расскажи всем об утре, когда сгорел август

ему не нужно было спасение.

он не хотел, чтобы его спасали.

Без Минхо по-другому. В этом Феликс убедился на собственном опыте. Прошло с выписки всего ничего — три дня, — но почему-то все изменилось, даже включая Феликса, который все время, честно говоря, Минхо побаивался. Как будто он ушел, и даже призрак его исчез, просто пропал, как с другими не бывает. Существовал ли Минхо вообще? Хенджин и Джисон утверждают, что да, однако сами эту тему табуировали. Хотя у них Минхо поселился глубоко — прямо в сердце, и его оттуда щипцами не вытянуть даже при вскрытии. Поселился между цветами, что прорастают там полями дикой сирени у Джисона, а у Хенджина — между пюсовой ипомей пробиваются и еще редкой календулы. У Феликса же душа странная, отличающаяся, наверное, потому что он провидец, так еще и одну жизнь истративший. Она похожа на обнаженные струны, на которых играть могут только по-настоящему искусные мастера, на умиротворение, на солнечный летний день, на кислые леденцы из детства… На самого Феликса. Там могут найти приют многие, но Минхо… ему не удалось. Джисон и Хенджин изменились, зацепились друг за друга, прихватив Феликса третьим, стали менее шумными, просто стали другими. Их как будто поместили в другую обстановку, ранее незнакомую, и теперь им вновь приходится приспосабливаться. Редко, но даже Бан Чан начал посещать их палату, и коллективно молчать. Так было комфортно. Или читать вслух стихи, или рисовать, или заплетать Хенджину косички, или слушать. Много было занятий, но все они отличались от прежних. Теперь в настолки играть стало неинтересно, теперь в мафии было три мирных жителя, теперь никто не комментировал плохие детективы, теперь никто не заставлял Хенджина завтракать в столовой, теперь никто не разговаривал с Джисоном «по душам». Просто не было этого скрепляющего элемента, который почему-то не казался недостающим. Джисон больше не плакал. Ни разу за эти три дня. Ни разу он и не смеялся, только улыбался мягко и удивительно спокойно. Хенджин больше не плакал. Ни разу за эти три дня. Ни разу он не смеялся так звонко, как раньше, тише и сдержаннее. Феликс не плакал совсем, только молча проходил мимо отражения в зеркале, стараясь смотреть внутрь себя. Только в эти дни у Феликса и Джисона получалось оставаться наедине, как это было две недели назад и позже. Они же буквально полжизни знакомы, разлучать их просто опасно, но быть вместе — страшно, и в первую очередь Джисону. Сам понимает, что изменился сильно, практически до неузнаваемости. Его преследует головокружение и тошнота, вены истыканы иглами капельниц, шрамами, порезами, перекрыты пластырями, бинтами вдоль и поперек, снова и снова они покрывают все, а затем срываются прямо с кожей. И Феликсу об этом знать не нужно. Не нужно показывать, что он знает. — Ты тоже ведешь себя по-другому, Джисон, это очень заметно, — ломает стены Феликс, видя, как мир стремительно покрывается крапинами, а аура меняет цвет на более темный, буреет. За спиной поселились демоны, что тщательно скрываются. Многорукие, грозные, но слепые и глупые. Они не принадлежат Джисону, просто у него другие тени, менее черные, более черствые. Их девять, а тут только пятеро. Демоны Джисона не глупы и не немы, у них языки свисают, обхватывая полностью, у них есть зрение, но совершенно нет силы, только влияние. Руки пятерых становятся крыльями в мгновение, они обтянуты кожей с прожилками, из пустых глазниц вытекает густой черный-черный дым. Они пытаются ослепить также, как когда-то ослепили их. Страшное зрелище. Дым перекрывает взгляд, и Джисон вздрагивает. Он их не видит, а только слышит, они имеют над ним контроль практически полнейший. — В тебе есть проблески надежды, — продолжает Феликс, — но она не светлая. Не позволяй им брать контроль, иначе потом не выберешься. Но языки перекрывают руки и залезают в уши. В какой-то степени жаль, что до Феликса им не добраться, он ведь сильнее Джисона, у него другой дар, особенный в своей ужасности. — Опять вещие сны? — предполагает Джисон. — Верно, — успокаивает Феликс и практически не лжет. Во снах к Джисону они тоже приходят. Под покровом ночи им легче. — Ты ведь все еще лелеешь их, отпусти. — Не могу, — Джисон явно понимает, о чем идет речь, умеет читать между строк, у него в глазах темнеет. — Я чувствую себя плохо. — Потому что не можешь отпустить. — Потому что все еще верю, что Минхо вернется, — признается, — и не при лучших обстоятельствах. Феликс видел это в предсказании, но рассказывать не будет. Это будет страшный, жуткий день, когда клиника наполнится первобытной паникой, и благоговейный трепет поселится в сердцах близких. Он видел это. Он видел их. Демоны воззовут хозяина, чтобы возвратить власть, которая принадлежит им. Демоны ведь не появляются просто так. Они тщательно взращиваются хозяином в теплых объятиях, поглощая энергию стремительно. С ними справиться легче, когда они новорожденные. Демоны пациентов — уже зрелые, несамостоятельные, отречься от них практически невозможно, скрыть от простых людей — да. Но Феликс и Джисон — далеко не простые, но все такие же слабые перед адскими созданиями. От них отрекается даже небо, отдавая в цепкие конечности воплощений тьмы. Но бог умер во время первой смерти Феликса. Его больше нет. — Я такой эгоист, — Джисону шепчут голоса. — Не верь им, — убеждает Феликс, но дым разъедает слизистую, и печаль уходит бензиново-грязными кровоподтеками по щекам. — Ты просто справедлив с окружающими, но с собой. Прислушайся, заткни их. Под галлюциногенный бред Феликса Джисон успокаивается, треплет светлую голову, что толкает в правильное направление, и демоны прячутся по углам и под кровати, чтобы в момент слабости снова вылезти. Но слезы — привилегия потенциально сильных, которой Джисон, несомненно, обладает, а Феликс — нет, у него все по-особенному. Не так, как с другими демонами. Его демоны на последнем издыхании, они почти мертвы, а поэтому не пытаются вылезти, только глубже оседая в душе, отравляя тело блеклым ядом. — Все наладится, все будет так, как подсказывает судьба. Не стоит волноваться за будущее. Оно давно выжжено алым пламенем и останется белым пеплом в длинной летописи. Свобода придет вместе с освобождением через раскаяние и покаяние. Нужно просто принять это и плыть по течению глупой болезни, нужно верить судьбе и предсказаниям Феликса, с которым говорит сама жизнь. А не доверять ей — величайший грех. Именно поэтому Джисон верит, и крапины отстают. Дневной свет пробивается в окно. Осталось совсем немного. К вечеру больница утихает. Хенджин давно вернулся с процедур, у Джисона новые чистейшие белые повязки на левом запястье и пластыри на правой, видения Феликса отпустили после принятия таблеток, психиатр о них не узнал. Бан Чана не видно последние минут тридцать, до этого он проводил время в седьмой палате, а затем его забрал Ян Чонин. Они сидят вдвоем на диване в кабинете Со Чанбина. Наверное, впервые Бан Чан видит Чонина без халата. Он сидит, подогнув одну ногу под себя, на ней же лежит ноутбук и тетрадные блоки. Бан Чан же рядом чувствует себя немного неуютно: пытается не касаться Чонина, рассматривает распечатку, где около пятидесяти тестовых вопросов по иностранному языку и в два раза больше билетов по фармакологии — решили начать с чего-то близкого им обоим, на первое время хватит. — А лекции у тебя есть? — спрашивает Бан Чан. — В каком ты вообще ВУЗе? — Нашем, местном, — Чонин склоняется над ноутбуков, немного расслабляется, — сейчас поищу лекции, мне что-то скидывали по фарме, в английском я немного разбираюсь, но этого недостаточно, чтобы сдать экзамен. Бан Чан еще раз оглядывает вопросы. Для носителя языка они почти элементарные. Немного теории, больше на кругозор и словарный запас, уровень A2-B1. — Я нашел методичку по фарме, — скачивает файл. — С чего начнем? — Предлагаю с английского, не думаю, что у тебя такой уж низкий уровень, чтобы завалить этот экзамен, — предлагает Бан Чан, и Чонин соглашается. После расспросов и повторения школьной программы, Бан Чан понимает, что Чонин сильно преуменьшает свои знания. Они правят некоторые ударения, записывают теорию о слогах и словообразовании. Ничего сложного. Чонин же на самом деле все понимает, только вот эти знания нужно достать из глубин памяти. С диалогом на темы, которые так же, к счастью, даны, идет легче. У Чонина примерно B1-B2, словарный запас довольно обширный, однако приспособление идет сложно. Разговорить его сложно, но у Бан Чана, удивительно, получается. По прошествии пары часов, когда Чонин уже несдержанно зевает, и приходится включить дополнительное освещение, чтобы он окончательно не уснул, удается прорешать по несколько раз пять типовых тестов, разобрать каждое задание, объяснить типовую методику их решения, составить план монолога, который подходит практически под все темы, и убедить Чонина, что если он наврет на монологе о своем времяпровождении, друзьях и семье, но сделает это грамматически правильно, то никто не будет придираться и проверять достоверность информации. И когда Чонин начинает настаивать на перепроверке информации, Бан Чан идет наперекор: убирает лист с заданиями на стол и закрывает многочисленные вкладки с теорией по английскому. — Ты и так сделал много, тебе будет достаточно этих знаний, чтобы сдать экзамен. Кстати. когда он? — В пятницу, послезавтра, — отвечает Чонин устало, — меня не будет в клинике. — Очевидно, — говорит Бан Чан. — Выспись перед экзаменом, пожалуйста, ночные подготовки не приводят к хорошему результату, по себе знаю. — Хорошо, — слушается Чонин. — А по фарме? — Тоже в пятницу. — Вот тут нужно будет посидеть подольше, — Бан Чан придвигается ближе и берет ноутбук к себе на колени, — это ближайшие экзамены? — Да, следующие в среду, — Чонин снова пробегается взглядом по вопросам. Их количество пугает. — У тебя есть силы еще? — Да, — врет, но все равно открывает методичку. И они приступают к выделению нужной информации в тексте и заучиванию вперемешку с пониманием. Бан Чану приходится много объяснять, приводить аналогии, Чонин практически отчаивается от огромного объема информации, которая поступает бесконечно, память просто не справляется. Через час руки практически опускаются. Чонину скоро нужно будет уходить домой, а они практически ничего не сделали. — Так, пока что идет медленно, — констатирует Бан Чан и захлопывает крышку ноутбука. — Мы продолжим завтра, и это не обсуждается. Ты можешь попросить Со Чанбина дать тебе отгул, чтобы мы посидели целый день над фармой? Чонин вздыхает и обещает, что спросит, а затем снова зевает и ежится. — Ты молодец, все равно мы за сегодняшний день сделали много, — Бан Чан мешкается. — Предлагаю разойтись на этом. Они выходят собирают вещи и выходят из кабинета. Расходятся рядом с лестницей: Бан Чан машет на прощание, и Чонин выходит из клиники только когда тот скрывается за пролетами. Ему все еще сложно понять и принять, что им кто-то интересуется не только для получения выгоды, а именно с желанием помочь и принять на себя часть тяжелой ученической ноши. И те фразы о помощи с другими экзаменами… это был намек на продолжение и после выписки? Весь следующий день они и правда сидят за билетами, и, кажется, этот день удивительно продуктивен для обоих. К вечеру Чонин уже может отвечать на многие вопросы, даже на самые каверзные, и к концу Бан Чан настаивает, чтобы перед сном Чонин только пролистал методичку и конспекты по английскому. Больше ничего делать не нужно. Они только поместили новые знания на хорошую базу, повторения хватит, чтобы сдать экзамены на хорошие баллы. И Чонину приходится поверить. Они снова останавливаются у лестницы, прежде чем расстаться на полтора суток, если не больше. Бан Чан подходит к Чонину перед прощанием и раскидывает руки для объятий, которые получаются до жути неловкими, а затем утверждает: — У тебя все получится, я в тебя верю. А Чонину большего и не надо. — Сообщи результаты, как только придешь в клинику, хорошо? Чонин кивает. На этом они и расходятся. Чонин и не знает, что Бан Чан волнуется чуть ли не больше его, это и к лучшему. Он не появляется в больнице на следующий день, а тревога Бан Чана усиливается. Его ведь выписывают в субботу. Не увидеться с Чонином еще раз будет практически предательством. Но даже эта проблема блекнет перед более важной, которая сотрясает стены клиники с самого утра. Она же заставляет пациентов выходить в коридор, кого-то — наоборот, запираться в самых отдаленных углах. С первого этажа слышатся крики, гневные, громкие до невозможности, бьется стекло, предметы падают на пол. Настоящий скандал разрастается с каждой секундой. И никто, никто не может его прекратить. Все врачи уходят на этажи выше и запрещают пациентам выходить из палат. Благо, в эту секунду Бан Чан оказывается не один: их запирают в седьмой вместе с Хенджином, Джисоном и Феликсом, которые обеспокоены не меньше его. Джисон молча расхаживает по палате, Феликс пытается успокоить Хенджина и трясущимися руками закрывает его уши, пытаясь облегчить тревогу. Бан Чан же отходит подальше от окон: кажется, что они трещат от громкости и вот-вот разлетятся на осколки, прислушивается к двери и слышит неутешительные обрывки разговоров врачей: — …пытался сбежать… стал сообщником… пойман прямо на выходе… бедный мальчик… Бан Чан предполагает, что очередной пациент попытался вырваться из клиники, и пытается высказать свои предположения Джисону, но тот тут же отрицает все: — Нет, это что-то другое. Даже когда буйные пациенты выбивали окна и сбегали, такого ажиотажа не было. Произошло что-то намного более страшное. Конечно, он говорил про знаменитый инцидент с Минхо, и Бан Чан не мог с ним не согласиться: если бы не медсестры, он тогда и не понял, что что-то произошло. Сейчас трагедия намного крупнее и крупномасштабное, однако предположений у него не было. Бедный мальчик… Кто это может быть? Напряжение растет, когда все резко стихает. Феликс оглядывается и отпускает Хенджина: — Закончилось. Но их все равно не выпускают еще час. Процедуры отменяются, и в столовую их сопровождают врачи, наказывая не ходить на первый этаж. По пациентам прокатываются шепотки и предположения. Кто-то думает, что это было нападение на клинику, другие же все еще настаивают, что какие-то пациенты попытались совершить побег. Бан Чан не принимает ничью сторону. Вообще их стол становится самым спокойным. Они даже не общаются. Обсуждать эту тему как бы запрещено. Каждый думает о своем, и каждый остается при своем мнении, которое не будет высказано. К палате их потом провожает Со Чанбин, и как только Бан Чан видит его уставшее и серьезное лицо, становится понятно: лучше ни о чем не спрашивать. Пусть они останутся в неведении, чем будут лезть не в свой конфликт. Бан Чана не выписывают, никто даже не заикается о возможности. Наверное, этим и лучше. На весь оставшийся день они остаются предоставлены сами себе, но сидят невообразимо тихо. Хенджин, Джисон и Бан Чан играют в «Уно», Феликс же забивается в угол и укрывается одеялом. Для него все очевидно: тот самый день настал слишком быстро, видения, как и всегда не подвели. Под кроватями сгущаются тени, и Феликс не пытается им противиться. Они проникают в сознание и погружают в поверхностный сон. Что будет завтра — ему известно наперед, но вот последствия сегодняшнего дня сильно ударяют по нестабильной психике, и он вновь закрывается в себе, молча ожидая. Еще чуть позднее, вечером, уже отбоя, который объявили на полтора часа раньше, чем обычно, Бан Чан уходит в пятую палату, что пустовала целый день, холодную и как будто чужую. Включает свет и снова открывает книгу по учебе, дочитать в которой остается всего ничего — сто страниц, за вечер управится. Он пытается сосредоточиться, но буквы скачут по странице и никак не хотят складываться в слова. Вслушивается. Но вокруг только тишина. Звенящая и бьющая по ушам. Которая нарушается стуком в дверь. Это Со Чанбин? Он пришел сказать о выписке? — Я могу войти? — в проеме показывается темная макушка. На бледном лице выделяются алеющие щеки и бездонные, широко распахнутые глаза. — Да, конечно. Бан Чан всматривается, когда Чонин подходит. Что-то изменилось в этом подростке. Осматривает с ног до головы: белого халата нет, только телесного цвета худи и свободные джинсы. Волосы немного растрепаны и спадают небрежно. Очень несвойственно Чонину, которого Бан Чан знает. — Прости, что так поздно, у меня не получилось раньше добраться, — оправдывается. Но никакие слова не стоят его взгляда — потерянного и напуганного. — Ничего, ничего. Скажи лучше, как сдал экзамены? Чонин заметно оживляется и присаживается на кровать, теребя край худи нервно. — На отлично, как и предполагалось. — Я же говорил, — Бан Чан улыбается и делает непозволительное: треплет Чонина по плечу. — Ты молодец! А как вообще день прошел? И это было ошибкой, самой главной, наверное. Чонин съеживается в маленький-маленький комок. На глазах маска взрослости трескается и ломается, и он начинается выглядеть на свои законные семнадцать. Прекрасный возраст, если посмотреть сквозь призму времени. Поиск себя, исследование мира вокруг, воодушевление, юношеский максимализм… А они оба провели одни из своих лучших лет за учебниками. Чонин не отвечает, и Бан Чан решает задать вопрос по-другому: — Не знаешь, что произошло на первом этаже? Маска ломается окончательно и спадает, разбиваясь, и осколками ранит всех присутствующих, разлетается по полу, кровати, одежде, застревает в пальцах, которые начинают мелко трястись. С ней ломается и Чонин, расходится также мелкими трещинами: — Это все из-за меня. — В каком смысле? — Бан Чан настораживается. — Я могу все объяснить, если ты… готов выслушать. Готов, точно готов. И Чонин также разбивается. А все произошло из-за отца и, в какой-то степени, брата. У Чонина отец — главврач, который всю жизнь мечтал, что сыновья пойдут по его стопам, станут известными и востребованными специалистами, которых будут уважать во всем Сеуле. Но такого не бывает у тиранов. Всегда найдется тот, кто пойдет против системы. И этим кем-то стал когда-то давно старший сын — Юн. С самого детства ему внушали, что пойти по стопам отца — лучшее, что он может сделать в этой жизни. Однако Юн по натуре своей всегда был бунтарем. И однажды ему это надоело. После очередного скандала по этому поводу он просто собрал вещи и ушел из дома. Стали ли родители предпринимать что-то? Нет, «от природы дурной характер не поддается исправлению», — говорили они. Юну было пятнадцать. Но у них была другая «надежда» — Чонин, младше брата всего на год, он был более старательным и послушным. Не смел перечить родителям, а поэтому когда встал вопрос о поступлении после школы, его тут же направили в медицинский ВУЗ на направление «Лечебное дело», далее по плану было обучение на врача-психиатра. Но помешанным на глупой идее продолжения дела родителям показалось этого мало. Чтобы Чонин не отбился от рук также, как старший сын, его решили натурально привязать к месту будущей работы. С самого начала обучения в ВУЗе его заставили помогать в клинике отцу, быть «мальчиком на побегушках». Неофициально, конечно, без зарплаты. Это абсолютно неадекватно и неправильно, но кто может переубедить тирана? Таким образом Чонин докатился до жизни, где каждый день ему приходилось работать «от звонка до звонка» в больнице, и даже смерть не считалась уважительной причиной, чтобы не прийти в клинику, где ему установили комендантский час — домой приходить не позднее десяти вечера, где ему нужно было учиться на отлично и никогда не жаловаться, а главное — никому не рассказывать. Только вот они не знали, что последние несколько месяцев Чонину периодически звонил Юн и подбивал уехать с ним в другой город, в лучшую жизнь. Поступить на специальность, которая ему и правда придется по душе… А если ничего не получится? Если план провалится? Последуют крики, скандалы, новые и новые избиения, а отец умеет избивать так, чтобы не оставалось следов. Для его отца неправильным может стать все — фразы, выражения лица, мысли. Чонин все должен делать по придуманным правилам. Иначе — побои, побои, побои. Но даже если отцу только покажется, то вместо извинений будут только побои, побои, побои. И никто даже предположить не мог, что в пятницу, сразу после экзаменов, Чонину снова позвонит Юн и скажет, что приедет в клинику на следующий день, и если Чонин не выйдет к нему сам, то он вытащит его силой и заставит уехать от помешанных родителей. Но Чонин не хотел перечить отцу — себе дороже, он честно хотел просто остаться на привычном месте и продолжать эту пытку. Ему не нужно было спасение. Он не хотел, чтобы его спасали. Это ведь все ерунда по сравнению с тем, что должно было случиться… что в итоге случилось. Юн приехал примерно в обед, прошел мимо охраны, сказав, что пришел к главврачу, и его, конечно же, пропустили. Однако была одна ошибка — сообщили об этом главврачу. Юн практически выбил дверь в его кабинет, и тут же заявил о своих намерениях: ему был нужен только Чонин, которого тут же оповестили об этом по телефону. К кабинету отца Чонин шел на ватных ногах, которые еще слушались, а как только увидел Юна — сразу понял: он не шутил вчера. Он ведь не мог в полной мере понять, какие последствия их ожидают. За закрытой дверью летели ругательства, бумага, бились вазы, и, точно ножи, больно ранили оскорбления. И Юн честно хотел защитить Чонина… Не вышло. У детей не получилось справиться с гневом отца. Носом шла кровь, органы, казалось, превратились в месиво, боль смешалась с отчаянием. Отец кричал слишком сильно, слишком громко. Лопались барабанные перепонки, ломались кости — так это ощущалось. И детей никто не защитил. Не было ни одного человека, который смог бы противостоять тирану. Все закончилось вызовом полиции. Виновным выставили Юна, отец сказал, что тот ворвался в больницу и устроил погром в кабинете главврача. Что он неадекватен, и ему точно следует прочистить мозги. А ведь Юн просто хотел как лучше. А получилось… ничего не получилось. Кажется, что на этом все, но это не так. Посыпались выговоры в сторону Чонина, после ужесточения наказаний за промахи и отсутствия какой-либо реакции у отчаявшегося подростка, который оставался непоколебим даже после множества ударов, отец вышвырнул его из кабинета, сказав не возвращаться сегодня домой для его же безопасности. Для сохранения жизни. Чонина нашел Чанбин в уборной для врачей только поздно вечером, но тут Чонин отказался довериться, отказался говорить. Ему хотелось только дождаться ночи, а затем выбраться и забраться куда-нибудь подальше в больнице, чтобы переночевать. Он просто сбежал, и Чанбин не пошел за ним. Разочаровался окончательно. И Чонин просто шел по больнице, пока ноги его не привели к пятой палате. Ему просто хотелось безопасности и защиты, которую никто не мог дать, кроме одного человека… Он резко замолкает. В глазах его стоят слезы. — Прости, что доставляю неудобства, — он протирает лицо рукавом, — я сейчас же уйду. Чонин уже был готов сорваться и убежать, но ему не дали руки, которые крепко обхватили его поперек груди и прижали к себе. И вновь глаза его распахнулись и щеки заалели. Бан Чан ведь плачет вместе с ним. — Ты не виноват, ты ни в чем не виноват, — говорит он тихо на ухо. — Дети не могут быть виноваты в поступках своих родителей, ты не можешь быть виноват в поступках своего брата. Никто, кроме твоего отца, не виноват в этом. — Я понимаю, просто не могу принять, — всхлипывает Чонин. — Но я потерял семью, потерял брата, я больше не могу с ним связаться. — Но ты в этом не виноват, — Бан Чан размыкает руки, встает, и Чонину уже кажется, что еще один человек его бросит. Однако Бан Чан присаживается на корточки перед ним и заботливо спрашивает: — Расскажи, где больше всего болит. Но Чонин вновь молчит. И Бан Чан понимает: чтобы не оставалось следов, нужно бить по животу, в солнечное сплетение. Боль мгновенная, удары эффективные, которые приводят к тому, что дыхание напрочь сбивается, а человек сгибается, не в силах что-либо предпринять. Значит нужна грелка, чтобы облегчить боль. Бан Чан оглядывается. Но откуда в его палате взяться грелке? — Встань на секунду, — говорит он, и Чонин без слов слушается. Бан Чан сдвигает две кровати вместе — свою и ту, на которой спал Сынмин. — Теперь ложись на бок. И Чонин, с долей непонимания, все же выполняет. Зажмуривается, когда Бан Чан выключает свет, а в следующие секунды уже чувствует, как он тоже ложится на кровать и снова обнимает его, прижимая ближе и накрывая их вместе одеялом. У Чонина сердце бьется так, будто готово выпрыгнуть в любую секунду, Бан Чан же абсолютно спокоен. — Расслабься, боль уйдет. Как врач тебе говорю, — шепчет Бан Чан, и у Чонина идут мурашки по коже. Это слишком, слишком близко. Никто никогда с ним так не обращался, а количество объятий за всю жизнь можно пересчитать на пальцах. Сейчас же эта ситуация кажется слишком неловкой, слишком непривычной. — Врач лабораторного дела, не забывай, — пытается разбавить обстановку. — Даже если и так, я могу дать тебе совет, как другу, просто позволь себе расслабиться и станет легче. — Это непр… — «неправильно» почти срывается с губ, но Чонин осекается. Если уж идти против правил, то делать это до конца. Все правильно, и так должно быть, — крутится мысль. Зачем продолжать врать себе, если все уже закончилось? Произошедшее было обязательным этапом в жизни, прошлое уже никак не изменить. И даже если подумать и взять самые истоки, что было бы если Юн не ушел? Возможно, Чонина не заставили идти работать в больницу, но он пришел бы после ВУЗа, вернулся сюда же, в исходную точку. Вся жизнь его зациклилась на клинике, и уйти от этого уже вряд ли получится. Тем более, если бы все случилось по-другому, встретились бы они с Бан Чаном? Если ли шанс, что они пересеклись бы в ВУЗе в коридоре и обратили внимание друг на друга? Чонин уверен, что прошли бы мимо, как и обычные незнакомцы. И не было бы той поддержки, того внимания, которое он получает сейчас. Так может все, что он делал «неправильно» и было единственно верными решениями? — Ты все сам понимаешь, — говорит Бан Чан тихо. — И ты знаешь, что тоже мне дорог, как и я тебе. И Чонин не может не согласиться. В этих словах много правды, истины только для них двоих. Но принять окружающую реальность все равно сложно, а поэтому он уходит из палаты тихо, под покровом ночи, когда Бан Чан еще спит, стараясь не разбудить никого, и теряется среди белых стен. Но рано утром Бан Чану все равно приходится проснуться. Он смотрит на наручные часы на тумбе: около пяти. Почему же Чонин ушел? И когда он это сделал? Бан Чана интересует это немного меньше, чем то, что так рано его разбудил лечащий врач, Со Чанбин. Он также, как Чонин вчера, постучался и немного неловко извинился за то, что пришел так рано. — Ничего страшного, — повторяется Бан Чан. — Что-то случилось? — Да, я должен был предупредить тебя еще вчера, но чрезвычайная ситуация, сам понимаешь, — говорит Чанбин. — Твои родители специально приедут сегодня, чтобы забрать тебя из клиники. Насколько я знаю, они хотят вернуться в страну и забрать тебя на несколько недель, устроить отдых. Бан Чан был готов к этому разговору: — Сколько у меня есть времени? — Боюсь, что мало, — отвечает Чанбин и смотрит на экран телефона, — менее пятнадцати минут. Хватит, чтобы собрать вещи? — Да, спасибо за предупреждение. — Это моя работа, — отмахивается Чанбин, — я жду тебя в приемной. Спустись, как только будешь готов. Через положенное время Бан Чан действительно уже был готов. Мысленно он все еще прощался с клиникой, с пациентами, врачами. С местом, которое стало его домом, приютом на долгие двадцать пять дней. Ему не было страшно, как другим, он привязался не слишком сильно, но все же ощутимо, рвать эту незримую нить было трудно. Однако уже в 5:20 он вновь оказался там, где все началось: в приемном отделение. Снова их с Со Чанбином разделяет увесистая папка с бумагами и множественными заключениями от психиатров, которая стала только толще. А Бан Чан остался все тем же кудрявым подростком, на вид едва переступившим рубеж восемнадцати лет, на плече которого полупустой рюкзак. Но теперь у него была одна из самых главных ценностей — воспоминания. Многочисленные: о прошлом до и после переломного момента, о новых знакомых, о врачах, о кабинетах и палатах. И за спиной вместо груза болезни оказалась мама, которая прощалась с Со Чанбином и благодарила за оказанную помощь. Бан Чан покинул клинику ровно в 5:30. И предсказание Сынмина все же сбылось: тот Кристофер, что был в самом начале лечения больше не существует. Его не выпустили, навсегда заперев в стенах, у которых точно-точно есть уши. Теперь в реальную жизнь выходит совершенно другой человек. Человек, у которого есть и прошлое, и будущее.