расскажи всем об утре, когда сгорел август

и, высекая под белой кожей искр звон за седой пеленой,

как давно в глухом взгляде тоже я обрел столь желанный покой?

Сколько бы Джисон ни говорил о самочувствии с психотерапевтом, с Минхо, с собой — ничего не помогало. На душе все равно было паршиво. Наверное, потому что он никогда не открывался никому до конца, а поэтому гнетущая чернота поселилась в душе и никак не хотела отпускать. У Джисона чешутся руки. И сейчас, лежа на кровати в ночи, он не может совладать с собой. Встает, чтобы достать припрятанное слишком рискованно — под матрас — лезвие, положить во внутренний карман и вновь пойти к уборной по спящим коридорам психиатрической клиники. Джисон со скрипом прикрывает дверь, смотрит в зеркало, в уставшие глаза шестнадцатилетнего почти мертвого подростка. Рвано выдыхает. Ему невыносимо страшно, но бежать некуда. «Заебал уже, слабак, — ругаются голоса. Этой ночью они появились снова. — Убейся». Лезвие блестит от блеклого света луны, прежде чем на коже Джисона появляются свежие припухшие порезы. Он видит кровь впервые за недолгое время без самоповреждения. Голоса затыкаются на пятом кресте. Уродовать свое тело — просто. Получить желанный покой — с каждым разом все сложнее. Джисону вновь слышатся голоса, они бушуют после нескольких дней молчания. — Что ты делаешь? — раздается голос сзади. До невозможности знакомый. Разочарованный. Джисон пугается, но не оборачивается — стыдно. Не собирается прятать лезвие, выключает воду. Именно тут чуть больше недели назад Джисон первый раз встретил Минхо, и сейчас они вновь оказались в том же самом месте, в то же время, в том же положении. — Мне жаль, — Джисон не пытается оправдаться. Он один виноват в своем поведении, а значит и отвечать только ему. — А я верил тебе, Джисон, — Минхо не подходит ближе нескольких шагов, — видимо, зря. — Мне жаль, — повторяет болезненно, но разворачиваясь только видит нескрываемую горечь. Он опять сделал кому-то больно! Опять это повторяется! — мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне жаль, мне очень жаль! Джисон в бессилии оседает на пол, закрывая уши. Голоса кричат о том, какое он ничтожество, и дают советы по самоубийству. Пусть заткнутся! Пусть они все сейчас же заткнутся! — Тише, тише, — Минхо присаживается рядом, — нас же услышат. Но Джисон действует решительно: вытягивает руку и всаживает лезвие еще глубже. Кровь капает на пол, когда Минхо выбивает лезвие и пытается зафиксировать Джисона в одном положении. По его коже бегут мурашки, страх пронизывает все тело. Он снимает рубашку, оставаясь в футболке, и перевязывает порез Джисона. О последствиях они будут думать позднее. — Это невыносимо! Это невыносимо! — голос ломается. — Помоги мне, помоги мне, пожалуйста! — Что я могу сделать? — в панике говорит Минхо. И Джисону ударяет адреналин в голову: — Поцелуй меня. Минхо не раздумывает долго: упирается одной рукой на пол, другой же берет Джисона за подбородок и немного поднимает вверх, чтобы было удобнее, затем прикрывает глаза и прижимается своими губами к его, холодным, словно лед, сам же Минхо горяч, словно пламя. Он углубляет поцелуй, и Джисон отвечает также пылко: притягивает его ближе, да так, что Минхо уже находится на его коленях. Джисон плачет от чувств, а Минхо гладит его по щеке бережно, и видно по нему, что чувства эти более чем взаимны. — Не оставляй меня, не оставляй меня, пожалуйста, — шепотом повторяет Джисон, как мантру, и смотрит на Минхо с такой надеждой, которой порой нет даже у верующих в молитвах. Он — умирающий, просящий помощи, по его венам уже давно течет совершенно чужая кровь, которую переливали после вскрытия вен, но даже ее Джисон не бережет, снова и снова разрезая запястья в ночи. — Я изменюсь, я правда изменюсь, ты мне веришь? Ты меня слышишь?.. — Я тебе верю, — говорит также воодушевленно Минхо на его коленях, обхватив руками лицо и целуя нежно в лоб, — и я не оставлю тебя. — Спасибо, — последнее, что произносит Джисон. Но порез не заживает, и кровь продолжает пачкать одежду и руки, а поэтому организм не выдерживает — Джисон теряет сознание. Минхо за свою недолгую жизнь видел многое, но именно сейчас он испугался по-настоящему. В ушах стоит отвратительный шум воды, чьи капли размеренно ударяются о раковину, и кажется, что так же размеренно они бьют прямо по психике Минхо, по обнаженным нервам. Он слабеет в мгновение, и противная дрожь начинает колотить все тело. А вдруг эта травма нанесла необратимые последствия? А вдруг сейчас Джисон потеряет слишком много крови? А вдруг… Джисона больше не будет… Пока хватает сил, Минхо поднимает Джисона на руки. Израненное запястье кровоточит через ткань. И как они будут объяснять эту ситуацию врачам? Минхо пытается не обращать внимания на мысли, что лезут прямо в голову. О последствиях они будут думать позже. Сейчас главная задача — спасти жизни, спасти Джисона, чего бы это Минхо ни стоило. Через коридор, ступени лестницы, прямо на первый этаж, Минхо пробегает на одном дыхании. Его ничего более не заботит. В пролете на первом этаже натыкается на охранника. — Что вы тут делаете? — почти кричит мужчина. — Помогите, — Минхо задыхается от бега. — Помогите ему, пожалуйста. Охранник вызывает врачей, которые прибегают в течение нескольких секунд. Они аккуратно перенимают Джисона, и к Минхо приставляют врача, который обязан сопроводить его в палату. Сколько бы Минхо ни пытался пойти за Джисоном, ему не разрешили. «Не твое дело». Эти слова врезались ему в душу и были острее скальпеля. Как это «не его»?.. Но никто не стал слушать глупого подростка, что возомнил себя великим спасателем. Его провожают до палаты, дают сменную одежду и велят спать и ни о чем не заботиться. А у Минхо всю ночь бешено колотится сердце. Он пытается прислушаться к нижним этажам, чтобы уловить хотя бы несколько фраз о состоянии Джисона или, что было бы совсем фантастично, голос Джисона. Но этого не было. Единственное, что ему удается слышать — крики из женского отделения этажом ниже, полные отчаяния и нежелания жить. И Минхо становится жутко: когда-то также отчаянно молил о смерти Джисон, находясь в карете скорой помощи со вспоротыми венами. Когда-то также бредил от галлюцинаций Феликс, угрожая свести счеты с жизнью. Когда-то таким же способом помощи просил сам Минхо, будучи в наркотическом трипе в полицейской машине. Но это было слишком давно, и сейчас уже не повторится, верно? *** Ему снились столбы дыма, поднимающиеся как городом, огонь, языки пламени лизали ноги, ломали стены, разрывали барьеры, шаблоны, и бегущие дети, получившие долгожданную свободу. Они смеялись, убегая от проблем. Их было немного — около десяти. Отбившаяся от остальных группа, которая убегала все дальше в город, не слыша криков и плача сирен. Они держались за руки и смех их возносился прямо к небесам, оглашая конец каторги и начало долгожданного освобождения. А потом Феликс проснулся. Несомненно, рано, но не раньше Хенджина. У него уже начались утренние ритуалы по уходу за собой: нанесение легкого макияжа. Феликс оглядывается, но не замечает никого в палате кроме их двоих, а поэтому садится на кровати и потягивается: — Доброе утро, Хенджин. Хенджин разворачивается и расцветает в улыбке. На его лице еще нет никаких средств, и Феликс может с уверенностью сказать, что Хенджин невероятно красив и без всякой косметики. Может, это и есть высшая степень доверия для них? — Доброе, Феликс. Почему ты так рано проснулся? — Даже не знаю, — Феликс подсаживается на кровати ближе к тумбе Хенджина и облокачивается, заглядывая в глаза. — Просто не хочется больше спать. — Понятно, — Хенджин вновь берет кисти и наносит на самую большую одно из средств телесного цвета, а затем растушевывает по коже. Потом еще одно, но уже гораздо светлее и только под глаза. Завороженный и заинтересованный Феликс решает завязать диалог и расспросить о деле, в котором Хенджин уже явно профессионал — макияже. — А зачем это нужно? — он указывает на самое первое нанесенное средство. — Это тональник, — отвечает Хенджин, легко подводя глаза тенями карего цвета, — для выравнивания тона кожи. — Ясно. А эта скошенная кисть? — Ей удобно рисовать стрелки и подводить брови, — Хенджин демонстрирует наглядно. А затем возвращается зеркалу и берет бесцветный гель для губ. — А он зачем? — Чтобы губы не сохли, — поясняет Хенджин, закрывает складное зеркало и начинает складывать все обратно в косметичку. — Оно еще пахнет приятно, ягодно. И увлеченный всей этой темой Феликс решает спросить в шутку: — А меня им накрасишь? Хенджин вздыхает и улыбается умиротворенно: — Конечно. Наклонись ближе. Феликс, конечно, выполняет просьбу, а обнаруживает себя только через несколько секунд, когда победно улыбающийся Хенджин уже отодвинулся на середину кровати, а опешивший Феликс все еще с широко распахнутыми глазами не до конца осознал, что произошло: Хенджин ведь только что поцеловал его. — Эффективный способ, правда? — спрашивает Хенджин. — Да… Эффектный… Феликс против воли коснулся своих губ, а Хенджин все же рассмеялся. Он убирает косметичку в сумку и возвращается к Феликсу, точно также облокотившись на тумбу: — Ты не знаешь, где Джисон? — Нет, я вообще хотел у тебя спросить. Ты раньше проснулся… — Я думаю, что он с Минхо в седьмой. Волноваться не о чем. — Надеюсь, — Феликс съеживается от не очень хорошего предчувствия. И в этот момент дверь в комнату открывается, и тихо, чтобы не разбудить остальных пациентов, входит Джисон. Бледный, словно смерть, и помятый от сна, в теплой кофте, шатающийся при каждом шаге. Видимо, он ночью вообще не спал. — Вас в коридоре слышно, давайте потише, — говорит он, потирая глаза и ложась без сил на кровать. Но Феликс и Хенджин не были собой, если бы не набросились на Джисона с расспросами. — И где ты был ночью? — Феликс прошмыгивает под одеяло к Джисону. — Колись давай. — В медкабинете, — нехотя отвечает Джисон и, предотвращая расспросы, рассказывает: — я ночью в уборной потерял сознание, меня нашли дежурные врачи и отнесли к медику, там откачали. Ничего страшного. Он, конечно, решил не упоминать про Минхо, который был с ним рядом в уборной, про скальпель, который остался на холодном кафеле, про слезные обещания измениться, которые он давал в истерике. Им об этом знать совсем не обязательно. Феликс внимательно оглядывает Джисона на предмет повреждений, но ничего не замечает: — Сейчас точно все хорошо? — Да, — очевидная ложь. — А какова причина потери сознания? — присоединяется Хенджин. — Не знаю, — снова ложь, — наверное, просто усталость. Сейчас отдохну, и все пройдет. Не пройдет. Но лучше уж Феликс и Хенджин не будут знать ужасную правду, чем будут разочарованы в Джисоне окончательно, — именно с такими мыслями Джисон проваливается в спокойный сон. Его будят только примерно через полчаса, чтобы позвать на завтрак, и Джисон не успевает даже привести себя в порядок, а все из-за Феликса и Хенджина, которые уверены, что завтрак пропускать нельзя ни в коем случае. Они выходят втроем в коридор, где их, очевидно, уже несколько минут, ждет Минхо. И нельзя сказать, что выглядит он сильно лучше Джисона. У Минхо тоже темные круги полегли под глазами, и реакция заторможенная из-за усталости. А во всем виноват только один человек, и это Джисон. Неосознанно он поправляет бинты под рукавами, запястья снова чешутся от воспоминаний о прошедшей ночи. Как же стыдно. И как назло Минхо в первую очередь подходит именно к Джисону: — Ты как? А Джисон не смеет поднять взгляд. — В норме. Они вновь занимают привычный столик, за которым теперь почти всегда пустеют два места: одно принадлежит Сынмину, который уже точно не вернется, а другое — Бан Чану, который почему-то пропускает завтрак уже не в первый раз. Но они не знают, что прямо сейчас в седьмой палате Ян Чонин буквально упрашивает Бан Чана пойти в столовую. И как бы врачу не было неловко и даже неуместно просить о таком пациента, он отступать не собирается. Но Бан Чан вновь практически не подает признаков жизни: просто лежит на спине и смотрит в потолок. И Чонин не выдерживает, вдыхает глубоко и наконец решает воспользоваться своим врачебным положением: — Знаешь, тебя через неделю выписывают. И это не было неправдой. Со Чанбин уже давно пришел к выводу, что Бан Чану вполне помогут регулярные сеансы с психотерапевтом, чтобы психическое состояние стабилизировалось. Но вот странно то, что только эта фраза заставила Бан Чана повернуть голову, чтобы считать эмоции Ян Чонина: — И что? Ян Чонин немного отшатывается. Никогда ранее еще пациенты не реагировали так на сообщение о собственной выписке. — Ничего, просто, — получается немного обиженно, однако Чонин пытается убедить себя, что одни пациенты уйдут, и им на смену придут другие. Зацикливаться не стоит. А Бан Чан четко подмечает такую реакцию. И ему становится даже интересно, что же в голове у Ян Чонина, и почему он так огорчен его уходом. Пытается вспомнить, как реагировали на него люди из прошлой жизни, но ничего не выходит. Почему-то почти всем просто не было дела до Бан Чана, а здесь им как будто даже заинтересовались. На самом деле, если подумать, Чонин — совсем не плохой друг или собеседник. Наверняка он хороший товарищ по учебе или работе. То, что он замкнутый, совсем не значит, что с ним что-то не так. — Знаешь, в реальной жизни мы бы с большой вероятностью могли стать друзьями, — приходит к выводу Бан Чан, проанализировав их поведение. Второе потрясение для Чонина, второй удар. — Это неправильно, так быть не должно, — отнекивается он, даже не пытаясь представить их дружбу в реальности. — И почему же? — с некоторым интересом спрашивает Бан Чан. Чонин не может ответить сразу же. У него дилемма: сказать правду или уйти без ответа? И он размышляет, но приходит к выводу, что никаких препятствий у него и нет, и все-таки стоит разъяснить этот момент. — Мой отец — главврач этой клиники, — признается он, и Бан Чану становится наконец понятно, почему семнадцатилетний ребенок работает здесь, — и поэтому если кто-то заметит, что я общаюсь с кем-либо, выходя за рамки врач-пациент, то, вполне вероятно, домой мне будет лучше не возвращаться. Чонин замолкает, но Бан Чаном движет какое-то любопытство: — Но не изобьют же тебя, чего бояться? — В этом-то и проблема, что скорее всего изобьют. В Чонине — океан боли, а Бан Чан не может этого понять. У него родители никогда не поднимали на него руку и были понимающими, и можно даже сказать, образцовыми. И он совсем не знает, как поддержать человека, который оказался в такой ситуации. А нужна ли Чонину вообще поддержка? Он не проявляет никаких эмоций, так возможно это все — вранье? Попытка вызвать сочувствие? Бан Чан не может до конца разобраться. Они не говорят ни слова, пока Чонин просто не уходит, а у Бан Чана так и не получается выяснить, были ли эти слова правдой. Только примерно к середине дня Бан Чан находит в себе силы, чтобы пойти к психотерапевту, и каким-то образом даже там поднимается эта тема: — То есть тебе открылся, рассказал о довольно сложном семейном состоянии, но из-за того, что он сделал это безэмоционально, ты не знаешь, что делать дальше, верно? — Да, — кивает Бан Чан. — Ну смотри, — продолжает врач, — если он тебе уже рассказал хоть немного о себе, значит, он попытался тебе открыться и ты для него что-то значишь. Попробуй сблизиться с ним и открыться тоже. Поначалу будет сложно, я понимаю, но тебе нужно попробовать это сделать хотя бы для собственного успокоения. И весь оставшийся день в палате Бан Чан ждет появления Ян Чонина, как это бывает обычно, но его нет ни на обеде, ни на ужине, ни перед отбоем. Бан Чан больше не видел Ян Чонина в тот день. *** Ночью Джисон и Минхо опять встречаются в уборной, только уже по договоренности и без каких-либо колюще-режущих предметов, чтобы тайно поговорить без лишних ушей. Кстати, Джисон осматривал углы на наличие скальпеля, но найти его не удалось, как и следов крови: все убрали. Минхо приходит немного позднее, и видит Джисона, который стоит, облокотившись на подоконник, и смотрит в замыленное окно на улицу. Лунный свет мягко щекочет его лицо, что прекрасно, словно незамысловатая картина современного художника, в которой он сумел отразить олицетворение всей горечи в мире, что смешалась с радостью, превратившись в депрессию, которая сопровождается селфхармом. Джисон оборачивается, и Минхо вновь видит печальные глаза, подходит ближе и наконец спрашивает: — Как твоя рука? Джисон усмехается совсем не весело: — Болит, конечно, там буквально распорота кожа, разве может быть по-другому? — Он замолкает на несколько секунд, а затем продолжает: — Мне увеличили количество сеансов с психиатром, а также сказали, что в ближайший месяц я отсюда не выйду. Минхо обнимает его, прижимая к себе настолько близко, насколько это возможно, кладет голову на плечо и произносит: — Зато тебе помогут, Джисон. Они молчат еще немного, и кажется, что мир останавливается вместе с ними, пока Джисон не выдыхает задумчиво: — От тебя так тепло на душе становится, я даже не знаю, как это объяснить. — И не нужно, я понимаю. И между ними снова воцаряется молчание, пока Джисон наконец не собирается с мыслями и не просит: — Поцелуй меня снова, пожалуйста. Минхо разрывает объятия и заглядывает в глаза Джисона, только убеждаясь в серьезности его желаний. — Ты уверен, что хочешь этого? Джисон подтверждает кивком, и Минхо подходит ближе и наконец целует его. Однако делает это слишком невинно, по-детски, так сказать, Джисону этого мало. Поэтому он берет инициативу на себя. И вновь чувствует некоторую влагу на губах, и тепло, что проходит через все тело и скапливается внизу живота. Минхо углубляет поцелуй, заставляя Джисона несдержанно и тихо простонать, опирается на стекло позади него, и заставляет Джисона сесть на подоконник, раздвинуть ноги и обхватить его за шею. У Джисона уже натурально кружится голова: Минхо слишком много. Пульс учащается от понимания, что дверь в любой момент может открыться, и им точно сделают выговор, а поэтому они пытаются получить больше друг от друга. Их губы припухли и онемели, но они даже не думают о прерывании такого момента. Пусть будет, что будет. Джисон отпихивает Минхо от себя и толкает в ближайшую тесную кабинку и прижимает к стене: — Мне, наверное, таблетки в голову ударили, — признается, — но настолько хуево и ахуенно мне ни разу в жизни не было. Его глаза затуманены влечением, а поэтому контроль совершенно теряется. У Минхо колени подкашиваются от ожидания, а поэтому он хватается за плечо Джисона, его лихорадит ужасно, когда Джисон возобновляет грубый поцелуй, уже проникая под футболку Минхо свободной рукой и ведет по позвоночнику, усиливая тремор и возбуждение. Затем Джисон размыкает их губы и легкими поцелуями опускается на шею, кусает нежную кожу, а затем зализывает. У Минхо неподдельно сносит крышу. Он жмурится, сосредотачиваясь на ощущениях, и впивается ногтями в плечо Джисона, закрывает рот ладонью, чтобы не застонать. Перед глазами — искры. Где-то в глубине души ему стыдно, безумно стыдно, но винить себя в произошедшем он будет позже. Минхо слишком податлив в руках Джисона, который убирает его ладонь и вновь целует слишком глубоко, и это слишком шикарно, чтобы быть реальностью. — Повернись спиной, — шепчет Джисон на ухо, и Минхо, конечно же, слушается, упирается руками в стену, закрывает глаза и просто ждет. Джисон же прижимается всем телом и его стояк упирается в ягодицы Минхо, а рука уже проникает под белье и обхватывает напряженный член, поглаживая головку большим пальцем и слегка надавливая он сводит Минхо с ума. Джисон двигается медленно, растягивая удовольствие, благо, время у них есть, дует в точку за ухом, целует шею, Минхо готов вознестись к небесам, а потом быть низверженым, и все только из-за Джисона. — Быстрее, — молит, не выдерживает этой сладостной пытки, — быстрее, Джисон, пожалуйста. — Потерпи, Минхо, — дыхание Джисона опаляет мочку уха, и Минхо задыхается, теряется в ощущениях. Джисон все же ускоряется, и вскоре у Минхо подгибаются колени, и он кончает Джисону в руку. И после забытья и наслаждения его накрывает новая волна стыда. Он поворачивается к Джисону, который вытирает ладонь туалетной бумагой и вспоминает, что он так не получил разрядку. — Я думаю, нам стоит уйти, — тихо говорит Джисон. — А как же ты… — возражает Минхо. Но Джисон только качает головой: — Ты можешь идти первым, я сам разберусь со своей… проблемой, — но тут же приближается к Минхо и шепчет: — Только давай не будем вспоминать об этой ночи больше? Считай, это была дружеская помощь. — Хорошо, — соглашается Минхо, — спокойной ночи. — Спокойной. Как только Джисон слышит, что за Минхо закрывается дверь, он может выдохнуть. Никогда ранее он не думал, что когда-нибудь будет удовлетворять парня руками в уборной, но сейчас, когда это произошло, ему почему-то становится совестно. А что будет, если об этом кто-то узнает? Джисон же на самом деле не такой, его не привлекают парни… Его привлекает один абсолютно конкретный парень. Во всем виноват только Ли Минхо. Ли Минхо, которого утром будит сам Со Чанбин с неутешающей новостью: за Минхо приехал отец. — Я не поеду домой! — он практически кричит. Пробуждаются демоны, что спали долгие недели, и вновь побуждают они на глупые поступки, побуждают проявлять скрытую агрессию. — Мне плевать, что он мой доверенный человек. Я с ним не поеду! — Подожди, он сейчас в приемной, я попробую с ним поговорить, — пытается найти компромисс Чанбин. Но Минхо не успокаивается: — И что ты предлагаешь мне сейчас делать? — Пока что ничего, жди. Чанбин уходит, сказав, что разберется со всем самостоятельно, а у Минхо не получается совладать с чувствами. Он ходит по палате, в которой только спящий Бан Чан препятствует выплеску агрессии на окружающих предметах. Минхо хочется разбить что-нибудь, ударить, но в первую очередь себя. Зачем человек, которому никогда не был нужен его ребенок, приезжает в абсолютно случайный день с желанием забрать из места, в котором ему пытаются помочь? Почему столько лет ему было абсолютно плевать? Доверенный человек, сказавший когда-то врачам просто держать ребенка на транквилизаторах, чтобы тот не приносил проблем, по настоящему жалок, терапевт внушил это давно, но смириться не получается. Минхо не знает, куда податься. Врачи, исключая Чанбина, вряд ли помогут, а к друзьям идти откровенно страшно — они могут пострадать. А поэтому Минхо падает без сил на кровать, но не может даже заплакать, как бы сильно не хотелось. Бан Чан просыпается к завтраку и, решив, что сосед спит, уходит. Однако возвращается позднее, приведя с собой Хенджина, за которым неизбежно следуют Феликс и Джисон. Они держатся отстраненно, а от этого Минхо становится еще хуже. — Расскажешь, что случилось? — решается Хенджин, присаживаясь на кровать. Все же лучший друг знает больше, чем кто-либо другой, а поэтому даже одного слова «отец» хватает, чтобы он все понял. Минхо страшно до ужаса. Он, как и все здесь, в больнице, боится выпуска. Сколько бы раз он ни уходил, всегда приходилось возвращаться. Сложности, с которыми приходилось сталкиваться в реальной жизни, вскрывали старые раны и побуждали вновь и вновь совершать одинаковые ошибки, выскабливали всю терапию начисто и обнажали зубы и когти, которыми Минхо и приходилось защищаться. Он ведь по классификации относится к «агрессивным», а значит, ему практически противопоказана жизнь снаружи. В этом его убедила сама жизнь и прошлый выпуск. Сидеть на шее родителей никогда не получалось, а у Минхо из образования только средняя школа. Никуда после он не поступил из-за того, что вновь попал в клинику, из-за того, что из дома приходилось сбегать каждый день и скрываться в компании таких же брошенных подростков. Из-за того, что на Минхо висит уголовное дело, которое, конечно, замяли, но история помнит все. Из-за того, что на воле Минхо не может отказаться от веществ, которые разрушили его полностью — наркотиков. — Тебя забирают? — спрашивает Джисон. — Да, — отвечает Минхо через силу. — Я уверен, что тебе на воле будет лучше. Думаю, тебе стоит попробовать пожить там, найти работу, попытаться жить, как обычные люди. Ты сильнее всех нас, у тебе все получится. Глупый, глупый, наивный Джисон, — усмехается Минхо про себя. Он же ничего не знает. — Да, Джисон прав, — поддакивает Феликс, который все еще опасается приближаться, — твое состояние вполне стабильно. Тебе можно попробовать выпуститься. Они думают, что Минхо уйдет навсегда. А какой от этого толк? Они будут везде ходить втроем, и Джисон с Феликсом не смогут взять ответственность, которую взвалил на себя Минхо: позаботиться о Хенджине, которому с каждым днем становится все лучше и лучше. Сейчас важно поддерживать это состояние, и только Минхо знает, как делать это правильно. — Я не могу, — отрицает все Минхо. — Можешь, — утверждает Хенджин, — ты действительно можешь, тут я согласен с Джисоном и Феликсом. Ты сильный, ты справишься точно. В Минхо появляется секундная надежда, но гаснет как только в палату заходит Чанбин: — Минхо, выйди пожалуйста. И приходиться собраться с силами и послушаться. Джисон, Феликс, Хенджин и Бан Чан остаются в палате. Они будут дожидаться вынесения этого ужасающего приговора. — Я пытался договориться, — говорит уже в коридоре Чанбин, а у Минхо на глазах рушится мир, — но твой отец был непреклонен. Тебе следует собрать вещи, и поскорее выйти. Он сказал, что времени у вас мало. Чанбин дает наставления, но Минхо больше ничего не слышит, и после пожеланий удачи заходит в обратно в палату, вероятно, в последний раз, и по выражениям лиц понимает: они все слышали. Они провожают до лестничной клетки, говорят слова поддержки, говорят, что все будет хорошо, но Минхо не верит ни единому слову. Не будет хорошо. Так хорошо ему больше никогда не будет. — Мы потом еще обязательно встретимся, — говорит Джисон, смотря на разочарованного Минхо с горестным воодушевлением. — Точно встретимся, — подтверждает Хенджин, когда они обнимаются в последний раз. А потом Минхо скрывается за лестницей. У Джисона глаза наполняются слезами, однако Хенджин, кажется, только рад за Минхо, за то, что на свободе ему точно будет лучше. Феликс же держит их за руки и задумчиво молчит. — Без Минхо будет грустно, — вскоре говорит Хенджин, смотря вслед. — Нет, без Минхо будет просто по-другому, — вздыхает Джисон, пытаясь убедить в этом в первую очередь себя. А потом они расходятся. Хенджин и Феликс уходят в пятую палату, а Джисон, неожиданно даже для себя, в седьмую. Ему хочется отвлечься, но при этой есть стойкое желание обдумать эту ситуацию. В седьмой о присутствии Минхо не напоминает ничего более: нет его вещей на тумбе, кровать заправлена аккуратно и сумка более не стоит одиноко рядом. Как будто его тут и не было. И это резко контрастирует с их палатой, пятой. Там стены увешаны рисунками Хенджина, кровати сдвинуты, и подушки с одеялами создают комфортное для них «гнездо», где ранее семеро подростков проводили дни, но это было безумно давно. Их лето утекает сквозь пальцы, нет привычной атмосферы, она изменилась давно. Нет надоедливой школы, прогулок после. Не докучают одноклассники, родители. Только врачи в белых халатах и такие же бедные и изолированные пациенты. В пятой палате на полу и тумбах разбросаны безделушки, цацки, обрывки бумаги, цветные карандаши, резинки для волос. Множество, великое множество вещей, которые напоминают о обитателях, чей дух обитает даже когда они уходят. После них остаются брошенные невзначай фразы, шутки, смех, разбросанные ленты, конфеты, передачки, скопления боли в темных углах, тщательно проигнорированные. Останется их энергия, жизнь и действительной, которую они воссоздали на руинах прошлого выпуска, который был воистину легендарным, который никогда не будет забыт. Джисон подходит к Бан Чану, который читает какую-то учебную литературу. Тут царит одиночество. Бан Чан тоже в какой-то степени недопонятый, недолюбленный подросток, которому нужна поддержка, но брошенный на произвол судьбы он не может сообщить об этом. — Что делаешь? — начинает непринужденно Джисон, подвигаясь ближе на кровати. Он даже не может вспомнить, разговаривали ли они вот так обособленно, не в общей компании. — Готовлюсь к возвращению на учебу. А Джисон снова ничего не знает, не знает ничего про сложности с учебой, про маму, про сестру. Про то, что Бан Чана выписывают буквально через каких-то шесть дней, и ему вновь придется адаптироваться к уже изменившемуся миру, к старой, но такой непривычной, жизни. И Бан Чан откладывает книгу и решается на нелегкий разговор: — Знаешь, я хотел бы сблизиться с одним человеком, но даже не знаю, как заговорить с ним. У Джисона опыта в этом вопросе не то что бы много. Он не совсем социальный, не любитель новых знакомств… По крайней мере так было раньше. — Я не могу проанализировать твою ситуацию в полной мере, но могу дать совет, которым воспользовался бы сам. Попробуй найти точки соприкосновения с этим человеком, поговори об учебе, работе или в крайнем случае о погоде, это тоже неплохо. Попробуй найти сходства и зацепиться за них. Бан Чан немного расстроен таким очевидным «советом». Он и так все знал, только вот это призрачное знание никак не подталкивает его на использование такого легкого способа. Ему свойственно все усложнять. — Это ведь Ян Чонин? — догадывается он. — Попробуй поговорить о медицине, он даже может тебе рассказать о психиатрии. Это ведь реально интересная тема. И Бан Чана практически осеняет: они оба студенты медицинского. Так значит, общие темы все же есть? — Я тебя понял, спасибо, — он поднимает взгляд. Джисон практически сият, улыбается мягко, и эта улыбка тут же всплывает в памяти: так всегда улыбался Минхо. — Да не за что, — Джисон поднимается с кровати, — удачи тебе в… поиске новых знакомых. — Спасибо, — бросает Бан Чан снова, когда дверь за ним закрывается. Чонин приходит в его палату только к вечеру, когда уже все процедуры завершены, и другие пациенты точно разошлись и наверняка хорошо проводят время в компаниях. Уставший, бледный Чонин даже после столь холодных и отстраненных реакций на него от Бан Чана, все равно приходит снова и снова каждый день, чтобы проверить его состояние и перекинуться парой фраз. Может, все же нужно пересилить себя и попробовать ответить такой же заботой и вниманием хотя бы на этот раз. — Добрый вечер, — Чан здоровается первым, что Чонина шокирует невероятно. Он практически разворачивается, чтобы выйти, потому что ему кажется, что он перепутал палату. — Привет, — все же подходит и садится на стул напротив кровати. Сам же Бан Чан остается на месте. — Как ты себя чувствуешь? — Легче, — удивительно даже для себя. В Чане плещется невесомая мотивация, но она все же есть. — Это хорошо. — Я хотел узнать, почему в последнее время не видно Чон Уена, — решает он начать издалека, — что-то случилось? — Нет. Скоро сессия, Уен просто взял перерыв в работе, чтобы подготовится. Он на четвертом курсе, ему это важно. — А ты почему не готовишься? — Готовлюсь, только у меня времени и на учебу, и на работу хватает. Бан Чан поражается этому. Чонин — практически ребенок, с проблемами в семье, работой и учебой — даже не жалуется на свалившуюся на него ношу, хотя Бан Чан готов выслушать и даже предоставить жилетку для слез. Но Чонин не желает открываться до конца, не говорит о своих чувствах по этому поводу, а Чан ощущает себя психологом, которому приходится по крупицам вытягивать информацию из пациента. С ним ведь точно также было. — Хочешь, я буду тебе помогать? Чонин совсем не понимает, от чего пациент так сильно изменился за несколько суток. Мало того, что вышел на контакт, так еще и самостоятельно проявляет инициативу. Это действие терапии или заявления о скорой выписке? — Ну я же тоже студент медицинского, правда по направлению «Врач лабораторного дела», но схожие дисциплины у нас точно должны быть. Ты же сейчас, по идее, на «Лечебном»? — Да. — Теперь становится понятно — Бан Чан точно разбирается в тонкостях обучения, и не врет о своем образовании. Но… — Но я не могу принять твою помощь. Это неправильно, и… — И так быть не должно, — заканчивает Бан Чан, — я это уже слышал. Забей на свои принципы «правильно-неправильно», просто позволь мне облегчить твою жизнь. Я же не слепой, и вижу, как тебе сложно. Просто позволь мне протянуть руку помощи. Так и я помогу тебе, как друг, и ты поможешь мне, как другу. Чонин мечется. С одной стороны, ему предстоит сломать себя, перешагнуть через рамки, проигнорировать слова отца, с другой — поступить единственно верно. Он не хочет бросать пациента, не хочет бросать на кон свою карьеру, но любой из вариантов развития событий кажется ему неправильным, сложным и страшным. Ему предстоит либо дальше находится в привычной обстановке, которая изначально не была комфортной или здоровой, либо все же схватиться за руку помощи, которую ему предлагают, и наконец вытащить себя из этого болота. Ему сложно, безумно сложно, но он все же делает выбор: — Я поговорю об этом с Со Чанбином. Если он разрешить приводить тебя в его кабинет, то я все устрою. А затем Чонин переводит взгляд на Бан Чана, и его сердце предательски начинает биться где-то в горле. — Хорошо, буду ждать, — произносит он с счастливыми искрами в глазах, которые исчезли с момента, как частичная амнезия отступила. — Спокойной ночи, — Чонин встает и выходит с четким намерением подойти к Чанбину завтра. — Тебе тоже, — кивает Бан Чан. Сколько бы ни обдумывал вариант соврать и просто сказать, что Чанбин не разрешил, за один вечер, Чонин просто не мог так поступить. У него обострилось чувство справедливости, и жуткое желание сказать ложь просто угнетало, давило тяжелым грузом. Наутро Чонин первым делом, как только вошел в больницу, практически бегом побежал в кабинет Чанбина, чтобы решить вопрос на месте. И вот так с затаенным дыханием он все же смог решиться, пусть и понимал, что идет против системы, выстроенной его отцом, против собственных принципов. Для него важнее оказалась помощь пациенту. Она значила даже больше, чем желание помочь себе, что было, несомненно, непривычно. — Конечно, я не против, — ответил Чанбин на вопрос Чонина, который явно волновался и бледнел ее больше, когда спрашивал, может ли он приводить одного очень важного для него пациента, чтобы тот помогал ему, — ты мог бы даже не спрашивать, я бы вас в любом случае прикрыл. Чонин поблагодарил Чанбина, и лишь после этого пошел переодеваться в привычный медицинский халат. Но только Чанбину были заметны те самые искры в глазах, которые появились у Чонина после его слов. Может, это и есть билет в его безоблачное будущее?