расскажи всем об утре, когда сгорел август

не верь легендам и слухам, верь предсказаниям и ведьмам.

рожденным под солнцем не место в преисподней.

…тебе здесь не страшно?

— Бан Чан уехал. С такими словами Хенджин заходит в палату. Неутешительная новость. Что будет дальше — неизвестно. Тишина стоит такая, что слышны голоса из коридора, практически мертвая тишина. Это похоже на игру в мафию, только вот Хенджин, Феликс и Джисон — беззащитные мирные жители, а пугающая реальность — беспощадная мафия. Она забирает игроков прямо у всех на глазах, но никто ничего не может сделать. — Насовсем? — уточняет Джисон. — Насовсем, — уточняет Феликс. Он — провидец, которому все известно. Бан Чан совершенно не тот, кто готов вернуться в клинику, ему и не нужно. — Но почему он не говорил, что его собираются выписывать? — удивляется Джисон. Еще вчера не было никаких предпосылок на это. Очень и очень странно. Только если… — За ним приехали родители, — утверждает Хенджин, — через несколько часов они уже будут в самолете на пути в Сидней. Так сказал Чанбин. А ему нужно верить. За Джисоном тени встревожены, за Хенджином, удивительно, никого нет. Но демоны Джисона не спешат напасть на своих потенциальных жертв, только полуслепо наблюдают размазанными в кашу глазницами, языками не пытаются дотронуться ни до кого. Успокаиваются постепенно, когда Феликс приказывает мысленно убираться. Глухие они слушаются, чувствуют сильную ауру. Понимают: все случится сегодня. — И что нам теперь делать? — Джисон снова начинает расхаживать по палате. Теперь он так делает всегда, когда волнуется. — Вы понимаете, что нас тоже могут выписать в любой момент? Так же, как было с Сынмином, Минхо, Чаном, без предупреждения, просто потому что приедут какие-то родственники. Феликс хочет вмешаться и сказать, что нет, их это не ждет, но останавливается в последнюю секунду. Им не нужно этого знать. Им — никому из существующих здесь, ни живым, ни мертвым. — Ждать своей участи, — произносит он немного заговорщески. — Реальность заберет всех. — Не говори такого, Феликс, — Хенджин пытается убедить себя, что их такая участь не ждет. — Не нагнетай, пожалуйста, солнце, не стоит. — Да не бойтесь вы так, — Феликс качает головой, — я же провидец, я вас предупрежу в случае опасности. — Если ты провидец, почему не смог предсказать уход Сынмина, Минхо и Бан Чана? — спрашивает Хенджин, и в голосе его слышится упрек. — Многие вещи из тех, которые мы видим и слышим, обычным людям знать не нужно. Это бывает слишком пугающе, — вмешивается Джисон, а затем открывает дверь с намерением выйти. — Мне нужно отвлечься. Если что — ищите в библиотеке. За ним плетутся несколько демонов, но Джисон в состоянии с ними справиться. Аура провидца все еще при нем. Но вот Хенджин и правда даже не представляет себе, через что проходят провидцы. Зато прекрасно это представляет тень, что уже готова обвить его ногу. Многорукая и грозная, она хочет поглотить его сознания через глаза, и Феликс не может этого допустить. В долю секунды он подскакивает и хватает Хенджина за плечи, чтобы повалить на кровать рядом с собой. Глупая тень не сможет препятствовать Феликсу. Хенджин ударяется спиной о что-то, скрывающееся в одеялах. Наверное, какая-то завалявшаяся вещь. Доставать ее никто не собирается. Феликс ложится сверху, прямо на его грудь, приклеивается. Жмурит глаза, чтобы не пробрались тени и прислушивается к сердцебиению. Спокойное. Наверное, со стороны эта сцена выглядит безумно странно, но Феликсу можно так делать. Просто потому что Феликс тоже странный. — Феликс, ты чего? — спрашивает Хенджин, даже не пытаясь отлепить от себя солнечное недоразумение. — Это какой-то ведьминский обряд? — Можно и так сказать, — соглашается. — Ты теплый, кстати. Так что называться «солнцем» тут должен явно не я. Хенджин смеется, и это буквально лучшее, что Феликс может услышать в своей жизни. — Я люблю эти твои странности, моя милая ведьмочка. — А я тебя, — чуть смущается Феликс. И едва слышно добавляет: — Когда я вместе с тобой, мне не хочется умереть. — Я тоже не хочу, чтобы ты умирал, — вырывается. Совершенно кстати Феликс поднимает глаза, что полны светлой надежды, Хенджин не может не улыбнуться. На секунду засматривается дольше обычного. Очаровательный, словно скульптурное изваяние известных мастеров прошлого. Живой, природно-наземный. Укутанный в бледно-розовый свитер, хотя на дворе июнь, прячущий звездные искры и светлячков в волосах, которых Хенджин не видит. В огненно-луговых оттенках, комфортный образ, спасающий от панических атак. Вот такой он, Феликс. Вот такая на вид она, первая любовь. Феликс протягивает руку, и на его ладони теперь лежит загадочный амулет, им же заговоренный — колечко на длинной цепочке. — А знаешь, что здесь написано? — Нет, но я все еще надеюсь, что это не заклинание для призыва демонов. — «Nil permanet sub sole», — читает Феликс. — «Ничто не вечно под солнцем». Теперь вся магия разрушена, и стимул для того, чтобы быстрее вылечиться и выйти тоже. — Ты всегда был моим стимулом, солнце, — вздыхает Хенджин, обнажая душу. — Причины выходить у меня и правда нет, ведь смысл моей жизни сейчас находится рядом… — И у нас вряд ли получится встретиться снаружи, — угадывает мысли Феликс. — Ты тогда сказал это вслух. А я запомнил. — А ты знал, что я люблю тебя больше жизни, моя милая ведьмочка? — наконец признается Хенджин. — Знал, я же провидец, я многое знаю. — И как давно? — С самого начала, — почти шепчет Феликс. — Я же говорил, что во снах тебя видел, чудо-художник. А мои видения уже много раз сбывались. — Верю, верю, — сдается. — Мне нечего больше сказать, ты все равно знаешь наперед каждое мое слово. Я ведь совершенно обычный, у меня нет такого дара. — Нет, Джинни, ты особенный, — Феликс подкрадывается ближе и оставляет поцелуй на кончике носа невесомый, словно крылья еще не нарисованной бабочки на нежной коже, что пахнет жженой травой. От волшебства сводит зубы. Они расцветают ромашками, и в обнаженных душах начинается яркая весна. — И именно поэтому я хочу просто жить. Хенджин резко притягивает Феликса к себе, чувствуя тепло, и удивляется, как это солнце так может совладать с собой и не сжечь его щеки поцелуями, и это слишком важно, чтобы выпускать из внимания. Пальцы его выпускают кольцо на серебряной цепочке — единственную связь между их горячими сердцами, — которое стало проводником. Хенджин перебирает волосы Феликса, концы лент с запястья легонько щекочут шею, когда Хенджин наконец набирается смелости и целует Феликса. Перенимает магию, что у Феликса выплескивается через края. Поцелуй выходит мягким, пропитанным нежностью, становится олицетворением их чувств. И потом Феликс отстраняется, глядя прямо в глаза. — На самом деле, ты — лучшее, что случалось в моей жизни, — признается, — самое прекрасное, что я могу себе представить. Хенджин снова распускается июньскими полевыми цветами. Ему следует отпустить ситуацию и просто плыть по течению, так будет лучше, так предсказывал Феликс. А Хенджин Феликсу верит, потому что, вероятно, дыхание вот-вот остановится от переизбытка чувств, которые он испытывает прямо сейчас. А все потому что с ним рядом солнечный мальчик, спасающий от панических атак, самый комфортный человек в его жизни. Первая и последняя любовь. Именно так ощущается Феликс. Они не выходят из палаты, греются друг о друга, потому что никакие одеяла не спасают, путаются и много, много смеются. Смех эхом разносится по палате и стелется по полу, отражаясь от рисунков. Они строят неведомые баррикады из подушек, чтобы потом все сломать. Сгорают. Пока не врывается Джисон, и наступает очередное потрясение: — Минхо вернулся. Совершенно разбитый, тихий, он практически не разговаривает. Предсказания сбываются. Феликс цепляется за тени, что уползают к хозяину, оставляя Джисона с его девятью «хвостами». Рукокрылые, покрытые дымом демоны заползают за Минхо, укрываются, и Феликс видит, что их гораздо больше, чем пять. Около десяти или двенадцати, словно размножаются на глазах, кружат. И почему Феликс раньше не обращал на это внимание? Тревожный звоночек. — Мне не по себе, — шепчет он сидящему рядом Хенджину, который понимающе кивает. У Минхо вид уставший до невозможности, будто эту неделю он совершенно не спал. Феликс понимает, что если Минхо в обычном состоянии не доверял ему, и вообще их отношения дружескими можно назвать с большой натяжкой, то сейчас он точно не сможет открыться, а поэтому берет Хенджина за руку и говорит, что они пойдут в библиотеку. И всем становится очевидно: Джисону и Минхо есть, что обсудить наедине. — Минхо, — зовет Джисон почти жалобно, — ты как здесь?.. Он не отвечает и отводит взгляд. Потухший, безжизненный. Джисону хочется рыдать, но ничего не выходит. И он готов отдать все на свете, лишь бы Минхо был счастлив, но у него ничего нет, кроме галлюцинаций и груза прошлого за плечами. Горестно, угнетающе. С Минхо тоже по-другому. Джисон убеждается, что напридумывал себе больше, чем могло произойти. Реальность глубоко ранила Минхо снова, она агрессивна и безжалостна. От нее нигде не спрятаться, кроме клиники, никак не улизнуть. И сейчас, когда последствия ее воздействия видны невооруженным взглядом, возвращаться к ней совсем отпадает желание. Сколько дней понадобится, чтобы вернуть все назад? Джисон не знает, но отчетливо понимает: теперь спасать будет именно он, а не его. *** Чонин уже битый час сидит в кабинете у Чанбина, и вопрос с тем, где он будет ночевать, все еще остается открытым. Прямо сейчас идут важные переговоры у главврача, Чанбин практически выступает его адвокатом, словно на суде, доказывает, что Чонин никоем образом не виновен в произошедшем день назад. До этого Чонину, конечно, хорошо промыли мозги, но Чанбин делал это действительно с целью предупредить и предотвратить подобную ситуацию. Когда Чанбин возвращается, то Чонина ждет радостная новость: ему разрешили вернуться домой к родителям, но комендантский час все же не отменили. — Но я договорился о лучших условиях для тебя, — продолжил Чанбин, — теперь в твои обязанности входит только учеба в ВУЗе, ты можешь больше не работать в клинике. У Чонина сердце проваливается куда-то в желудок. Это правда? Но как такое возможно? Отец бы не пошел на это… Видимо, у Чанбина хорошо получается промывать мозг не только глупым подросткам. — Это не шутка? — удается только вымолвить ему. — Нет конечно. Ты можешь собираться и идти домой, готовиться к экзаменам. Насколько я знаю, сейчас тебе нужно закрыть сессию? — Да, — но Чонин же еще не может поверить в происходящее. Теперь все должно измениться… И это будет сложно. — Не волнуйся, мой номер телефона у тебя есть, звони по любым вопросам. Также я буду ждать тебя на практике в следующем году, а когда закончишь обучение, сможешь устроиться на работу официально, если тебе так дорого это место. Чонин только молча кивает. Наверное, ему еще долго придется привыкать ездить по утрам в ВУЗ, а не в клинику. Но его полугодичный опыт работы должен только пойти на пользу, не пропадет же он. Чонин собирает рюкзак, привычно оставляя часть вещей на полке, и только потом ему удается вспомнить, что он уходит навсегда. Рюкзак получается тяжеловат, но донести до дома его вполне возможно. Чонин вытаскивает последним из шкафчика лист бумаги с вопросами по фармакологии и бережно складывает в наружный карман. Он еще пригодится. — Что ж, я могу пожелать тебе только удачи, — говорит Чанбин, провожая его до выхода. — Не потеряй этот шанс. — Постараюсь, — Чонин кивает, — спасибо за все, что ты для меня сделал. Я этого не забуду. — Верю, мне тоже не удастся тебя забыть. Они прощаются, но верят, что это не навсегда. Чонин вернется обязательно, и сколько бы лет ни прошло, не забудет событий, которые случились здесь. А даже если это случится, у него рядом всегда будет человек, который сможет напомнить, ведь на листе с вопросами по фармакологии, пока Чонин не видел, Бан Чан написал свой номер телефона. После того, как Чонин скрывается из вида, Чанбин может выдохнуть спокойно: еще один подросток теперь сможет жить нормально, как обычный человек. Однако у врача все еще было одно незаконченное дело, которое он обдумывал уже несколько дней и недавно смог договориться о его выполнении. Чанбин поднимается на третий этаж, четко понимая, где можно найти его пациентов: большее количество времени они проводят в седьмой палате, и оказывается прав. Когда он заходит, ему предстает обычная картина: четверо подростков, играющих в карты, ничего удивительного. Они сворачивают все тут же, и Хенджин спрашивает: — Что-то случилось? Для этих детей потрясений за последнюю неделю произошло достаточно, а поэтому Чанбин стал говорить максимально спокойным и ровным тоном: — Нет, я просто сообщаю, что хочу переселить вас в другие палаты. Это одно из самых рациональных решений: седьмая палата практически всегда пустует, и две кровати в ней тоже, а поэтому смысла занимать ее нет. Однако для удобства, чтобы все пациенты одного врача жили хотя бы с близкими им людьми, приходится идти на такие решительные меры. — В девятую и десятую. Это палаты для самых спокойных, так как находятся они далеко от лестниц. — Двухместные? — переспрашивает Хенджин. — Да, все те, где мест больше, чем три, заняты. Распределитесь, как вам удобно, и к вечеру пятая и седьмая должны быть свободны. Никто не смог возразить. Палаты, которые стали убежищем, пришлось покидать. Тут шуршали фантики и одеяла; на тумбочках стояли кружки, украшенные самыми разнообразными наклейками и настоящая камера в чехле, которая уже давно разрядилась; по кроватям были разбросаны мелки для окрашивания волос и четверо подростков. На стене, приклеенные скотчем, висели несколько довольно сносных рисунков — настоящие шедевры, достойные висеть в музее искусств, — о конфеты стачивались зубы, лежали цветные карандаши и обрывки бумаги, резинки для волос, подушки создавали «гнездо». После них останутся брошенные невзначай фразы, шутки, смех, передачки, скопления боли в темных углах, тщательно проигнорированные. Их энергия, жизнь, воссозданная на руинах прошлого выпуска, — и все в пределах двух комнат, в пределах двадцати квадратных метров в сумме. Они собирают вещи, находят вещи под кроватями, что давно считались утерянными, разбирают баррикады, собирают настолки в коробки и кидают в сумки и рюкзаки, перебирают одежду. Скрепя сердце отдирают рисунки от стен. В процессе разрисовывают ладони мелками, вспоминают много, но ничего про ушедших. Они ведь больше не вернутся, никто сюда не вернется, — так говорит Феликс. Выуживают пластыри с картинками, книги, заправляют постели и возвращают в исходное положение кровати. Здесь когда-то Хенджин познакомился с Джисоном и Феликсом, где приютили его настоящего; здесь ожила огненно-луговая бабочка на щеке; здесь заплетались косички — более шести как минимум, — проросли неоднократно соцветия ромашек, запястья краснели от количества побрякушек, которые совсем не звенят; здесь проходили игры в мафию, были прочитаны десятки глупых дешевых детективов, проходили танцы, алели щеки и сбивалось дыхание; здесь проливались слезы и отражался от окон смех; здесь снились кошмары, проходили деформации, по потолку расходились бензиновые круги; здесь разбивалась липкая тишина; здесь было место встречи, которое изменить никак нельзя; здесь они себя осознали, как полноценных пациентов, принимали взлеты и падения, как должное; существовали, в общем. И все конкретно здесь, а не где-то там, в триста пятой палате и совсем чуть-чуть в триста седьмой. Они оглядывают по очереди обе комнаты: совершенно аккуратные, ничем не примечательные, обычные, с абсолютно особенной энергией, и наконец уходят. Вопросов, где и кто будет жить, не возникает, все очевидно: это не имеет смысла. Время они будут проводить в любом случае вместе и не имеет значения где именно. Но ночи, как было решено безмолвно, обособленно. Минхо и Джисон занимают девятую палату, а Хенджин и Феликс — десятую. Двери находятся напротив, что, несомненно, удобно, но все равно девятая будет пустовать почти всегда. Они решают не вешать рисунки на стену, потому что весь скотч был потрачен в прошлый раз, аккуратно разводят привычный творческий беспорядок и, конечно же, сдвигают кровати, без этого никак. Снова вьют гнезда, но уже в десятой, и забираются в них, словно птенцы. Обособляются как могут, будто они отдельно от всей клиники, совершенно непричастны. Просто группа подростков, проводящая вместе долгие дни, и они никак не связаны с этими мальчишками вокруг, но представлять даже не надо — так и есть. Потребность в общении закрывается сполна, и не нужно волноваться об этом. Разбредаются, когда начинает темнеть, Минхо и Джисон уходят в свою, заметно более пустую и блеклую палату, и первым делом ставят кровати вместе. Минхо много молчит, и Джисон испытывает резкое желание его разговорить, и прыгает с места в карьер: — Скажи, ты мне доверяешь? Конечно, ответ ясен, как летний день. Столько раз они признавались в своей привязанности, в своих чувствах, только было бесед «по душам», что и не сосчитать. Но все изменилось, и Минхо в первую очередь. — Доверяю, — отвечает подавлено, совсем не смотрит в глаза, — доверяю намного больше, чем себе. — Мне иногда кажется, что это не так, — признается Джисон. В его глазах Минхо — слушатель, который много знает о других, но ничего о себе. Ничего не рассказывает, только оказывает поддержку. Как будто глубокое озеро, на дне которого скрывается множество тайн. Опасных секретов, которые не должны быть высказаны. — Расскажи, что произошло там, на воле, тебе станет лучше. Но Минхо не поддается на уговоры. — Я буду принимать тебя со всеми твоими проблемами, со всеми внутренними демонами, — продолжает Джисон, и пытается коснуться Минхо, но он нервно дергается, — поверь мне, доверься, пожалуйста. Минхо вздыхает и наконец говорит: — Я вернулся к прежнему образу жизни. — Но Джисон даже не понимает, что это значит, а поэтому приходится пояснить: — Ты знаешь, как я снова попал сюда? Снова на полицейской машине, и снова в наркотическом трипе… Его ломает ужасно, скручивает и перемалывает кости и внутренние органы в месиво, психика не может вынести потрясений, в каждой клетке тела задерживается вещество и начинается агония. Он просто не может жить без веществ, без ужасных ограничений. Зрачки расширяются, и любой попадающий свет становится ножом, что режет ужасно, веки покрываются покраснениями и плавятся. Скоро наступит ужасная слепота, сопровождается нарушением восприятия речи. По рукам течет кровь из глазниц, что скоро лопнут и растекутся по палате. Ему не могут помочь в полной мере, хотя о помощи он кричит отчаянно, но голоса нет, наркотик совершенно нем. Язык вырван в мучении. Он смотрит на Джисона с безграничной надеждой, что разбивается слишком явно. Мышцы сводит судорогой, нескончаемая дрожь убивает. — Я хочу выбраться, но еще больше хочу умереть. Сердцебиение учащается, и Минхо задыхается, кровь заливает все вокруг. Его окружают звуки в полной тишине и звон нескончаемый, блекнет и тускнеет мир. Джисон только сейчас замечает, насколько Минхо бледный, уставший, испуганный, брошенный на обочину собственной болезнью, и просто не любимый никем. Жалкий, забившийся в себе и запутавшийся до ужаса, но течет по венам вместе с веществами. Просто убитый и расколовшийся на части. Таким Джисон его еще никогда не видел. И до сих пор не может отпустить. Держится крепко, они точно связаны по рукам, скованы цепями болезней, смешаны в единое и многорукое недоразумение совершенно безглазое и слепое. Глупое до невозможности, изнывающее чувствами сложными, которые не поддаются описанию. Крылатое, со множеством прожилок в несоразмерно длинных конечностях, переломанных неестественно. Окутанное дымом, что светится через засохшие бурые пятна на коже. Пожирают, обгладывают, высасывают магическую энергию. Лезут свернутыми чернющими языками в уши, заставляя слушать их речи. А ведь такое уже было три года назад. Минхо не любил своего отца с самого детства. Нет, «не любил» — это неверное слово. На дух не переносил, ненавидел. Зато был близок с матерью. И никогда не понимал он, как и почему они сошлись. В безоблачном и красочном детстве все казалось нормальным и обычным. Как и другие дети, Минхо ходил в школу, гулял после, но домой никак не спешил. Ему намного интереснее было развлекаться на улице, пусть даже одному уже в свете фонарей, кружиться на каруселях или читать книги на свежем воздухе. У него даже было любимое место: домик в центре площадки. Практически игрушечный, ярко-желтый с красной крышей, практически недавно поставленный. И были в нем миниатюрные скамейки, а вместо пола — песчаная пустыня. На стенах автографы, много-много разнообразных надписей, цитат, фразочек, сленговых выражений, безумное количество пляшущих в круговом танце букв, почти как в книге, только намного интереснее. Тут велись важные переговоры, переписки, калякались признания в любви и ненависти, бегали нарисованные животные и взлетали птицы. Разные, со сломанной анатомией, невероятно карикатурные, почти живые. Минхо хотел приобщиться к этому, но никак не получалось: в домике никто не жил, а поэтому сказочные картинки, казалось, появлялись сами собой. У Минхо потребность в дружбе была перекрыта учебниками и тетрадями. Он всегда был старательным, примерным ребенком. В меру веселым, в меру тихим, без выдающихся талантов и способностей, просто среднестатистическим. Но у него никогда не было друзей. Зато была причина не приходить домой слишком рано, а возвращаться когда станет темно настолько, что очертания предметов расплывались. В подъезде никогда не работали лампочки, приходилось подниматься на третий этаж наощупь, открывать дверь невероятно тихо, чтобы не разбудить отца и мать, потом прокрадываться в гостиную и сразу же ложиться спать на старенький диван, что скрипел от каждого шевеления. Это была своего рода игра на выживание: сделаешь все тихо — будешь молодец, допустишь шум — проиграешь. Что было за проигрыши? В основном только крики, которых было безумно много. Кричали соседи за входной дверью, мама, закрывающая дверь в комнату на ключ изнутри, и отец в прихожей. У мамы были впалые щеки, испуганный взгляд и теплые венозные ладони. Их можно было разглядывать часами, прижиматься щекой, никогда они его не били. Она закрывала дверь на ключ и подпирала комодом, чтобы сильные удары не пробились точно. На ее плечах всегда лежал платок, которым она укрывала Минхо, после того, как велела лечь на диван. Садилась рядом, успокаивающе гладила по волосам, целовала. Дальше по игре Минхо следовало притвориться спящим, чтобы мама вставала и начинала ходит от одной стены к другой. Хрупкие фарфоровые плечи ее дрожали, пока она пыталась растереть их, чтобы согреться. Так продолжалось пока Минхо не засыпал, а наутро уже не было никаких баррикад, не было слез на платке. И мама будила бережно и тихо, звала на кухню, и за завтраком привычно молчала. А затем провожала до школы и как будто пропадала. Однажды, в одну особенно холодную ночь, Минхо надоело притворяться спящим и следить за мамой, которая грела руки дыханием. Он встал и пролепетал: — Мама, возьми, ты же замерзла, — и протянул обратно платок. Тогда у мамы были особенно большие глаза, но она только покачала головой и сказала лечь обратно, а когда крики снаружи стихли, аккуратно на цыпочках вышла. Больше Минхо правила не нарушал. В квартире всегда пахло сигаретами, старостью и плесенью. Мебели практически не было: все продали. Только когда более-менее повзрослел, Минхо понял, зачем нужны были эти игры. Теперь он укрывал маму теплыми одеялами в темные ночи, а она кашляла страшно. Все также попадал на улице по вечерам после школы, только вот домик его давным-давно снесли, и приходилось ходить в глупом одиночестве по городу. Домой возвращаться не было никакого желания: все когда-то выбил отец-алкаш. И выбил он в самом прямом смысле: тапками, палками, всем, что под руку попадется. Летели стеклянные бутылки, стулья, тарелки, обвинения. Все быстро забылось, к превеликому счастью. Минхо чувствовал себя одиноко до ужаса, пусть и вокруг было множество людей, но всем было плевать. А поэтому когда к нему как-то на перемене в школе подошли парни классом чуть постарше и предложили вступить в банду, Минхо отнесся с неким скептицизмом, но уже через несколько минут беседы раскололся и согласился. Они стали его первыми друзьями. И жизнь Минхо приняла другой оттенок. Теперь он дома бывал только днем, а в полночь исправно на «базе», где и собиралась банда. Это осталось без внимания мамы. Если раньше она хотя бы ночью могла увидеть своего сына дома, то сейчас они могли не пересекаться неделями. Наверное, просто один груз ответственности спал с ее плеч, а поэтому она не переживала сильно. Иногда появляется — значит живой, значит все хорошо. Они с новыми друзьями лазали по чужим гаражам в ночи, пробирались на заброшенные детские площадки. А поэтому днем Минхо хотелось только спать, но никак не сбегать из дома. Вот только его отец однажды не пошел на работу якобы по болезни, а Минхо, думая, что он один в квартире, посмел включить музыку, пока готовил поздний завтрак. Что было итогом? В итоге Минхо уехал на скорой с открытым переломом локтевой кости, и шрам от операции остался у него до сих пор. Это было из-за того, что отец бросил в него лестницу. И это стало последней каплей, но не для Минхо. Для мамы. В этот день она просто молча собрала немногочисленные вещи и исчезла теперь уже навсегда. Отцу было без разницы, он даже не стал ей звонить, просто смог отпустить, а вот Минхо — нет. Каждое утро в зеркале он видел свою мать. Ее глаза, скулы, нос. Все было в них одинаковое, и от этого становилось только больнее. Рассматривал каждую деталь тщательно, пытался заметить отличия, но он — точная копия, словно на принтере сделанная. Жутко. Минхо теперь старался не появляться дома совсем, возобновил ночные прогулки. И всегда ему было интересно, почему его друзья такие веселые, будто под алкоголем, но от них совсем не пахло, как от того же отца. Ему было непонятно, что может быть другая семейная жизнь, счастливая, а поэтому положительные эмоции были практически под запретом. — Ты хочешь узнать, почему у нас всегда хорошее настроение? — спросил однажды главарь банды, а затем протянул на ладони цветные таблетки. — Просто попробуй это и сам поймешь. Это было началом конца. Минхо не чувствовал себя еще так прекрасно никогда. Весь мир снова казался цветным, как в детстве, радужным, окружающие люди подобрели и стали такими прекрасными! И Минхо так понравился этот эффект в ту ночь, что он на каждой последующей прогулке начал просить снова эти волшебные таблетки. Он привыкал постепенно, пока друзья ловили звезды, собирали небо в ладони и сами практически были в космосе. Они несколько раз уходили за город, гуляли вдоль ночных трасс, будучи под кайфом. Друзья толкали друг друга, подкалывали, стебали, громко-громко смеялись над машинами, что на полной скорости мчались мимо. Минхо держался отстраненно, но также иногда поддакивал, где-то даже целенаправленно спрашивали его мнение. И так продолжалось два месяца. Догорел, отцвел август, но прогулки не заканчивались, только становились немного реже, но у всего есть своя цена. Перед одной сентябрьской прогулкой Минхо уже скорее по привычке подошел к главарю, однако на просьбу выдать дозу он сказал: — Плату вперед. Но у Минхо не было денег. — Нет платы — нет товара. Таковы законы улицы. Ты нам так-то еще за прошлый месяц должен кругленькую сумму. — Меня никто не предупреждал. — Понятно, — главарь махнул рукой, — обыщите. Но обыском это было сложно назвать, скорее очередным избиением. Его ударили в живот и повалили на землю. Минхо пытался откашляться и отползти, но его держали и обшаривали карманы, а когда отпустили, то на ладонь наступил один из самых старших, чтобы не дать уйти. — Босс, у него действительно ничего нет. И главарь подошел к Минхо и посмотрел сверху вниз, как на падаль. Разве раньше они не были друзьями? Он наклонился ниже: — Все в жизни имеет свою цену. Я жду денег в течение недели. Что будет, если не принесешь, думаю, сам можешь понять, не глупый мальчик. Минхо практически бежал в дом, будучи полностью в грязи, и поэтому только в зеркале смог увидеть, что эти придурки ему еще и нос разбили, когда кровь капнула на желтоватую эмаль раковины. Он включил воду, чтобы все отмыть, тут же задерживая кровь рукавом кофты, которую уже точно не спасти, когда услышал очередной надрывной вопль: — Зачем ты снова приперся, сученок? Твоя мамаша свинтила, отправляйся следом. — Заткнись, алкаш, — уверенно сказал Минхо. Его органы все еще скручивало в узел, а поэтому перспектива перепалки с отцом совсем не пугала. В него полетело первое, что попалось под руку: ключи от квартиры. Минхо закрыл дверь в ванную за секунду до того, как они врезались в нее, оставив неглубокие царапины. Еще мгновение, и у Минхо, вероятно уже не было глаза. Он сел на край проржавевшей ванной, умирая от ломки. Если встать и походить кругами, то будет легче, Минхо уже с таким сталкивался, но в ближайший час ему лучше не высовываться. Каждая клеточка тела умирала, и Минхо чувствовал это. Его тошнило из-за препаратов, кожа заметно стала бледнее, он похудел еще больше, а поэтому стал только сильнее похож на мать. Через несколько дней он пришел снова к месту встречи банды, чтобы отдать долг. Деньги он украл у отца из карманов — очень рискованное движение. Но чувство страха давно атрофировалось. — Ты прощен, — хмыкнул главарь, пересчитав деньги еще несколько раз и дав Минхо целый блистер таблеток, — вот только, что с тобой делать, решать совсем не мне. Ты достал деньги подозрительно быстро, не знаю, смогут ли после такого доверять другие члены банды. Но в момент ситуация изменилась, и Минхо внезапно понял, что вокруг них нет ни души. А главарь заметил смену эмоций, и пнул его ногой в грудь. Наступил сверху и заблокировал любые движения. Минхо абсолютно беззащитен перед кем-то столь жестоким и сильным. Он пытался выкарабкаться, схватить за лодыжку, но главарь был слишком опытен в уличных боях. Он потрепал Минхо за щеку. Боже, как же унизительно! — Ты хотел дозу? — спросил нарочито милым тоном и затем нажатием на определенные точки заставил разжать челюсти и закинул несколько таблеток. — Кушай, не подавись. Таблетки попали в горло, и Минхо закашлялся, но пути назад не было, наркотик уже в организме. Он собрался с силами, и все же спихнул с себя главаря и повалил также на землю, ударив в лицо. Они катались по раздробленному асфальту, что смешан с грязью, и купались в неистовой ярости. Наркотик только придал сил, и Минхо, казалось, уже стал выигрывать, когда послышался протяжный вой полицейских сирен… Несколько мужчин в одно мгновение оказались рядом, заломили руки, пока главарь выставлял себя жертвой, говорил, что на него напал агрессивный наркоман. Минхо обыскали и нашли все-таки вещества, повели в машину, но Минхо начал сопротивляться. Никуда они не поедут! Он упирался, пытался упасть, ударить полицейских, кричал оскорбления. А затем на него нахлынуло осознание. В своих действиях он узнавал влияние только одного человека. Стало противно, невероятно противно, и сознание не выдержало перегрузки. Следующие события он не понял. В следующий раз он уже обнаружил себя в кабинете врача-психиатра через несколько месяцев. На нем была смирительная рубашка и уголовное дело. Адвокат не добился смягчения приговора суда, но обследования у психиатра — да. Именно тогда Минхо снова впал в ярость, именно тогда оказался в клинике первый раз. Отец заступаться не стал, пришел только один раз и сказал держать неугомонного ребенка на транквилизаторах. Минхо никто не верил, не верил, что его подставили и полицию вызвала банда, что «жертвой» был ее главарь, но не мог отрицать своей вины. Только через несколько недель нахождения в одиночной камере-палате под успокоительными, он смог задушить немного ненависть к людям. А все потому, что его наконец-то поняли. Студент-медик, которого приставили за ним следить, втирался в доверие безумно долго, и только с ним Минхо мог находиться не в смирительной рубашке, и даже иногда разговаривал. А потом вся боль вылилась в чистосердечное раскаяние, и Чанбин сумел ему поверить и поддержать, дал надежду на светлое будущее. Все больше и больше времени проходило, Минхо приобщался к жителям психбольницы, но его все еще не выпускали из одиночной палаты. Он наблюдал за старшими, перенимал их привычки и становился частью всего этого только в мечтах. Именно тогда его переселили в двухместную палату в качестве эксперимента к невероятно истеричному школьнику, который также не мог никому доверять, но постоянно рыдал и бегал за врачами и компашкой более взрослых пациентов. Но в какой-то момент все поменялось, и Минхо стал все больше и больше времени проводить с Хенджином, который тогда был двенадцатилетним плаксой в глазах других. Но пятнадцатилетний Минхо неожиданно для самого себя увидел в нем интересную личность, и смог довериться снова. Неоднократно они пытались выпуститься, но каждый раз приходили обратно, становились постоянными пациентами. Минхо приходил обратно сам. На воле спокойно не удавалось проводить и месяц, его каждый раз направляли к клинику учителя, директор школы, отец. Всякий раз находился раздражитель, и всякий раз от Минхо страдали все больше людей, всякий раз ему заново приходилось работать с психотерапевтом и сидеть на успокоительных. Но это было лучше, чем быть обузой не принимающего общества. Они с Хенджином — который был невероятно любвеобилен — находили новых знакомых из тех, кто был «проходящим». Такие исчезали быстро и больше не появлялась. Исключением стал Ким Сынмин, он был постоянным пациентом, но и с ним хорошее общение оборвалось в момент. В таком темпе прошло три года, и Минхо закончил школу, но никуда не смог поступить. Последние несколько месяцев в клинике он шел на поправку, не проявлял агрессию, но это тоже закончилось в момент: в него вселились демоны, пробудили воспоминания о болезненном прошлом, и заставили сбежать, разбив окно. Минхо, конечно же, поймали и поместили обратно. И опять, и опять начиналась каторга. В Минхо просыпались все новые и новые эмоции, чувства, ощущения. В его жизни появились люди, что стали дороже, чем просто друзья. Это была семья: странная, голосистая и многоголосая, невероятная и главное — своя, родная. И покидать ее в очередной раз было ужасно трудно, ужасно страшно. Тем более, с человеком, который никогда не интересовался ребенком, а тут вдруг решил забрать. Наверное, они с мамой развелись, и теперь Минхо ему нужен был, чтобы потребовать алименты. Отец был трезв только первую неделю дома. А потом у них опять случился конфликт, из-за которого Минхо ушел из дома под покровом ночи. Отец вслед кидался оскорблениями, ругательствами, причитал, какой у него неблагодарный сын. А для Минхо слово «отец» потеряло значение еще в детстве. У него никогда не было отца. Ноги сами привели в давно забытое место, ужасающее, приносящее боль в сердце, — в место встречи банды. Его встретили не совсем гостеприимно: тут же узнали, и снова началась пытка. Его избивали множество ног, а Минхо из-за терапии и самоконтроля не мог более им ответить тем же. Он терпел побои, трепел плевки в свою стороны, его окружало множество матерящихся лиц — давно забытых и совершенно новых, более и менее взрослых, разнообразных отбросов общества. А зачинщиком все еще оставался тот самый главарь, который за три года совсем не изменился. Они зажали Минхо у стены, держали всемером, пока главарь прокалывал его кожу иглой и вводил вещество прямо в вену. История повторялась, но с более ужасным исходом событий: Минхо вызвал полицию сам, попросил сделать тест на наркотики и отвести в больницу. — Меня привезли ночью, и несколько часов приводили в чувство и откачивали, — закончил Минхо печально. — А я ведь просто хочу умереть. Умереть от передозировки и уйти тихо, никому не помешав и не доставив неудобств, как когда-то сделала мама, — единственная мечта, самая сильная и отвратительная. Он сдался уже давно, еще в тот момент, когда отец только объявился. У него не было сил и желания бороться более. Никого не было рядом, и вряд ли уже будет. — Минхо… — Джисон смотрит все также горестно. — Мне жаль. Я ничего не знал, правда… — Тут виноват только я, — утверждает Минхо, пока мука постепенно отступает на задний план. — Можно я тебя обниму? Минхо округляет глаза: — И тебе не противно меня касаться после этого? — Ты никогда не был мне противен, — признается Джисон, — и не никогда не будешь. Я приму тебя с твоей болью, с твоими проблемами, радостями, чем захочешь. Я искренне хочу тебя поддержать, но не знаю даже как подступиться. В Минхо — непонятный взрыв эмоций, который комом отзывается в горле, и он поддается секундному порыву: прижимает Джисона к себе слишком крепко, вновь ломает выстроенную стену из недоверия. Стыд и чувство дежавю смешиваются. Такое уже происходило. Джисон совершенно разбитый, тихий, рукокрылые демоны пролазят за шиворот, укрываются, обвивают их обоих, смешивают. Их ломает ужасно, скручивает, и перемалываюся кости и внутренние органы в месиво, психика не может вынести потрясений. Ну не должны дети плакать от столь глубокой печали, не должны носить в себе сколько боли. По рукам течет кровь из размазанных в кашу глазниц, заползает тьма через уши и глаза, убивает. Язык вырван в мучении вместе с трахеей, дышать тяжело и страшно. Мир бледнеет и тускнеет. Страх спускается по спине, цепляясь предательски за каждый позвонок. Они держатся крепко, определенно связаны полностью, скованы цепями болезней, слеплены в единое и многорукое недоразумение и ослеплены. Совершенно глупые до невозможности, изнывающие чувствами сложными, которые не поддаются описанию. Бескрылые падшие ангелы, окутанные демоническим дымом, что светится через засохшие бурые пятна на коже. Почти мертвые. А у Джисона на запястьях ленты и порезы, а на ногах пластыри. Он — самый стихийно-бедственный человек, которого можно отыскать на всей планете. Днем он спокойный и дружелюбный подросток, а ночью вычерчивается крестами, только бы стало легче. Это почти распятие, такое же страшное и ужасное, и помочь ему никто не может. Минхо — все такой же наблюдатель, но он все-таки пытается что-то сделать. Они падают стремительно. Речи застревают в зубах, как гудрон, практически безвкусные, состоящие из нефти, что вытекает из-под век. Минхо приклеивается к Джисону, греется на груди, став меньше в несколько раз, став на мгновение тем самым ребенком из игрушечного домика, с которым никто не хотел общаться. А сейчас хотят, и втираются в доверие, и не предают после. Чудо какое-то, не иначе. Им нужна только поддержка — моральная и физическая, — чтобы не пропасть в яме, вырытой для себя же. Минхо не чувствует агрессию, вообще ничего не чувствует, кроме желания оставить все и сдаться, выпустить демонов на волю, что до сих пор сидят на коротких поводках и накинутых только для вида намордниках. Он ощущает что-то, и тут речь не идет о чем-то возвышенном, а совершенно приземленном, о том, чего хотят все. В полночь Минхо меняется: становится тактильным, извиняется неоднократно и, несомненно, искренне. Из него лезет исповедь, произнесенная сотни раз, и Джисон не пытается этого прервать. Выслушивает снова и снова о ломке, о несросшихся костях, о веществах, о смерти. Слышит изменения, и все перенимает на себя. Переносит горький опыт, словно свой, и тоже раскаивается. Джисон вяжет небесно-голубую ленту на запястье, пытается заговорить, как делал это Феликс. Не выходит. Жженые зажигалкой концы впиваются в кожу. — Прости, — Минхо опаляет Джисона разрядом тока где-то рядом с ключицами, — я не вынесу больше. Они сталкиваются лбами, это похоже на борьбу, каковой и является. Джисон не отталкивает, хотя должен, ведь все давно вышло за рамки негласных правил между ними. «Давай не будем вспоминать об этой ночи больше», — громом раздается в набитых скорбью по ушедшим дням ушах. Но Минхо не может не вспоминать, не может больше оставаться в глупом неведении. Недолюбленный ребенок, выброшенный за край света, хватается за подобного себе. Такого же, кто привлекает внимание, заставляет думать о себе, но на самом деле требует лишь заботы, которой старается не разбрасываться, а поэтому ее не хватает даже на себя. Безумно, абсолютно не уникально, в корне неверно. Замурованные желания вырываются наружу, когда пальцы сплетаются в попытке допустить прошлую ошибку, что была лишь символическим показателем плачевности ситуации. Взгляд приковывается к мелким шрамам, остается чуть дольше обычного на щеках и припухлых губах, и, ведомый мукой, Джисон прикасается к ним робко, боязливо, спугнуть страшно. Сгущается ночь. Занавески трепещут от невесомого ветра, а Джисон — от собственной уязвимости, что почти не формальна. Темная мистика расходуется, пока Минхо истлевает от прикосновений. Джисон покрывает поцелуями шею, щеки, что полыхают нездоровым алым, останавливается лишь на секунду, чтобы взглянуть в глаза и понять правильно реакцию. У Минхо нет сил, чтобы ответить с такое же пылкостью, он сжимает только крепче простынь и откидывает голову назад, прижимается спиной к стене. Невыносимо. — Чего ты хочешь? — честно спрашивает Джисон, нависая сверху. Отросшие пряди перекрывают взор. — Почувствовать, — честно отвечает Минхо, жмурится, — хоть что-нибудь почувствовать. Джисон сидит на коленях между его разведенных ног, оцарапывает бока немного, ведет по коже пальцами тут же невесомо, взрывается красками невероятными, несуществующими. Минхо опять задыхается в этих ласках, практически умирает. За какие грехи ему досталось такое страдание? Джисон касается внутренней стороны бедер, и Минхо понимает — это конец, точно конец. Джисон помогает Минхо снять футболку, видит гематомы на ребрах, что цветут фиолетовыми пятнами, свежие, совершенно свежие порезы на чуть впалом животе. Минхо не пытается закрыться, сдается, закрывает замутненные глаза. — Боже, — вздыхает Джисон, останавливаясь. — Что они с тобой сделали?.. — Убили. Все тайны вскрываются. Расшатанная психика Джисона не выдерживает. Его терзают противоречия. Вот же Минхо, абсолютно точно живой перед ним. Но он не замечал, что лодыжки его полностью покрыты синяками, и кожа на них бурая, потрескавшаяся. Каждая кость выпирает неестественно, и кожа настолько белая, что просвечивает. Красиво и жутко. Джисон видит демонов, они сливаются с Минхо воедино, вырастает множество крыльев, перекрываются. Глазницы затемнены, и из потекших зрачков на него смотрят призраки. А существует ли Минхо? Существовал ли когда-либо вообще? Безнадежная молитва вознеслась к небесам. Он ведь просто все придумал, этого просто не бывает. Но Минхо не может существовать. И даже так Джисон не мог от него отказаться. Живой или мертвый, настоящий или придуманный, вызванный таблетками, галлюцинациями или молитвами Минхо нужен ему. Иллюзия точно нереальная всегда была рядом, но это не было правдой. Через мозг пробиваются как куски арматуры нездоровые суждения, также больно. Сердце разрушается и перестает работать, больше не шумит. Разливается шейная артерия, горло разрывается, вываливаются скопом рыдания, хлещут ручьем. Перебитый позвоночник складывается пополам, и Джисон прижимается к Минхо только сильнее, в попытке удержать от исчезновения. Пожалуйста, не умирай! — но от них отвернулись все боги. Не умирай… Глупо и наивно Джисон давится криками молча, в одиночку, хрипит больше. И ненавидит себя. Его и в рай не пустят — из-за демонов, что всегда бродят рядом, и в ад — такие туда не попадают. Для Минхо лучшей смертью будет только жизнь. Ему бы выступать на сцене, ведь, очевидно, он для нее и рожден. Для того, чтобы сиять, а не быть простой обманкой в объятиях Джисона. Легкие надуваются и лопаются, все безнадежно. Джисон видит демонов, они сливаются с ним воедино, размазывают в кашу алые щеки, языками пробираются в уши и тихо-тихо полуслепо наблюдают…