его старшему пациенту сейчас плохо, почему они просто не могут не мешать? — Где Сынмин? — громко спрашивает в лоб Хван Хенджин, не зацепившись ни за что. У Чонина схлопываются перепонки. — Где, скажи мне? — Мы не успели, Хенджин, идем, — дергает его за футболку Феликс, одарив Бан Чана сочувствием. Хенджин слушается, несмотря на то, что от возмущения лопаются капилляры и заливают зрачки коралловыми всплесками, которые неприятно щиплют. Казалось, последний человек, который должен беспокоиться, после Минхо, конечно. Постоянные ссоры, недомолвки, недопонимания. Зачем к ушедшему цепляться? В пятой палате в липкой тишине их ждут Минхо и Джисон, надеясь, что Хенджин и Феликс разбавят её. Но они молчат. Молчат и не поднимают глаза, потому что страшно. Когда-нибудь им всем придется «выпуститься», в первый и последний раз, так как все прошлые были тренировочными. А затем вновь вернуться обратно и пройти спираль заново. Но по Сынмину видно, что он не вернётся, чувствуется. — Совсем надежды нет? — вздыхает Джисон, прекрасно понимая: никогда не было. Хенджин лишь качает головой, обняв себя за колени и стеклянно рассматривая замыленное окно. — И почему мы так цепляемся за Сынмина? А Хенджин не может его отпустить. Как в общем-то и Минхо. В их глазах Сынмин практически умер. Каков шанс встретить его вновь? Какой шанс встретить именно этого Ким Сынмина, более-менее стабильного и самого здорового из них всех? Сынмина, которого не сломает общество и обстоятельства? Хотя какая разница, если при поступлении сюда все кости Сынмина уже были раздроблены и перемолоты в месиво? О его истории возможно никто не вспомнит более, никто не напишет книг, никто не снимет фильмы, однако локальная трагедия стоит внимания однозначно. Слишком сильно досталось ее главному герою от собственной неустойчивой психики, что и привело к печальному финалу. Но Хенджин… он уверен, что знает все, ведь когда-то Сынмин смог ему открыться… Во время, когда психика Сынмина была еще стабильна, когда в жизнь массово врывались соцсети, когда детям начали покупать сенсорные телефоны, когда скорость 3G казалась слишком быстрой, Сынмина занесло не туда. Хотя, все было не так, совсем не так. Все началось с «Твиттера». Да, с этой соцсети. Тогда был ее расцвет, золотое время. Дословно говоря — там был зарегистрирован каждый. И пока еще совсем юный Сынмин пытался разобраться в нем, он наткнулся на твиттеры со странными подписями: «ЛГБТ», «би», «пан». Было место здесь и шуткам про пчел, и про сковородки, и про букву «А». И Сынмин не совсем тогда понимал, куда попал, а когда понял — не смог выйти. Просто его почему-то привлекали и увлекали занимательные посты и красочные фотографии с парадов, привлекали шутки, которые он вскоре научился правильно толковать, привлекали люди, которые были «в теме». Сколько времени Сынмин провел так — зачитываясь постами с радужной символикой — нельзя сказать. Он ни разу никому не говорил о своей странности. Но вскоре случилось необратимое в данной ситуации: Сынмин задумался, точно ли он гетеро? Нравятся ли ему женщины вообще? Самокопание вначале вело его обходными и не совсем верными путями: из осознания, что он просто гетегибок до признания собственной пансексуальности или даже литосексуальности. Однако правда была немного другая: через некоторое время Сынмин повзрослел, началось половое созревание и до него наконец дошло: ему нравятся парни и совсем не нравятся девушки. Просто на них не встает. И отвечая на некоторые вопросы можно сказать, что в семье его никогда никто не унижал, все относились друг другу с теплом и добротой, и дома даже был любящий отец. Сынмин просто родился геем. Именно тогда он написал первый пост в «Твиттер»: запостил какую-то локальную шутку и получил неплохой отклик. Так Сынмин был втянут в комьюнити, а потом выбраться было уже невозможно. Он скрывал личность, как только мог. Все анонимно. Сынмин в сети и лгбт-мальчик из «Твиттера» — это два разных человека. Все даже было хорошо: росла аудитория, появлялись подписчики, увеличивались просмотры и ретвиты. Однако была своя ложка дегтя. Множество раз ему писали хейтеры в комментарии, которые приходилось чистить, сообщения с гомофобным содержанием в лс, которые пришлось закрыть. Сынмин пытался не читать такое, а сразу же удалять, однако пожелания смерти и изнасилований он, вероятно, никогда не забудет. Но самая важная деталь случилась позднее: аккаунт Сынмина вскоре взломали, слили фото, которые он отправлял только тем, кому доверял, переписки и даже район проживания. И Сынмин понял: это конец. Следующие месяцы прошли как в тумане: черная маска, кепка, куртка, максимальное непривлечение внимания. Но его тут же опознали одноклассники, решившие, что геям в их школе не место. Они преследовали Сынмина, избивали, перебивали на уроках, ставили подножки. В общем решили выкурить Сынмина из школы. Наверное, в этот период у него и появилась мания преследования. Все отправляемые сообщения он теперь перепроверял по многу раз, удалил все соцсети без возможности восстановления, пытался как можно меньше выходить на улицу. Помогало ли? Нет, совсем нет. Психика на любой стресс выдавала все большие фокусы: «у него в кармане нож», «она смотрит на тебя, потому что узнала», «эта компания подростков смеется над тобой», «беги, Сынмин, беги, иначе они тебя достанут и убьют, знаешь, как педофилам и маньякам нравятся такие как ты?» Через несколько недель вся информация каким-то образом дошла до администрации школы, а затем и до родителей. И если родители никак не отреагировали на гомосексуальность сына, то другие родственники тут же начали предлагать способы «лечения», словно бы они находились не в двадцать первом веке, а в девятнадцатом, например. Но спасибо родителям, что они не слушали никого. Наверное, это было потому что они видели более не своего сына, а разбитого вдребезги подростка, который думал, что он совершенно никчемен и ничего не достоин в этой жизни; грубого, отталкивающего всех мальчика, вздрагивающего от каждого лишнего шороха. Пятнадцатилетнего Сынмина, который просто хотел понимания. Сынмина, который просто хотел, чтобы его любили. Родители не смогли помочь — любая помощь отвергалась. Но вскоре им получилось достучаться до Сынмина и отвести его в психологу, который перенаправил к психотерапевту, а тот — в психиатрическую клинику со словами: «Там его поймут, там за ним будут ухаживать и следить врачи, там ему точно станет легче, не беспокойтесь». Через два дня уже были собраны вещи, а через три — Сынмин впервые увидел своего лечащего врача. Типичного цисгендерного мужчину, который еще и разговаривал довольно ласково, как с умственно отсталым. И Сынмину пришла в голову мысль — они сделали все нарочно. Этот врач либо педофил, либо гомофоб. А поэтому когда врач попытался привлечь его внимание, Сынмин ударил его. Но понял это позднее, только когда закрылся в больничном туалете и рассматривал руку, которой он только что впервые ударил человека. Благо врачи оказались реально адекватными и смогли хоть немного расположить Сынмина к себе. Но осознание, что Сынмин наделал в их первую встречу с врачом и почему через целых четырнадцать месяцев смог открыться и рассказать свою историю, пришло уже позднее. Когда Сынмин понял, что влюбился в Чанбина. Просто влюбился своего лечащего врача. Просто скрывал свои чувства до самой выписки, а потом так и не смог озвучить, побоялся. Так его жизнь и не научила ничему. Об этом не знал никто, совершенно, а поэтому переживать было еще тяжелее в одиночку. Он пытался общаться, честно. И у него даже были друзья. Наверное, так это называют нормальные люди. Их было трое — Хенджин, Минхо и Сынмин. Эта тройка была одной из главных в больнице. Их знали все и каждый, а поэтому все пытались держаться от них как можно дальше. Они заменили «великую пятерку» старших, которых, к сожалению, больше нет в клинике. Да и вместе они уже точно никогда не соберутся. Как Хенджин, Минхо и Сынмин познакомились — большая загадка даже для них самих. Просто в какой-то момент они обнаружили себя вместе, а затем уже не смогли быть по отдельности. Для клиники они — постоянные пациенты, которые дольше, чем на пару месяцев, не пропадают. Для них клиника — место встречи, которое изменить никак нельзя. Как гласит негласный закон: все, что происходит в стенах больницы, не должно быть вынесено наружу. На самом деле, закон звучал по-другому, но точной формулировки никто не помнит. Свод законов — как и саму систему иерархии — составлял Джунхен. Затем власть переняла Еын. Она немного подкорректировала под себя своды правил. Потом и Еын ушла. Ее заменил Чо Квон… Много было правителей, всех никто не смог застать. Да и «постоянный состав» пациентов периодически менялся. Взрослые уходили, родители приводили на обследования своих детей. Раз в два-три года иерархия сменялась полностью. И в какой-то момент Свод законов был утерян. Остались лишь негласные правила, которые теперь передаются из поколения в поколение устно. И, возвращаясь к «великой тройке», лучше всех законы помнил Хенджин, хотя Минхо пробыл в больнице дольше, Сынмин — практически не знал их, но и не претендовал на звание Правителя, которого, в общем-то, уже и не существовало. Времена другие. Однако даже по прошествии многих месяцев они бы не смогли выбрать самого главного из них, потому что идеально дополняли друг друга. Хенджин умеет хорошо находить общий язык с любым, договариваться, выкручиваться. Вышла бы демократия. Минхо умеет построить всех и примять под системы, при этом действуя любыми методами — авторитаризм. При Сынмине ничего бы не вышло. Он бы тут же отдал власть кому-то. Ему это просто не нужно. Он довольно спокоен в обычном своем состоянии, но иногда болезнь брала верх, делая его тревожным и вспыльчивым. Говоря простым языком: Хенджин и Минхо творили фигню, а Сынмин пытался их остановить. Но однажды их заболевания сыграли злую шутку. Тогда было совсем не стабильное время: после расселения женского и мужского отделения у Сынмина вновь обострилась тревожность. И как назло Хенджина выписали. У Сынмина с Минхо были не плохие отношения, а очень даже хорошие. Минхо интересный, с ним всегда есть что обсудить, он старший, а поэтому делится опытом. Сынмину было довольно комфортно. Он уже и отвык от шумного Хенджина, полностью растворившись в тишине, которая сопровождала их. Но идиллия разрушилась в один серый день. Настроение, к слову, было ужасным у всех — вспомнить, что же такого произошло никак не получалось и позднее. Казалось бы, приезд Хенджина вновь — лучик солнца среди хмурых туч. Однако как только Хенджин ворвался в палату без стука и предупреждения с таким шумом, что уши готовы были разорваться, чем напугал всех присутствующих. И Сынмин не выдержал. Подробностей нет, но, судя по словам очевидцев, он спокойно встал и закрыл дверь в палату, а затем среди тройки разразился конфликт. В результате он вышел только минут через пятнадцать, чтобы попросить лечащего врача о переселении, которое в итоге и случилось. Следующие недели, пока все социализировались, Сынмин молчал и завидовал. Он не только в один момент потерял двух своих самых близких друзей, которым тоже смог открыться в больнице, но и посмел поднять на них голос, чего никогда себе не позволял. Поэтому было еще больнее. Но потом Сынмин научился смотреть на это свысока. Зачем ему общение, дружба, общество? Все заменял личный дневник. Люди, которые не могут выжить самостоятельно, просто слабы. Но Сынмин не такой. Комплекс бога — так, наверное, следует называть его болезнь. И если уж говорить о психических травмах, они почти исчезли. Остались только безликие их тени. Триггеров не было, а поэтому Сынмин чувствовал себя вполне здоровым. Недели в кровати, а затем обычное серое существование. Все быстро забывалось. Сынмин жил во временной петле, в вечном дне сурка, и его все устраивало. По началу было трудно, возвращались призраки прошлого. Погони, преследования, кошмары. А потом все стихло. Жить потекла спокойным ручьем, а Сынмина так и не смогло подхватить это течение. Он смотрел с берега на реку по колено, но страх глубины не позволял ему ступить в прохладную воду. Он смотрел на счастливую жизнь, до которой было рукой подать, но страх вновь быть отвергнутым не позволял ему стать полноценной ее частью. Сынмин закапывал себя вплоть до самой выписки, а потом его крики о помощи заглушили принципы, вырезанные саморучно на коже. Его не смогли спасти, но дали шанс на перерождение, которое уже не сможет увидеть никто. Сынмин — сгоревший феникс, о подвиге которого забудут, но пламя яркое, как августовские пожары, возродит его из пепла вне стен психиатрической клиники. И он сам хотел бы верить, что в дальнейшем выступит автором истории, а не тревожность и депрессия. Теперь писателем станет мальчик, который просто хотел стать кем-то важным. *** Полное опустошение — прекрасное чувство. Нежелание делать что-либо, общаться, жить. Кажется, даже врагу не пожелаешь. С ним нельзя договориться, его нельзя побороть в одиночку. С ним можно только смириться. Влачить жалкое существование, серое, как небо ноябрьскими вечерами. Чувство, подаренное самим дьяволом, родственное лени и чревоугодию, впитавшее в себя ненависть и злость, выплеснуть которое уже не удастся — не хватает сил моральных и физических. Руки опускаются при первой же попытке «взять себя в руки», но серотонин не расходуется, запасается для лучших дней, которые, вероятно, не настанут. Их не жаль. Будет еще жизнь дальше. Может быть, даже светлое будущее. Жалеть нужно о потерянном времени, днях, проведенных впустую. Мыслю — следовательно существую, верно? Блеклое существование влачил Бан Чан в последние часы, что растянулись годами в небытии и канули в Лету. Эмоции не выливались в истерику, оставшись в глубине памяти и тут же стеревшись в пыль. Сухие глаза слезятся, пока по стенам стекает человеческая слабость и осуждение. Им не понять, каково это — ощущать себя пустым местом, ничтожеством, который не способен даже на агрессию. Бан Чан надеется, что скоро воцарится покой. Он уже давно привык к незначимому шуму на фоне, к Ян Чонину, который, как призрак, приходит стабильно раз в час, наблюдает и все равно не зовет других врачей уже вторые сутки. Пытаться разговаривать бесполезно. Бан Чану хочется, чтобы ему вырвали язык. В нем осталась только ненависть, которая не должна выливаться наружу. Бан Чан наблюдает, как глаза Чонина закрываются от недосыпов. Рассматривает его профиль: абсолютно обычный и ничем не примечательный, кажется, он выточен из острого камня. Порезаться можно. Чонин не выглядит на семнадцать, и прекрасно это понимает. Ему сложно. Он слишком быстро, его внешность выдает психологический возраст, но даже крепкая психика иногда дает слом, трещину. Они смотрят друг на друга несколько секунд. Взгляд у Бан Чана — затуманенный, но стальной; у Чонина — удивленный, но уставший. Чонин широко раскрывает глаза, и ресницы его трепещут: Бан Чан первый раз проявил признаки жизни. Может быть, есть еще светлая надежда? — Тебе принести что-нибудь? — первым спрашивает Чонин. Бан Чан отвечает совершенно отстраненно: — Нет. Однако Чонин не собирается сдаваться, только не сейчас. Это определенно его шанс, потратить его впустую — значит остаться ни с чем. — Нужно позвать врача? — Без разницы, — снова также безразлично. — Тебе вообще нужна помощь? — вырывается у Чонина почти что грубо. Совсем не так, как хотелось. И опять: — Без разницы. Перед Чонином абсолютно бледное лицо, по которому расходятся красные пятнышки от холода. Так болезнь пробивается наружу, прорастает насквозь. Красиво и страшно — проявляется чудо. Бан Чан садится на кровать, скидывая одеяло на пол. Главная задача — сосредоточиться — провалена: палата кренится и расходится нечеткими фигурами. Полное эмоциональное истощение. Чонин смотрит в глаза неотрывно, хмурится в ответ на равнодушие. А я все равно тебе помогу, — звучит как угроза мысль, которая надоедливо засела в голове, — чего бы мне это не стоило. Бан Чан усмехается совсем невесело, убивается о неприступность чужих желаний. Нельзя сказать, сколько раз Чонин прокручивал этот диалог за последние несколько дней, придумывал разные реплики, пытался избежать острых углов, пока не мог назвать вопросы хотя бы достойными для озвучивания. И вот сейчас, когда момент настал, страшно совершить ошибку, а следовательно упустить единственную возможность изменить сразу две жизни — пациента и свою, Чонин промахивается, и не может решиться на разговор. Чонин в отчаянии. Он не может ничего сделать, а от этого становится только больнее. Внутри что-то рвется, пока он глупо смотрит на Бан Чана, понимая, что не справляется. Потерять человека, который давно уже стал ключом к спасению — страшно до мелкой дрожи по телу. Чонин не справляется, и от этого становится только хуже на душе, чувствуется — несколько правильных слов, действий могут изменить их жизни полностью, но каких именно — сложно понять. А поэтому Чонин ничего не предпринимает, прекрасно осознавая, какие последствия может это иметь. *** Можно ли за короткий срок — буквально в несколько дней — полностью изменить свое отношение к человеку? От презрения и страха перейти к доверию и зарождающейся привязанности? Может ли за какие-то две недели ощущение тревоги перейти в чувство комфорта и безопасности рядом с ним? Буквально месяц назад Джисон ответил бы, что это невозможно. Ранее такие сильные чувства взращивались в нем постепенно, проходили годы, за которые мнение о людях менялось, но в большинстве своем тут играло роль первое впечатление. А о Минхо оно было крайне негативным. Однако сейчас, по прошествии сотен минут, проведенных наедине, Джисон может точно сказать, что Минхо слишком внезапно стал одним из самых близких ему людей, стал другом, опорой и поддержкой. Да, возможно от безысходности и отсутствия выбора, но иногда кажется, что это совсем не так. Джисона съедает тревога за завтрашний день. Будущее размыто до невозможности, и страшно даже подумать, что в любой момент идиллия может разрушиться. Говорить об этом с кем-то страшно, такие близкие люди, как Хенджин, Минхо, и в особенности Феликс, могут не понять. Наверняка, найти поддержку возможно, но для этого нужно что-то делать, а у Джисона тут же появятся миллионы факторов против. Странно, что он, Джисон, единственный из всех знакомых не нашел себе дела за столь длинный срок в клинике. Обычно те, кто остаются в полной изоляции от мира, занимаются хобби, саморазвиваются без оглядки на прошлое или будущее. Несоциальный Джисон же цепляется только за окружающих, от них, или их отсутствия, зависит буквально почти вся жизнь здесь. Что будет после? После выписки, должно быть, придется еще долго ломать себя, подстраиваться под реальный мир, который уже почти забыт, возвращаться к привычному ранее ритму жизни и пытаться не увязнуть в болоте болезни снова. Вопрос сложный, многогранный. Неизвестна даже примерная дата выписки, а как показывает опыт, выписать могут в любой момент без предупреждения. Так было с Сынмином. Так может случиться с каждым. Депрессивные, бесспорно глупые мысли, угнетающие суждения, лишенные всякой логики, самокопание. Как ни обзови это явление, которое происходит с Джисоном, оно будет лишено любых красок, жизни в конце концов. — Опять в облаках витаешь? — окликает Минхо, пытаясь тщетно исправить ситуацию. Джисон чувствует некоторое неприятное першение в горле. В облаках? — Скорее в грозовых тучах, — невесело отвечает. Это состояние больше похоже на погребение заживо. Минхо с тихим вздохом откладывает книгу, и на губах его появляется спокойная почти кошачья улыбка: — Расскажешь? И Джисон решает опять врать, но не до конца. В его понимании вранье во благо — это почти самопожертвование и убийство истины. Хуже всегда тому, кто врет. Почему? Он и сам не до конца разобрался. — Знаешь, я немного скучаю по родителям, — начинает Джисон. Давно он не затрагивал эту сложную тему, которая скребется на душе, пытаясь выбраться в виде глупых слов. Трудно было открываться в первый раз, но тогда того требовала ситуация, сейчас же это почти взвешенное и осознанно принятое решение, — даже зная, что какими бы они неидеальными ни были, я в них нуждаюсь. Со стороны это выглядит, как феномен розовой ретроспекции или даже конфабуляции, и нельзя сказать, что хуже из этих двух зол. — Идеализируешь, значит, — чуть подумав говорит Минхо. — Что ж, не могу тебя осуждать. У меня тоже такое было. — Не совсем. Понимаешь, когда я только сюда попал, моим родителям тоже было тяжело. — Понимаю. Конечно, Минхо знает, что после попытки суицида ответственность несет далеко не несовершеннолетний, а в первую очередь родители и школа, в том числе классный руководитель. Сбор характеристики, бесчисленные проверки, важные разговоры, промывка мозгов. Минхо ведь тоже столкнулся с похожей ситуацией. Вот только если у Джисона есть возможность видеться с родителями, даже учитывая, что они находятся в разводе, и получать внимание их обоих, то у Минхо ее нет. Слово «мама» утратило смысл три года назад, а «отец» — еще в детстве. Джисон уверен, что Минхо не сможет понять его до конца, даже если попытается. О Минхо он знает ничтожно мало, больше рассказывает сам. Джисон как-то давно вычитал, что так проявляется какой-то симптом проблем с головой, но сейчас это уже не имеет смысла. — Тебе нужно отвлечься, — утверждает Минхо, видя, как Джисон снова и снова затаскивает себя на дно. — Хочешь поговорить о чем-нибудь? Джисон качает головой. Сейчас его заботит слишком многое, и сформулировать мысли правильно точно не получится. Но в последнее время ему и правда стало немного лучше — действуют таблетки, чей накопительный эффект наконец начинает работать, Голоса молчат уже второй день. Кто знает, может, это затишье перед бурей? Без них непривычно и так странно… — Мы можем уйти, если ты хочешь, — предлагает Минхо небезосновательно: Джисон выглядит растерянным в его глазах, а поэтому смена обстановки должна пойти на пользу. Минхо убирает книгу на полку шкафа в библиотеке, и хочет направится к выходу. Но в Джисоне борются противоречивые чувства. — Подожди, — почти в отчаянии он хватает Минхо за руку, но движение кажется небрежным и необдуманным, поэтому Джисон тут же опускает взгляд в пол, но их ладони все еще сцеплены. И Минхо тоже поддается порыву: аккуратно сцепляет их вторые руки, показывая полное доверие и открытость. А Джисону хочется расплакаться от нахлынувших чувств. Этот разговор обязан состояться прямо сейчас. — Как ты ко мне относишься? У Минхо нет ответа, он даже не задумывался об этом. — Обычно, как к другу. А как должен? Джисон вновь смотрит на их руки и от стресса поглаживает ладонь Минхо. — Хорошо, я спрошу по-другому, — продолжает Минхо. — Как бы ты хотел, чтобы я к тебе относился? — Я не знаю… Джисону сложно. В нем — непонятный взрыв эмоций, который комом отзывается в горле, и он снова поддается секундному порыву: разрывает руки, только чтобы прижать Минхо ближе, обнять. Для него это высшая степень доверия. И Минхо тут же отвечает тем же. Стыд и чувство дежавю смешиваются. Такое уже происходило, и Джисону стыдно, что вновь Минхо приходится успокаивать разбушевавшееся подростковое сердце. — Знаешь, мне дорого твое внимание, — практически шепчет Джисон в его плечо. — Я знаю, знаю, — отвечает Минхо, и Джисону почти видна кошачья, несомненно добрая улыбка, — по тебе это видно. Джисон кивает несколько раз, потихоньку успокаиваясь. Недосягаемая ранее степень безопасности теперь становится для него понятна и вполне объяснима. Что ж, если с Минхо теперь так будет всегда, то Джисон готов принимать эту заботу, пусть и в таком не совсем стандартном ее проявлении, и открываться еще больше. *** В пятой палате находятся — удивительно — шестеро. На кроватях, что сдвинуты вместе сидят плечом к плечу Джисон, тревожно царапающий запястье, Минхо, держащий его за это самое запястье, Хенджин, прислонившийся к стене спиной, и Феликс, нервно качающий ногами на краю. И все они смотрят на Чонина, которому удалось вывести Бан Чана из сумрака. Бан Чан скрещивает руки на груди, принимает защитную позу, смотрит исподлобья, и становится немного жутко от холода, исходящего от этих двоих. Чонин потирает лицо устало — он и сам не знает, сколько времени не спал нормально. А причина этого безмолвного собрания — групповая терапия. И темой стало самоповреждение. Непонятно, кто или что толкнуло Джисона на рискованный шаг: открыться всем. Но обнаружил он себя только когда уже рассказывал, сколько лет безжалостно уничтожает свои руки в приступах ненависти и ничтожности. А очнулся только когда, почти расплакавшись, дал обещание, что больше не будет так делать. Сочувствие, конечно, последовало тут же: первым полез обниматься Феликс, потом уже присоединились Хенджин и Минхо. Однако на контрасте с плачущими Хенджином и Феликсом, шепчущим слова поддержки Минхо, Бан Чан даже не проявил никаких эмоций. Как объяснил еще вчера Минхо, Бан Чан наконец смог вернуть себе личность, вспомнить прошлое, и поначалу Джисон, Феликс и Хендижн были этому рады, они думали, что человек просто не сможет измениться слишком сильно, и Бан Чан до попадания в больницу был таким же общительным и чутким или хотя бы приблизительно похожим. Как же они ошибались. До болезни Бан Чан был абсолютно другим, а поэтому перед ними сейчас находится абсолютно оторванный от социума и безэмоциональный подросток. И это несоответствие сбивало с толку. Джисона ломало изнутри. После исповеди, последствием которой стало разочарование в себе, ему хотелось провалиться сквозь землю или еще лучше — умереть. — Я не могу так больше, — внезапно Феликс уходит с кровати, и Джисон пугается не на шутку: Феликс сорвался, а это значит только одно — происходит нечто невообразимо ужасное. Феликс уходит быстро за дверь, и за ним не раздумывая выбегает Хенджин. Джисон смотрит на Бан Чана немного испуганно, его хватает ступор на несколько секунд и вместе с тем тремор. Он отдергивает холодную ладонь от Минхо, и, тихо бросив извинения, уходит следом. — Мне позвать врача? — невпопад спрашивает Чонин, прежде чем Минхо кидает на него убийственный взгляд и выходит, закрывая дверь, ничего не ответив. Джисон находит Феликса и Хенджина в седьмой палате и боль, что скапливалась в нем долгие месяцы, слишком сильно ударяет в районе груди. Феликс, съежившийся в крошечный комочек, зажался в углу за кроватями, и заливался слезами, пряча лицо. Беззвучная истерика отразила все отчаяние лучше, чем любые слова. Хотелось исчезнуть. Свернуться клубочком и стать невидимым. Хенджин рядом, но тоже ничего не может сделать, как и Джисон. — Оставьте меня, — всхлипывает Феликс, пока Хенджин вытирает его слезы, стекающие по щекам, рукавами. Джисон чувствует прикосновение к плечу. Минхо позади качает головой: — Мы не сможем помочь, их нужно оставить вдвоем. В Джисоне борются противоречивые чувства, но в итоге он все равно уходит с Минхо обратно в библиотеку. Там спокойнее всего. Хенджин придвигается к Феликсу еще ближе: — Что я могу сделать? Но Феликс и сам не знает. Ему слишком больно, и почему-то именно эта ситуация пробудила в нем сочувствие. Он прекрасно понимает, что Бан Чан уже не изменится, ему никогда не вернут ту личность, которую он создал в больнице; что они скорее всего никогда не увидят Сынмина; что шанс полного излечения Джисона ничтожно мал; что Минхо всегда нужно будет находиться на учете в психоневрологическом диспансере; что даже если Хенджину станет легче, то заболевание может вернуться в любой момент. Что галлюцинации всегда будут присутствовать в жизни Феликса, и он неизбежно будет сидеть на таблетках. Жизнь — совсем не радужная и беззаботная штука, особенно когда ты подросток с букетом психических заболеваний. Феликс резко притягивает Хенджина к себе, заставляя неловко упасть на колени, и обнимает поперек груди, продолжает говорить тихо, только ему одному: — Это так тяжело, я не выдерживаю… — Все наладится, я тебе обещаю. Я понимаю и принимаю твою боль. Но все пройдет, и это тоже. И Феликсу хочется верить, что так и будет, и он будет верить в это, пока его сердце перекачивает кровь и в легкие поступает кислород. Они будут надеяться и жить. Жить не просто как нормальные люди, а даже лучше. Главное в этом убедить себя, а потом судьба сама подстроится под эти желания. Феликс прижимает Хенджина еще ближе, чувствуя тепло, и удивляется, что чувствительный до ужаса он сумел совладать с собой и не впасть в истерику, как было бы еще пару недель назад. Значит, Хенджин идет на поправку, а это слишком важно, чтобы выпускать из внимания. Кольцо на серебряной цепочке — единственная связь между их горячими сердцами, оно и становится проводником. Феликс перебирает волосы Хенджина, и другие кольца путаются в них, когда Хенджин отстраняется, глядя прямо в глаза. — На самом деле, ты похож на ведьмочку, — признается он, — самую милую, которую я могу себе представить. Феликс смущается, но не отпускает Хенджина дальше нескольких десятков сантиметров. Действительно, в средние века женщин с веснушками или родимыми пятнами считали ведьмами, это ведь отметины дьявола, как может быть по-другому? — Думаешь, в одной из прошлых жизней меня сожгли на костре? — Надеюсь, что нет, — Хенджин качает головой. — И почему ведьмы не могли просто заколдовать тех, кто хотел их убить? — Может быть потому, что им законы не позволяли убивать простых смертных? — А соблазнять позволяли разве? — В каком смысле? — Феликс наклонил голову, не совсем поняв вопрос. — Ну, ведьмы совершенно точно умеют соблазнять людей, которые им нравятся, — улыбается Хенджин, — и заставляют чувствовать себя влюбленным в ведьму. — Даже не знаю, — пожимает плечами Феликс, — никогда о таком не слышал. — Ну и ладно, моя милая ведьмочка, — Хенджин немного наклонился и поцеловал его в нос, а Феликс расцвел ромашками. Он кому-то действительно нужен и важен, и эти люди также важны для него. На душе началась яркая весна, и сознание перестало подкидывать негативный исход событий. Следует отпустить ситуацию, и просто плыть по течению, так будет лучше, так предсказывал Хенджин. А Феликс Хенджину верит, потому что ему больше не больно.