расскажи всем об утре, когда сгорел август

не смей навещать мои сны!

останься тлеющим воспоминанием

Хенджин смотрит побитым щенком, жалобно, но Феликс непреклонен. Держит крепко и не отпускает ни на секунду, весь дрожит, это практически судорога. В густой тишине даже Феликс не может своровать негативные эмоции, и человек, что течет солнечным светом по венам, совсем не светится. Их положение очень неправильное, не должен Феликс останавливать Хенджина от побега на первый этаж, не должен Феликс просить Хенджина не совершать глупостей, не должен Феликс приглашать Минхо в их палату, только чтобы успокоить Хенджина. Но он это делает. А за окном зеленеет лето, прохожие спешат и суетятся, и под тенями зданий прячутся школьники, ездят автобусы с ярко-желтыми фарами, стучат колесами по рельсам трамваи с рогами. Незнакомые лица заглядывают в окна больницы, рассматривают, как экспонаты в музее современного искусства. Еще два часа назад над городом нависали дождевые тучи, а сейчас небо невероятно чистое, как водная гладь, по нему можно запустить плоский камень. И асфальт нагревается настолько, что готов расплавиться, словно шоколадная конфета во рту, поплыть по улицам, затечь в трещины между тротуарной плиткой. В больнице холодно даже когда температура снаружи почти доходит до ста градусов по фаренгейту. Открывать окно приходится, чтобы согреться. Почему так? Никто не знает. Кроме Феликса, ведь Феликс знает все. И то, что Джисона этой ночью пришлось колоть успокоительными и буквально кормить антипсихотиками. Психотерапевт попытался убедить его, что человек, которого видят другие, просто не может быть мертв или выдуман. Такой же выдуманный психотерапевт продемонстрировал какие-то документы, действуя непрофессионально, потрепал по волосам, взмахнул халатом, словно мантией и принялся писать на бумаге что-то. Джисон только больше убедился в выдуманности всего: детей, врачей, медсестер, историй. Настоящей была только больница, она определенно существовала. Но, может быть, это все только предсмертные галлюцинации? Где-то Джисон читал, что перед смертью человек заново переживает все, что с ним произошло, и из-за этого все кажется настолько нереальным. Скорее всего он умер еще в ночи у подъездной двери после удачной попытки вскрыть вены, но вместо отвратительного прошлого мозг решил подкинуть ему галлюциногенное будущее. Это почти многомировая интерпретация квантовой механики получается, почти можно поверить в интерпретацию Эверетта. Но углубляться в квантовую механику не хочется. И вообще Джисон от слова совсем не знает физику. Он ходит от одного врача к другому долго, почти целый день на это тратит, пока они ему в грубой или не очень форме объясняют, что такое поведение зачастую карается нахождением в одиночной камере под транквилизаторами. Будто Джисона это может напугать. Вскоре приходится смириться и принять их слова, поверить в какой-то степени. Но он никак не может понять, почему мертвый Минхо сейчас находится на кровати Феликса, пока Хенджин первым набрасывается к Джисону на шею. Здесь все не так, все неправильно. — Хенджин хотел идти тебя спасать еще утром, когда ты к завтраку не вернулся, — комментирует Феликс, качая ногами на подоконнике — очень ему не свойственно, — пришлось просить Минхо о помощи. Джисон похлопывает Хенджина по спине, пока тот причитает: — Мало ли, что они с тобой сделали. Хорошо, что все обошлось. — А вы откуда вообще узнали, что со мной произошло что-то? — спрашивает Джисон, ожидая услышать привычное «я же провидец» от Феликса, но в этот раз все оборачивается по-другому. — Твои ночные крики на весь этаж слышны были, — отвечает Феликс без тени укора. — Ты чуть не прибегнул к селфхарму в припадке из-за обострения симптомов дезорганизации психической деятельности. Феликс говорит так заумно. Это можно было перенести на обычный язык: Джисон чуть не исцарапал все руки в припадке самоповреждения из-за обострения симптомов психоза. И уточнить: из-за навязчивых мыслей и галлюциногенного бреда. Становится стыдно, Джисон своими выходками заставил страдать других людей, а не только себя, навязчивыми мыслями ранил близких, а все из-за шизофрении. — Простите, — может только сказать он, чтобы не разрыдаться позорно. — Тебе не за что извиняться, — говорит Минхо. На него оборачиваются Хенджин и Феликс, и Джисон точно убеждается: это не бред. — Психоз был вызван моими словами, я выразился совершенно неправильно. — Давайте закроем эту тему, мне неприятно, — находит в себе силы Джисон, — никто не прав, никто не виноват. Прошлого не вернуть. Хенджин берет Джисона за ладонь и не выпускает ни на мгновение. Минхо опять погружен в чтение, пока Феликс разглядывает что-то в окне, а Хенджин пытается зарисовать все в блокноте, Джисон видит только демонов на страницах, совсем не людей. Ему безумно хочется спать после таблеток, воротит. Если бы он был дома, то залез бы в телефон и начал проверять соцсети или, в крайнем случае, делал уроки, но в этом совершенно нет смысла: их с Феликсом и Хенджином точно оставят на второй год в последнем классе средней школы, пытаться догнать одноклассников бесполезно, четыре месяца пропущены безвозвратно. — Знаете, после выпуска я хочу поступить в художественную школу, — делится тайной Хенджин, — может даже в колледж с таким направлением. В старшую меня, наверное, не примут. Всю жизнь с «удовлетворительно» на «хорошо» еле-еле перекатывался, какой мне ВУЗ? — Жизненно, — поддерживает Джисон, — только вот мне на какое-нибудь гуманитарное, не творческое. Я в математике и физике полный ноль, в технический точно не возьмут. — А с биологией и химией? — спрашивает Минхо. — На медицинский намекаешь? — догадывается Джисон и морщится. — Нет уж, спасибо. Мне лучше держаться подальше от копания в головах других людей, не мое это. — А мне кажется медицина довольно интересной, — не разделяет этих депрессивных настроев Хенджин, — да и химия не такая уж и сложная, меня всегда обществознание угнетало: скучное до невозможности. — Мне оно нравится… — перебивает Минхо. — Каждому свое, — Хенджин пожимает плечами. — На самом деле, мне еще рано что-то решать. Времени много, еще подумать хватит, решить и поменять все по сто раз — тоже. — Я вообще историю люблю, — встревает Феликс, — в ней всегда можно рассматривать ситуации в разных сторон и, смотря на развития событий, оставаться при своем мнении. Набираться опыта от людей, живших давно до тебя, развиваться максимально, затрагивая каждую сферу жизни, каждую науку, каждую страну, каждого человека и всего человечества в целом. История богата на выдающихся личностей, правителей и обычных обывателей, это настолько захватывает дух: находить все больше информации по интересующему вопросу, и только потом создавать полноценную картину. — Подписываюсь под каждым словом, — соглашается Минхо. — Зачем нужны любые направления жизни, если есть история и обществознание, которые давным-давно все разобрали по полочкам? — Понятно все, вам просто нужно идти на что-то с социально-гуманитарным уклоном, — подытоживает Хенджин. — Вообще, в детстве я хотел нигде не учиться, и сейчас мое желание никуда не пропало, — смеется Феликс, — поэтому ты не прав. Я собираюсь искать себя после школы, работать, может быть, там, где не нужно образование. — Ты подумал, кто тебя обеспечивать будет? — встревает Джисон. — Родители, конечно, — без колебания отвечает Феликс. И все вспоминают: точно, у Феликса единственного в семье все настолько хорошо, что и придраться не к чему. Они редко поднимают эту тему, потому что неизбежно она становится триггером для кого-либо. — Прикольно тебе, — вздыхает Минхо, — мне никто помогать не будет, разве что несколько лет будет приходить пособие по потере кормильца, но на нем далеко не уедешь. — Мне даже государство помогать не будет, — грустно говорит Джисон, теребя одеяло. — Жизненно, — кивает Хенджин, — так может нам после выпуска снять квартиру на четверых и съехаться? Денег меньше потребуется, да и заморочек меньше. Я имею в виду, когда мы уже совершеннолетними будем, меня раньше родители не отпустят. — Еще несколько месяцев, — поникает Минхо. Ему в аду, устроенном отцом, сидеть совсем не сладко. Уехать, сбежать хочется до безумия. — Я не собираюсь от родителей уезжать как минимум до двадцати, — Феликс спрыгивает с подоконника, беспричинно подходит к Хенджину и начинает перебирать его волосы и заплетать косички. Для них такое поведение — норма. — Джисон? — косится Минхо с умершей надеждой. — Еще не знаю, я ничего не знаю, — качает головой Джисон, с Минхо его заболевание может обостриться, а поэтому, так как до выписки еще далеко, нужно посмотреть и подождать за течением болезни. — Может тебе куда-нибудь переехать, раз уж такая ситуация? — В интернат? — невесело усмехается Минхо. — Так мне почти восемнадцать, уже не возьмут, а в психушке вечно жить — совсем не вариант. — В общежитие при колледже, — утверждает Хенджин. — Поподготавливайся полгода, поступи в училище на тот же юридический факультет. Ты умный, ты точно сможешь. — Я деградирую тут уже второй год без учебы, о каком училище идет речь? — упирается Минхо, совершенно в себя не верит. — В тебе есть задатки к этому, к обучению. Тебе достаточно приложить минимальные усилия, чтобы стать востребованным специалистом, — прерывает все Феликс. А Феликсу не верить не принято. — Потом, когда начнешь работать и копить деньги, и мы уже с Джисоном повзрослеем и сможем переехать в съемную квартиру все вместе, — заканчивает Хенджин, — Мы будем школу заканчивать, ты — училище, и все мы будем работать параллельно. Не так уж и плохо будут у нас идти дела. — Но только на словах, — волнуется Джисон, — как получится в реальности — не известно. Она же переменчивая, как настроение Хенджина, что случится через секунду — предугадать невозможно. — Во-первых, для предсказаний у вас есть я, — снова прерывает Феликс. — Во-вторых, у Хенджина с переменами в настроении все не так плохо, как месяц назад. Он теперь может контролировать себя почти всегда, сегодняшнее утро не в счет, это был единичный случай. И в третьих, до выпуска еще надо доковылять, а то дела с каждым днем у нас идут все хуже, и от выхода в реальность мы все дальше. Все это понимают, и все только хотят оттянуть его, выпуск, еще дальше. Хочется навсегда остаться тут, в клинике, и не слышать ни о какой реальности, такой пугающей и страшной. Феликс укрепляет косички Хенджина цветными резинками и подает зеркало. Получились дракончики, и выглядят они намного лучше, чем заплетенные три недели назад. Феликс заботиться о выпуске не хочет, ему пока что главное улучшить свое состояние и хоть немного избавиться от переизбытка магии внутри, не видеть больше тени и демонов. Пока что получается, потому что они все сидят по углам и влеплены в стены. Когда появятся снова — неизвестно. Наверное, когда действие таблеток пропадет. — Меня рубит ужасно, — признается Джисон, — спать после нейролептиков почему-то хочется. — Это же были антипсихотики… — недоумевает Хенджин, который основывается на словах Феликса. — Нейролептики и антипсихотики — это одно и то же, — Минхо в этой теме хорошо разбирается. — Нейролептики — это это антипсихотические вещества, которые используются для того, чтобы прервать психопродуктивную симптоматику, устранить бредовые идеи. Другое их название — антипсихотики, из ранее употреблявшихся — нейроплегики, антишизофрениические средства, большие транквилизаторы, атарактики. — Хорошо сказано, как по Википедии, — удивляется Джисон. — А то! Ты думаешь, я просто так книги читаю, совсем не понимая о чем они? Конечно, всякую информацию приходится переваривать, даже не совсем интересную. Это в любом случае саморазвитие, — почти не хвастается Минхо. — Да и не забывай, что я провел в клинике почти полные три года, многое видел и многое знаю, наблюдать люблю, а поэтому и анализирую все, и в жизни применяю. — Это круто, — Джисон пытается выразить восхищение, но ничего не выходит: его конкретно вырубает, — я пойду лучше в нашу палату, иначе тут, с вами, уснуть не удастся. — Тебя проводить? — предлагает Хенджин на полном серьезе. — Тут соседняя дверь, — немного насмешливо отвечает Джисон, прежде чем встать. — Разбудите меня завтра утром, пожалуйста. — Хорошо, — раздается вразнобой, и дверь за Джисоном закрывается. Ближе к утру Джисону снится лес. Под ногами ковер из свежей травы, даже видны прозрачные капли росы, солнце почти не пробивается через густоту массивных деревьев. Над Джисоном нависают ветви и тишина. Он поднимается и отряхивает себя от налипших сухих листьев. Осматривается: совершенно незнакомое место, от него веет почему-то детством. Чужим. Сзади раздается хруст, и Джисон разворачивается в страхе, но никого там нет. Только тропинка, едва поросшая молодой, примятой следами различных животных, травой, ее очерчивают корни, проступающие явно. Джисон оборачивается еще раз, но другого выхода из этого места нет, поэтому начинает шагать по тропинке, обхватив себя за плечи. Здесь немного прохладно. Через несколько минут Джисон замечает, что дорожка начинает расширяться, а впереди доносится несильный шум. Смотрит назад — зловещая темнота, а впереди немного проглядывает свет. Зачем он здесь? Непонятно. Почему именно этот лес — также неизвестно. Он поворачивает обратно, но путь продолжать уже не хочется. Замечает впереди в глубине деревьев два светящихся желтых глаза. И они довольно большие. Это наверняка хищник. Но Джисона парализует от страха. Ноги подкашиваются, а в глазах темнеет. Остается только слушать — опасность близко. Пытаться прятаться бесполезно. Но глаза исчезают также внезапно, как и появились. Невероятно странно. Приходится идти дальше, назад пути нет. Чем больше проходит времени — тем реже становился лес. Из черных густых зарослей он преображается в рощицу, которую освещает яркое солнце. И через несколько минут выбирается на поляну. В середине ее стоит дом — старый, немного обшарпанный, деревянный, одноэтажный, с немногочисленными, но большими окнами. Внутри горит блеклый серый свет, который выглядит как прямое олицетворение последней надежды в цвете кровавого заката. — Джисон, мы наконец-то нашли тебя! — слышится знакомый голос, а затем появляются прямо перед ним Хенджин, потом Минхо и Феликс. Какие-то неправильные, склеенные. Феликс в розовом огромном свитере, что закрывает пальцы, Хенджин с венцом из острых, колючих алых роз на волосах, заплетенных в косички, и Минхо, улыбающийся привычно по-кошачьи, выглядят по-безумному нормально. — Где ты был? — Хенджин в два шага оказывается рядом. — В лесу… — получается вопросительно. Как будто они сами не видели. Но потом взгляд цепляется за какое-то движение, что доносится со стороны дома, скрипят старые двери и на крыльце оказывается женщина лет сорока. У нее спина настолько прямая, как будто палка вставлена вместо позвоночника, и походка легкая, как у птицы. Излучается аура уверенности. На ней белое платье, что похоже на свадебное, хотя фаты нет. И не больно ей идти по холодной земле босиком? Хенджин меняется, становится озадаченным: — Мама?.. Но женщина не реагирует, продолжает идти молча на них, и становятся видны черты ее лица: совсем не похожа она на Хенджина. Лицо ее имеет v-образную форму, глаза ястребиные, прямые и тонкие губы, ярко выраженные скулы и впалые щеки. В общем, все оно очень резкое, Хенджин же совсем не такой. Он весь очень плавный, как внешностью, так и характером, и вовсе не такой самоуверенный. — Это точно она? — Минхо наблюдает со стороны. А Феликс как будто вообще никого не слышит и не видит, он заворожен домом, его тянет туда неведомой силой, но пошевелиться не получается: затуманенный взгляд не хочет даже сфокусироваться. — Да, — Хенджин напряжен, — точно она. И с этими словами женщина резко растворяется в воздухе, будто и не было ее вовсе. Всего пара шагов оставалась, чтобы пройти насквозь Хенджина и Джисона. Но никто не успевает даже отреагировать. С ее исчезновением наступает резкая темнота, как будто освещение напрочь выключили, и только луна и звезды с неба непреклонны перед шутками леса. — Что это там? — Феликс кивает на окно дома, приходится снова перевести взгляд. Начинается какое-то мракобесие в самом прямом смысле. Вокруг бродят тени, невидимые они пролетают через тела, вызывая мурашки по телу. Очень и очень неприятно. Они начинают свой бал, без музыки и зала, им достаточно поляны перед загадочным домом. Жутко пляшут под носом, их нельзя коснутся, проходят мимо, почти слышны их возгласы счастливые и хихиканье зловещее. — Что за чертовщина? — вскрикивает Минхо, отшатываясь на несколько шагов от дома. Им с Хенджином, не провидцам, видеть такое совсем непривычно. Для Феликса и Джисона так предстает каждый день мир. — Я же говорил, что многие из тех вещей, которые ощущают провидцы, обычным людям знать не нужно, — вмешивается Джисон. — Да при чем тут это? — Минхо начинает раздражаться. — Там, в окне, труп. И правда, в самом ближнем окне виднеется силуэт повешенного. Он затемнен, хотя должен быть в хорошем освещении из-за света из дома. Но это совсем не так, тут все неправильно. — Ты думаешь, это моя мама сделала? — в ступоре говорит Хенджин. Никогда он не ожидал такого от нее, никогда не позволила бы они себе не помочь человеку, а только довести до суицида. Но только если это не ее сын. — Нет, это полнейший бред, — встревает Джисон. — Тут что-то не так. Веревка начинает раскачиваться. Темная макушка постепенно поворачивается с телом, будто на конвейере, или на вешалке одежда. Феликс подходит медленно ближе, уводя за собой остальных, совсем не слыша предупреждений об опасности и криков, чтобы он отошел обратно, и сталкивается лицом к лицу с Джисоном. Два Джисона отличаются только по цветам: хотя оба лица имеют нездоровый оттенок кожи, одного только выделяют трупные пятна и текущая из уголка губ пена, шея абсолютно сломана. Разодранная в клочья одежда висит мешком, он точно мертв. И, казалось бы, мертвые не разговаривают, но Джисон внезапно улыбается с деснами, и на клыках его видна кровь, поднимает костлявую руку в ошметках плоти, указывает отвратительным пальцем на настоящую свою копию и говорит голосом самого дьявола: — Ты следующий. Все окна разлетаются на сотни осколков. Джисон настоящий не успевает закрыться и слепнет от света. На детей сыпятся стекла, ранят, но не смертельно. Они кричат, но не убегают, а у Джисона мир снова меркнет. Он пытается проморгаться и вернуть способность видеть, но ресницы намертво склеиваются. С трудом удается открыть только правый глаз, но ноги не держат, и Джисон падает, так и не поняв, что в левом прочно застрял кусочек стекла, попав точно в зрачок, и достать его не представится возможным. Феликс прикладывается к дому, устрашающему, трогает косяк, водит по следам присутствия женщины и мальчика руками, что подозрительно быстро обрели собственное сознание, выискивает следы магии на каждом сантиметре. Хенджин роется в глубоких карманах, залазит в каждую щель одежд, тоже ищет, но что-то свое. Минхо садится рядом с Джисоном, испуганный до невозможности, шарит взглядом по телу. Джисон же не может удержаться и не коснуться травмированного глаза. Веко становится пятнистым и истекает волшебством. Зрение совершенно точно навсегда утеряно. Кричит, когда становится уже поздно, резкие ощущения проявляются не сразу, стекают вместе с радужкой по шее и кофте на ладони. — Больно, — стонет в ворот футболки Минхо. — Потерпи еще немного, скоро подействуют таблетки. На глаз накладывают бинты — их Хенджин искал так долго, — укрепляют пластырями разноцветными, как бы насмешливыми над горем. Все это было найдено у Феликса и украдено Хенджином в личных целях, вот они и пригодились. Боль стихает, остается только покалывание, Джисон не хочет задумываться, откуда у Минхо таблетки, которые могут помочь унять ощущения от столь серьезного ранения. Они помогают друг другу подняться. У Минхо самого рассечена бровь, но это лишь царапина, волноваться не о чем, Хенджиновы розы шипами втыкаются в лоб, и только Феликс совсем целый, но все еще склеенный. — Нам нужно войти внутрь, — утверждает Феликс, принюхиваясь. — Там точно что-то есть. — Труп висельника, например? — раздраженно выпаливает Минхо. — Именно, — кивает Феликс. Он явно не замечает всего, что происходит вокруг, его ничего и не заботит. — Нам нужно спасти его. — Феликс… — пытается остановить Хенджин, но Феликс ускользает из пальцев, словно призрак, и скрывается в темноте дома. Приходится пойти за ним. От темноты все очертания размываются, тут не работают лампочки и только лестница обветшалая и совсем не надежная ведет наверх. Они идут долго — ноги успевают заныть, хотя в домике всего один этаж, но образ Феликса только скрывается и убегает неведомо куда, пока не выходит на широкую площадку, прямо в логово подростка. В небольшой комнате ощутимо светлее, чем на улице или на лестницу — окно выходит на теневую часть дома, поэтому свет через него почти не проникает. На стенах различные и в основном старые и потрепанные жизнью плакаты, вбитые гвоздями; шкаф украшен самыми разнообразными наклейками; в углу стоит гитара, покрытая переводными татуировками, попавшимися в обертке от жвачки еще в далеком 2010-м. Дверь в комнате самая обычная, в замочной скважине — ключ, но если его провернуть — все атмосфера развеется, как по щелчку пальцев, поэтому они входили через лаз в полу. Рядом кровать, явно повидавшая немало на своем веку и не заправленная пледом, потому что его кто-то стащил, и рабочий стол со стопками тетрадей и учебников. Среди полок шкафа, на которых расставлены книги и древние диски с фильмами и музыкой — хотя DVD плеера, который подключался бы сплетением проводов к проигрывателя, к ним не наблюдается, как и телевизора или ноутбука, — он можно найти еще пару тетрадей. Они довольно потрепанные, некоторые исполосаны канцелярским ножом, а затем бережно заклеены скотчем с картинкой, другие имеют на обложке рисунки цветными маркерами. Все они исписаны от корки до корки, заголовки обведены текстовыделителями. Где-то почерк мелкий и аккуратных, на других страничках — крупный и ленивый. И это место можно было бы назвать уютным, если бы не одно но: прямо посреди комнаты к люстре привязана петля, а под ней стоит табуретка, на которой лежит кусок мыла и записка на английском: «Лезь, тебе пора». — Пора… — повторяет Феликс, — может, действительно пора? Оборачивается на остальных, стеклянно ища поддержки, но Хенджин и так пытается помешать ему влезть в петлю и хватается за одежду: — Ты же обещал жить, Феликс! Ты клялся! Я не хочу, чтобы ты умирал! — А кто знает, может это и не ты сейчас совсем, и тогда был не ты? Задумайся, все настолько скоротечно, что не понятно, где правда, а где вымысел, где жить, а где смерть. Если есть шанс, то не воспользоваться им — грех. — Хватит говорить чушь! — Минхо отталкивает Феликса, и он падает на пол, рассеянно глядя перед собой. Минхо дергает за веревку с такой силой, что люстра падает и сбивает табуретку, бьется на три части., наступает кромешная темнота. А из дыры в потолке выползают в огромном количестве гигантские пауки, пикируют на паутинах, тут же сплетают огромную сеть, что светится. Противные лапки копошатся за шиворотом и под ногами. Хенджин забивается в угол, а Феликс впадает в ступор. Джисон пятится к двери, и отскакивает обратно, когда плотно закрытую ее выбивает человек, в котором можно узнать Минхо. Клон наполнен агрессией. Медленными шагами наступает на настоящих Минхо, Хенджина и Джисона, проходя мимо Феликса, заставляет попятиться, а затем, когда они упираются втроем в подоконник, спихивает безжалостно в открытое окно и исчезает. Феликс поднимается с пола после этого, и пауки заползают обратно под потолок, больше не бушуют. Подходит к окну, встает в полный рост и смотрит вниз. Только густой туман. Передвигает ноги к пропасти так, что носки ярко-оранжевых кроссовок уже находятся не в комнате, да так, чтоб все, кого нет, точно увидели. Взгляд цепляется за осколки в полете, к ним скоро должна прилипнуть кожа. Обдувает радостный ветер, теребит светлые волосы, напевает любимый мотив, сопровождает в последний путь. Феликс делает шаг вперед, в несуществующее будущее. С многоэтажки лететь слишком долго: всю жизнь прожить можно. Все органы переворачиваются, но они почему-то не умирают. А все потому, что должны еще увидеть зрелище, которое подготовила судьба специально, тщательно. На асфальте лежат четыре трупа. В одном можно узнать Джисона по вскрытым венам, вокруг лезвия, озера крови, скальпели и капельницы. Все, чем он пользовался при жизни. На запястьях ленты и порезы, а на ногах пластыри. Он был самым стихийно-бедственным человеком, которого можно отыскать на всей планете. Днем — спокойным и дружелюбным подростком, а ночью вычертился крестами, только бы стало легче. Не помогло. Это почти распятие, такое же страшное и ужасное, и никто его не спас. Его тело лежит перед подъездной дверью на бетонных ступенях, а на телефоне набран номер «скорой помощи». Только вот он не успел нажать «вызов». Ему не наложили шрамы, и не сшили. Так он навсегда остался подростком. каким всегда хотел стать — мертвым. В могиле будет сыро и темно — очень похоже на квартиру, где проводил первые годы жизни. Уютно. По-домашнему. Рядом — Минхо, у него изо рта вытекает пена, все из-за веществ, в сгиб локтя вколоты несколько игл, которые беспрерывно вкачивали наркотик. На ребрах — гематомы, что цветут фиолетовыми пятнами, свежие, совершенно свежие порезы на чуть впалом животе. И затуманенные, неживые глаза. Передозировка — посмертно выставленный диагноз. Его убили в подворотне бывшие друзья ради забавы, избивали множество ног, а Минхо из-за терпения и самоконтроля не мог более ответить тем же. Терпел побои, плевки в свою сторону, его окружало множество матерящихся лиц — разнообразных отбросов общества. Полиция не приехала. Тут же Хенджин, крошечный, и не из-за возраста, а потому что ничего не ел, разучился. Его погубила анорексия, желание подходить под стандарты общества и модельного бизнеса родителей. Спустя четыре года мучений болезнь наконец взяла верх. Сжавшийся желудок не болел больше от голода — в последние дни даже вода в него не поступала, почки медленно разлагались, как и мозг. Все померло раньше Хенджина, тут он впервые оказался лучшим. И Феликс с неестественно торчащими костями и вывернутыми на асфальт кишками. Спрыгнул с крыши заброшенной школы, захотел стать птицей, а стал трупом. Его череп раздроблен, можно узнать только по осветленным волосам, что слишком быстро и ярко побурели. Из карманов при падении выпал бисер, раскатился бусинами по миру. Больше Феликс не кажется прекрасным, словно скульптурное изваяние известных мастеров прошлого. Мертвый, земной, глупый. Остались на нем ярко-рыжие кроссовки, — символ смерти от собственных рук. А вокруг — дети, четверо. Совсем маленькие, они держатся за родительскую одежду, взрослые закрывают им обзор, причитая «не смотри, милый, не смотри!» У одного — пухлощекого и низенького, с челкой, что закрывает совиные глаза, — отец запрещает восхищаться храбростью этих подростков. У двух других — щуплого, высокого и кукольно-миниатюрного — и мама, и папа стоят по обе стороны от трагедии. Четвертый же — спокойный, хрупкий, чуть постарше, совершенно одинокий. Ему никто не запрещает смотреть, как трупы вывозят на скорой, самому не хочется. В повседневной жизни он иногда и похуже вещи видит. Настоящие Хенджин, Минхо, Джисон и Феликс, что летят на огромной скорости с многоэтажки закрываются глаза перед неизбежным ударом о землю. Сейчас на асфальте появятся еще сколько же трупов, размазанных в лепешку. Но вот проходит секунда, другая, десятки, а удара не происходит. Они открывают глаза одновременно, и обнаруживают себя в полной целости на траве и снова перед домом. Только вот у Джисона левый глаз так и не вырос обратно, все еще покалывается стеклышком. Переглядываются опасливо, все и все на месте, но что-то не так. Такое ощущение, что за ними наблюдают. Переводят взгляд на дом, в то самое окно… На веревке опять висит труп, только на этот раз женский, с фарфоровыми голыми плечами, которые подрагивают совсем немного, со впалыми щеками и испуганным взглядом. И ладони у нее наверняка еще теплые. Прямо как в детстве. — Минхо?.. — настороженно зовет Джисон, и понимает — это она, точно она. Феликс находит в себе силы встать и помогает остальным. Под лучами кровавого рассвета четверо подростков смотрят, как у повешенной женщины тянутся сухожилия и трясутся конечности, словно в лихорадке. Красивое зрелище. — Мы туда не пойдем, — твердо решает Минхо, — хватит ужасов на сегодня. Веревка рвется. С глухим стуком труп падает на деревянный пол. Неприятно. А затем поднимается на руках, сломанных в нескольких местах, Поворачивает голову на сто восемьдесят градусов, и язык ее свисает набок. Абсолютно жутко. Никто не может пошевелиться, пока женщина не выпрыгивает из дома на четырех конечностях, и не начинает бежать на детей, словно одержимая чем-то или кем-то. Их крик слышен на весь лес. Темные ветки хлещут по щекам, ударяют по рукам, они спотыкаются о корни деревьев, визжат, вопят и воют. Мышление в такие моменты совершенно отключается. Главное бежать, бежать, бежать и не оглядываться. — Сюда! — внезапно кричит Феликс. — Мне кажется, я знаю эту дорогу! Никто не спрашивает откуда. Главное бежать, бежать куда угодно и не оглядываться. Джисон запинается, и ударяется обо что-то больным глазом, Минхо приходится подхватывать его и тащить за собой: они и так отстают от шустрого Феликса и длинноногого Хенджина. Бежать приходится недолго: вскоре слышится журчание воды, а значит отсюда есть выход! Перед ними разливается река, отражает лучи рассвета собой, журчит и перекатывается несмелыми волнами. Они, уставшие и запыхавшиеся, наконец могут отдышаться: за ними больше нет погони. Так говорит Феликс, а кто они такие, чтобы не верить Феликсу? Минхо выдавливает из себя улыбку ради Джисона, пока Хенджин и Феликс не видят, целует травмированный глаз, и шепчет: — Все будет хорошо, мы выберемся. — Не сомневаюсь, — кивает Джисон и разражается смехом: — У тебя такой вид, ты совсем не похож на примерного взрослого человека. У Минхо на волосах растет мох, застревают еловые иголки, в карманы набиваются шишки, и еще многие, многие другие подарки леса. Джисон собирает мелкие листочки с его одежды и замечательно смеется. Минхо готов был пройти весь ад только ради этого момента, только ради этой секунды пожертвовать несколько раз жизнью и отдать душу. — Так ты такой же, — дурачится, задевая едва его плечи. — Но по-своему другой. Именно так. Хенджин ходит за Феликсом хвостиком, пока тот убегает вместе с течением реки в мысли, смотрит снова побитым щенком, и ничегошеньки не понимает. — Что ты не понимаешь, Хенджин? — Ничего, — отвечает очевидно Хенджин, — почему у нас все не может быть, как у обычных людей? — Потому что мы особенные, — истина, — наделенные волшебных даром дети, которым не свойственно «просто обитать». Я уже миллионы раз говорил о нашей особенности, можно просто принять это на веру, но если ты так хочешь, то могу поделиться магией. Хенджин недавно уяснил, что это значит, а поэтому соглашается без промедления. Солнце сжигает их бессмысленными легкими беспорядочными чмоканьями. Ими покрывается все: лбы, носы, губы, уши. И все загорается в летнем раннем рассвете. — Эффективный способ избавиться от тревоги, правда? — дразнится Феликс. — Да, эффектный, — поправляет Хенджин. Невероятно очаровательно. Они сходятся обратно только когда руки замерзают, и их приходится убирать в карманы, а так целоваться неудобно. Минхо и Джисон склеены ладонями, пусть и холодно, но их ничего не разлучит. Хенджин и Феликс — взглядами, украдочными, по-детски смешными, задорными. Проходят вдоль реки, ища выход из бесконечного леса, пинают камешки, чтобы развлечься, практически не разговаривают, а находят мальчика. Он сидит перед водной гладью на брошенном велосипеде, худой подросток с растрепанными волосами и взрослым взглядом. И, почему-то, оказывается похож на маленького зашуганного лисенка. Взрослые лисы такими не бывают, они не будут ничего не делать, ожидая, пока им помогут, а станут вариться в своей печали, не предпринимая попыток выбраться. В карманах мальчика шуршат разномастные фантики, но даже они не могут унять великой печали. На шею его повешен камень, чтобы после утопления точно не всплыть. Он рассуждает вслух о смысле жизни, пока не замечает компанию, что не может пройти мимо, потому что Хенджин ноет: — Давайте поможем, давайте ему поможем! А Феликс не возражает, но и не подходит, только дальше ноги его уводят от берега. Он садится на огромный камень, поросший водорослями, и наблюдает. — Привет, — начинает Хенджин, — что стряслось? Мальчик не отвечает. — Знаешь, на твоем месте я не стал бы решать какую-либо проблему так радикально. Любая жизнь бесценна, ее беречь надо, а совсем не топить в реке, сильные духом люди никогда не пойдут на самоубийство. Только слабые способны совершить с собой такое. — Точно-точно, — подыгрывает Джисон, — представь, как будут волноваться твои друзья, родители, если тебя не станет, это же настоящая трагедия — потерять ребенка. Если бы я был твоим братом, то очень расстроился о твоем уходе. — Да, — поддакивает Минхо, — и утопление — не самый удачный способ покончить с собой. Ему тут же прилетает с локтя от Джисона: — Он имел в виду, что любой метод покончить с собой — ужасен и не стоит апробации, лучше уж жить как-нибудь, чем не существовать никак. Хенджин замечает отсутствие Феликса и, видя, что друзья справляются вполне успешно, идет к огромному камню, на котором сидит маленький Феликс. Вид у него задумчивый, он больше не находится в прострации, а просто блюдет за всем, анализирует и делает выводы. Именно такой у него вид. Странный. Хенджин подсаживается рядом и теребит Феликса по волосам, согревает озябшие пальцы, совершенно безмолвно. Они и так друг друга понимают. Хенджин перебирает кольца, засматривается на миниатюрные ладошки, чуть вздернутый нос, и не успевает спросить, почему вызвана такая реакция, как слышит всплеск воды. Мальчик показал Минхо и Джисону истинное лицо: перекрытое шрамами вдоль и поперек, с выколотыми глазами и вырванным языком. Стало понятно, почему он не разговаривал, и Джисон с Минхо уже хотели убежать от этой чертовщины, когда мальчик схватил их за одежду и с невероятной силой затащил в реку вслед за собой. Камень тянул на дно. Барахтаться не получалось. Повязка на глазу промокла, заставив безмолвно закричать от боли и наглотаться только больше воды. Джисон оказался ослеплен. В легкие попала вода, и все было кончено. Он просыпается близко к завтраку, практически задохнувшийся, один в палате. Удивляется, что Минхо так и не вернулся ночью, и его никто не разбудил, а поэтому первым делом идет в десятую палату, чтобы проверить, как там его друзья. В коридорах непривычно пусто, лишь желтым горят лампы. В такое время обычно все начинают просыпаться и ходить в уборную или друг к другу. Странно, может он время перепутал?.. Джисон стучится и открывает дверь в десятую… Лучше бы он этого не делал, только для своего душевного здоровья. Уравновешенный и спокойный Феликс в полном умиротворении сидит рядом со спящим Хенджином и гладит по волосам, перебирает, кольца путаются и цепляются за мысли, вокруг них витают светлячки, тычутся в лица, сотканные из одуванчиков. А рядом, на соседней кровати, Минхо умирает от нехватки кислорода, и Феликс не будет ему помогать. Замирает в дверях испуганный Джисон, когда Феликс оборачивается и меняется до неузнаваемости: серебряными невидящими глазами прожигает насквозь, волосы его белые, как у Смерти, спадают на лоб, закрывают заостренные уши, такие же брови. На нем множество амулетов, талисманов, мешочков с травами, безделушек ведьминских, в карманах — склянки с настойками, на щеках пинхольные веснушки соединены в созвездия лезвием, кроваво. Только ресницы его с рыжиной показывают, что он заинтересован незваным гостем. Вокруг разбросаны искусственные цветы, и Феликс такой же искусственный устраивает молчаливые похороны. По кровати вышагивает черный ворон, собирая опавшие лепестки, готовится к обряду. Но законы ведьминские не позволяют убивать простых людей, поэтому Феликс обходит их умело, явно не в первый раз. Напевает траурную колыбельную, заливает слух вязкой жуткой песней, похожей на завывание ветра в горах. И опять на нем ярко-рыжие кроссовки со шнурками, обвязанными вокруг белеющих голеней. — Шшш… — тянет Феликс, — скоро придет и твоя очередь. Джисон просыпается по-настоящему. Его будит обеспокоенный Минхо, и, пока Джисон отчаянно пытается понять, не впал ли он снова в эту петлю, и вскоре убеждается, что нет. Все слишком нормально: из коридора доносится шум, у Минхо нет более в изгибе локтя игл и мха, не видно страданий. Вот только на левом глазу ресницы намертво склеены, и чувствуется осколок стекла в зрачке, и стекает радужкой по шее и кофте на чистую постель. — Больно? — спрашивает Минхо, рассматривая ранение. — Нет, пока что действуют таблетки, — Джисон касается травмированного глаза. — Тебе тоже снилось это? — Да, — признается Минхо, — мы все чуть не умерли. Вот только уверен ли ты, что это было сном?.. Нет, определенно нет, слишком много факторов против, и пятнистое веко тому прямое подтверждение. За завтраком встречают они Хенджина и Феликса, и сразу становится понятно: кто-то тоже разделил с ними кошмар. — Странно, — хмыкает Феликс после их рассказа, — мне ничего такого не снилось. Значит, это не было пророчеством, ну и хорошо. После завтрака Джисон идет в очередной раз к медику — хотя там следовало уже поселиться, — ему накладывают чистейшие бинты и укрепляют несуществующий уже глаз. Говорят, что вряд ли удастся восстановить зрение, и останется глубокий шрам. У Джисона нет сил и эмоций, чтобы порасстраиваться: свое уже выдал в ночи. А поэтому он уходит в палату, даже не понимая, наверное из-за сильнейшего обезболивающего, что эта рана не пройдет точно всю жизнь и навсегда останется напоминанием о чудном сне.