расскажи всем об утре, когда сгорел август

жизнь в твоих проклятых руках, обойдись с нею грубо, грешно. стреляй в обнаженное сердце и трахею сломай небрежно.

После этого инцидента все становится как будто мрачнее: Феликс закрывается в себе совсем, пытается ни с кем не разговаривать, так же молчаливо иногда помогает — подать, принести, перетасовать карты, просто побыть рядом, это у него получается с легкостью. Хенджин же наоборот только чаще достается всех с любвеобильностью, жаждет внимания, совершенно ему не хватает заботы и поддержки, практически весь его эмоциональный фон зависел от Феликса, а сейчас, когда тот стал призраком, все снова сломалось. Минхо воротит от любых запахов, вкусов, последствия наркотиков угнетают, все приходится делать через силу, переступая через себя каждый день. Джисон… шизофрения больше не доставляет сильных неудобств, а поэтому лечение идет полным ходом. Однако, насколько бы они ни были разбросаны по разные стороны болезней, ни собраны в единую кучу блистеров от таблеток, каждый вечер неизбежно разбредались по палатам и общались обособленно, по двое. Умирал медленно последний день июня, заканчивался, а дети так ни разу и не побывали на улице. Только иногда удавалось украдкой подышать воздухом наружности: когда проветривали по расписанию комнаты, еще реальностью пахли новички, но с ними жители девятой и десятой ни разу не пересекались. Феликс сидит, подогнув под себя ноги, и подставив довольную мордашку под бережливые ладони Хенджина. На стене висят за ним часы, и дети иногда украдкой поглядывают на них, хотя необходимость и привычка следить за временем давно атрофировалось: были законы у прошлых выпусков, связанные даже с извращенным восприятием течения хронологии, тоже как-то сплетающиеся с умением провидцев перемещаться во времени во снах, и другими разными-разными магическими способностями нездоровых детей. Иногда казалось, что часы сломались и стрелки не движутся, но так становилось только интереснее, а потом, когда стрелки снова падали на едва выпуклые и покрытые светящимся лаком цифры, можно было спокойно выдохнуть и продолжить заниматься своими делами, не обращая внимание на искривление в пространстве, в которое только что все провалилось. — Наноси уже, — просит Феликс. В последнее время пристрастился он к уходу за кожей, потому что каждый раз видел, как Хенджин пользуется бесконечными масками, маслами и кремами, что невыносимо хотелось попробовать все на себе. Да и с подачей и подходом Хенджина к этому не увлечься было бы практически преступлением. У них практически каждый день комната превращается в салон красоты на дому: по кроватям разбросана косметика, зеркала в различных оправах, расчески с треснувшими зубцами, заколки цветочные и резинки для волос цветные. Все, как не бывает ни у кого. Кончиком пальца Хенджин выкладывает небольшой мазочек совершенно нового — раньше он даже был в упаковке — крема на ладонь, и кажется им, что в комнате витает запах болотных трав, сгоревшего августа, лесных пожаров в конце лета: — Твоя аура пахнет также, — комментирует Хенджин и затем втирает крем в Феликсовы щеки. — У тебя кожа чувствительная, это кокосовое масло должно помочь от раздражений. Но сам Феликс остается совсем спокойным в последние дни, за них двоих чувствительным становится Хенджин. Аккуратно, маленькими шажками, возвращается он в состояние, в котором пробыл весь апрель и май, отрицает результаты психотерапии. Феликс широко распахивает глаза в какой-то момент, взмахивает длинными ресницами: — Так забавно, — объясняется, — мы все пытаемся спасти кого-то, сделать как лучше, а в итоге только сами откатываемся назад. На Хенджина смотрит совсем не тот Феликс. которого он видел три дня назад во сне, но невероятно похожий. Там Феликса было два, и отличались они только по цвету волос: у одного темные, отливающие синевой и блесками, траурные, у другого — светлые, испорченные, торчащие в разные стороны, потому что ни одна расческа не берет их. Феликс, сидящий напротив, как будто соединяет в себе обоих. Если разделить его пополам, то одна сторона станет практически призрачной и замерцает полностью звездами, а вторая — взорвется красками и фонариками-глазами, покроется цветочными полями. А затем все исчезнет: попросту перегорит, не выдержит напряжения. — Ты светишься, но очень искаженно, — заключает Хенджин, — испепеляешься. — Исчезаю. Феликс придвигается еще ближе, и вглядывается в лицо Хенджина. Случайная искра приведет к полнейшей катастрофе, поэтому они сыпяться ими сами. Помада смазывается и оказывается на лице, и зачем крема наносили? Хенджин придавливает Феликса к постели, пока он хохочет, прикрывшись ладонью: — Смешно тебе? — щекотит по ребрам и сам же смеется до невозможности звонко. — Очень, — Феликс хочет оттолкнуть его за плечи, но не находит сил и только аккуратно обнимает за шею, — все так абсурдно, что даже замечательно. — Не объясняют этого более твои ведьминские законы? — Нет, — с удивлением понимает Феликс, действительно, о чем-либо настолько прекрасном там нет ни слова. А все потому что за спинами уже давно растут крылья, чтобы взлететь и исчезнуть в небе; потому что нет в мире таких понятий, которые правильно смогут описать все чародейство между ними; потому что есть на свете настоящая, верная, чистая любовь! Потому что неверным лгунам нужно отрезать их гнусные языки; потому что другие ведьмы совсем не такие… — Потому что мы пройдем через это вдвоем. Потому что мы — вместе и по отдельности — уже столько всего перенесли, эти состояния — всего лишь пустяк. Эти дни пройдут и наступят новые, принесут новые впечатления, новые радостные события наполнят нашу жизнь. И ни в какой из этих моментов я не оставлю тебя. Ни в печали, ни в радости. Никогда, понимаешь? — Никогда — слишком громкое слово, — рассуждает Феликс, разрушаясь цветными искрами, — Ты их любишь, такие многогранные слова. Лучше не думай много о будущем, живи в настоящем. Главное — живи, просто живи. Хенджин тыкается поцелуями в рассеивающиеся щеки, чуть вздернутый нос и бормочущие всякое ведьминское губы, продолжает касаться острых ребер, находит еще больше знакомых и очаровательных черт в солнечном мальчишке, что отдал когда-то давно всю удачу и поделил надвое, украл эмоции и тоже раздал поровну. Держится на последнем издыхании, чтобы не прижаться так сильно, что кожа склеилась. Все же дурачится больше. — Твои кости слишком острые, — Феликс болезненно морщится, когда они сталкиваются грудными клетками. Из Хенджина будто лезут шипы. — Не двигайся слишком резко — сломаешь нас обоих. Желудок липнет к спине. Действительно острые? Хенджину всегда казалось, что недостаточно, но раз так сказал Феликс, то можно поверить и отметить цель выполненной. Но не остановиться. Это не совсем освобождение, только полпути к ее началу, однако остановить РПП, что несётся по пищеводу, слишком сложно, требуется много времени. — Знаешь, мне есть, что рассказать, — Хенджин вдруг замирает и становится немного серьезным. Расскажи о ремиссии, расскажи о ремиссии, — молится Феликс, лелеет пустую надежду. — Я говорил недавно с Чанбином по поводу того, чем можно заменить групповую терапию, лучше от нее все равно не становится, и мы пришли к выводу, что было бы неплохо просто собираться и разговаривать по душам. Все же терапия, но и не совсем. Ага, название другое. — И чем это мероприятие будет отличаться? — Представь просто: комната, свободная от больничных коек, столов и стульев, белых стен и болезней, на журнальной столике стоит чайник, сладости разные, печенье, передачки, и на диванах напротив сидим мы с тобой и еще пятеро врачей и пациентов, которые теперь ощущаются совсем не так. И все равны, и все равно, и все близки. — Пятеро? — переспрашивает Феликс. — Джисон, Минхо — это понятно, возможно, Чанбин-хен… Кто еще двое? — Угадай, — заговорчески говорит Хенджин. Но Феликсу гадать не надо, он и так будущее видит, и удивляется только для вида, и чтобы Хенджину не было обидно. Вообще, иногда очень сложно воспринимать время по-иному, знать будущее и прошлое, но не видеть настоящего. Дар провидца иногда побуждает принимать нейролептики, чтобы не было спойлеров, потому что так становится в итоге не интересно. Но в остальных случаях их эффект подавляется с помощью самовнушения и способностей. Нечестно, да, но зато безопасно. Феликсу достаточно увидеть какое-то событие во сне или видении, чтобы проанализировать его и решить, следует ли пустить все на самотек или попытаться исправить. Второй вариант, кстати, ни разу даже не рассматривался. Зачем предотвращать трагедии, если они не настолько разрушительные, и, раз только один провидец их видит, не катастрофические? Лучшие уж быть сторонним наблюдателем, и смотреть, как остальные будут реагировать на разные события, собрать информацию, но никак не использовать. Может быть, потом она и выручит кого-то. — И так знаю, — признается Феликс, — давай просто притворимся, что у меня даже предположений нет? Хенджин соглашается на эту игру: — Тебя помучить или сразу расколоться? — Как хочешь. — Хорошо, мучить тебя я буду позднее, — звучит почему-то не жутко, а даже немного игриво, и Феликс весь в предвкушении, что его ждет, хотя и так знает, но не расскажет. Этот вечер он видел во всех красках несколько раз во снах, и даже еще до того, как познакомился с Хенджином чудо-художником, столько же раз просыпался с чувством одиночества и опустошенности. — В общем, к нам будут приходить Чонин и Бан Чан, Чанбин уже, оказывается, давно обо всем договорился. — Это замечательно! — почти неподдельно радуется Феликс, все сбывается. Но вот только ему известны не все детали, поэтому он закидывает Хенджина вопросами: — А каким образом Бан Чан будет оказываться на этих встречах, если он в Австралии? Когда Чонину и Бан Чану прибегать сюда, в клинику, если они учатся в ВУЗах? Почему Чанбин просто не мог сделать такую систему с самого начала, придумав совершенно бесполезную групповую терапию? Хенджин путается: — Я не спрашивал, честно говоря, меня на тот момент намного больше интересовала другая тема: когда Чонина уволили, и почему никому не рассказали об этом? Если хочешь знать, у него были проблемы в семье из-за отца-главврача, но сейчас, вроде как, все наладилось, и Чонину больше не нужно бесплатно работать в клинике, только учиться. И скандал на первом этаже тогда был связан именно с этим, вот так. — А я это знал, — Феликс скалится по-доброму, — но только ради вас хранил интригу. Иначе какое удовольствие получать информацию раньше положенного? — Мне кажется, ты знаешь слишком много. — Тебе не кажется, я действительно знаю почти все. — И даже что произойдет через секунду? — И даже что произойдет через секунду, — Феликс резко берет запястья Хенджина в захват, перекатывает их вместе на соседнюю кровать и садится сверху, нарочно и очень опасно ерзая, — я же все-таки ведьма. — Феликс… — несдержанно выдыхает Хенджин, закрывая глаза. Ему смотреть практически больно, слишком хороший вид, слишком интимная поза, слишком долго он не позволял мыслям зайти не в ту сторону, но сейчас как будто все запреты снялись разом, и у него сорвало крышу. — Ты искуситель. — Кто бы говорил, — Феликс смеется и накрывает его губы поцелуем. Ведет себя довольно мягко, сдержанно, но даже от такого Хенджин улетает куда-то к звездам, сжимает кулаки, но Феликс физически сильнее, он фиксирует полностью тело, вдавливая в кровать хрупкие кости. Потом на секунду отвлекается, тяжело дышит и наконец выпускает кисти Хенджина, чем он и пользуется, притягивая Феликса к себе за шею: — Прекрати ерзать, ты знаешь, к чему это приведет. — Знаю, поэтому и делаю. Хенджин переворачивает их снова, ставит руки по обе стороны от головы Феликса, пытается отдышаться и унять возбуждение: — Ты уверен? — Да, абсолютно точно, — Феликс волнуется, но только совсем чуть-чуть, а поэтому подтверждает еще раз: — слово ведьмы даю. А ведьмам не верить не принято. Они снова целуются, проявляют инициативу, растворяются щеки, кнопчатые носы, и мягкие губы покрываются искорками невидимыми, легкость наполняет сердца. Феликс улавливает сладкий запах, впитывает, окутывается им изнутри. Хенджин придавливает его к кровати, терпеливо ждет реакции. Феликс дышит немного рвано, слегка приоткрыв припухшие губы, едва заметно дрожит. Смотрит расширенными зрачками. Мечется. — Что-то не так? — задает глупый вопрос. — Разве что с тобой. Мне стоит остановиться? — Нет, — отводит взгляд, снова приходится признаваться. — Просто когда я в пассивной роли, все не очень хорошо заканчивается. Наверное, такова моя участь. Хенджин отстраняется: — Если ты опытнее меня в этом вопросе, то можешь быть сверху, я совсем не против, изначально предполагал, что буду снизу в наш первый раз, чтобы тебе было комфортно. — Ты не похож на принимающего, — упирается Феликс. — Да и я на отдающего не очень. — Какая разница, в какой быть позиции? Отбрось уже гетеронормативность, это все бред. — Ладно, — Феликс резко переворачивает их так, чтобы оказаться сверху. У Хенджина от этого движения в глазах темнеет, отнюдь не из-за анорексии и отсутствия сил, нет, во всем виноват Феликс, который наклоняется и понижает голос: — Just call me daddy. А затем тихо посмеивается, расцветает снова. — Ты пропустил интонационную паузу перед последним словом, — шепчет Хенджин, на это его школьных знаний английского почему-то хватило. — Ш-ш, филологический юмор сейчас немного не в тему. — Ну да, а игра в дочки-матери вполне. — Успокойся, — Феликс целует его в нос, в лоб. А потом Хенджин понимает, что этот месяц должен закончиться веснушками по всему лицу. И если выглянуть из внутреннего мира, то окажется, что именно этими, которые сейчас мельтешат перед глазами. Рассыпанными киноварными пыльными крошками и цветущими по весне. В проблесках веснушек на шее будут виднеться сангиновые метки. Феликс наслаждается зрелищем, чувствует взаимный контроль. Прикусывает кадык, слышит первые стоны, приглушенные, Феликс задевает случайно пах бедром при ласках. Снимает наконец футболку с Хенджина, взгляду предстают обтянутые кожей ключицы, ребра острые, все в шипах, и впалый живот. За спиной расправляются лопатки-крылья. И если Феликс выглядит поджарым и довольно здоровым при худобе, то Хенджин — изможденным, будто от любого прикосновения готов рассыпаться. Болезненно глупый Хенджин, страдающий от расстройства пищевого поведения, жаждет ласки, и Феликс пытается давать ее так, чтобы не сломать случайно. Спускается к выпирающим тазовым косточкам, пальцами поддевает белье: — Поможешь? Или сначала убрать весь свет? — Да, лучше убери. Феликс тянется и выключает настольную лампу. Хенджин приподнимается, остается полностью обнаженным — исключая резинки для волос на запястьях, длинную цепочку на шее — и, учитывая слабое освещение, которое дает только фонарь с улицы, пытается прикрыться, хотя глаза ещё даже не привыкли к темноте. — Мне нужна смазка, — Феликс говорит максимально тихо, — или ты подготовился самостоятельно? — И да, и нет… Я же не планировал это… — смущается Хенджин, приподнимается на локтях и указывает на тумбу, — можешь использовать кокосовое масло, оно должно подойти. — Хорошо, — Феликс наконец раздевается тоже — одежда оказывается отброшена в сторону, — берет коробочку с маслом, садится между разведенных ног Хенджина: — Расслабься. Хенджин падает на подушки, откидывая голову назад, и просто ожидает. Назад пути нет, он сам на это согласился. Феликс же окунает пальцы в смазку, и аккуратно вводит один палец, который проскальзывает на удивление легко, и Феликс улыбается, сразу же понимая. Готовился все же. Проникает вторым пальцем. У Хенджина голова идет кругом, он хватается за простынь, чтобы унять возбуждение, и умирает, когда Феликс пододвигается ближе и целует его, параллельно разводя пальцы внутри на манер ножниц и совершая поступательные движения, чуть-чуть приглушает боль. Хенджин трепещет, отвечает на поцелуи робко, застенчиво в какой-то степени. Феликс вынимает пальцы, считает, что этого достаточно, шепчет что-то успокаивающее. Наконец входит. Медленно и аккуратно, обдумывая каждый шаг, следит внимательно за состоянием. Хенджин соглашается с каждым словом, но напрягается вновь и выдыхает сквозь зубы. — Я сделал тебе больно? — останавливается в растерянности Феликс. — Нет, это нормально, просто мое тело так реагирует. С каждой секундой сдерживаться все труднее. Феликса возбуждает лишь один вид такого Хенджина. Но он слишком боится себя, чтобы сделать что-то большее. Руки Хенджина обвивают его шею, заставляя сохранять зрительный контакт. Он спокоен, все еще. Феликс принимает просьбу о продолжении. Ласкает его, ускоряется. Хенджин кончает первым. Феликс успевает выйти из него и довести себя до оргазма самостоятельно. Затем ложится рядом, тяжело дыша. Прижимается, ещё раз лениво чмокает в щеку. Просто потому что хочет. Просто потому что может. — А твоя аура похожа на мятную жвачку и пахнет детством, — продолжает Феликс давний-давний разговор, — и сам ты как будто вылез из сказок, где принц неизбежно спасает принцессу от дракона. Вот только в твоей у главного героя своих драконов за спиной немеренно, да и принцесса в спасении не нуждается. — Потому что она колдунья? — догадывается. — Нет, все-таки ведьма, Его Высочество Хван Хенджин, вам следует выражаться правильно и не путать столь разные понятия. — До безумия красивая ведьма, — добавляет принц. — Которая, видимо, начитавшись Булгакова, воображает себя Маргаритой и отрицает существование одежды. — Ой, да ну тебя, горе-Мастер, — смеется Феликс, накидывая на себя чужое одеяло. — Может, мне так удобно. — Хорошо, утром я тебя оправдывать не буду, — Хенджин надевает штаны и ночную футболку. — Сначала попробуй сам за засосы на шее оправдаться, потом и поговорим, — немного дуется Феликс, но все же тоже начинает одеваться. — Как жаль, что у нас совсем нет тонального средства, и я не смогу их замаскировать, — Хенджин наигранно всплескивает руками. — Придется всем рассказывать о наших отношениях. — Так мы с тобой все же считаемся парой? — спрашивает серьезно. — А сам ты чего хочешь? — отбивает Хенджин. Ремиссию, ремиссию, ремиссию, — бьется в голове. — Или хотя бы малейшие улучшения. — Жить, — говорит Феликс и тихо добавляет: — но только рядом с тобой. На самом деле, я очень и очень устал. Хенджин понимающе кивает, и пытается потушить эмоциональный всплеск в груди, но не выходит. Лежа под одеялами в подушечном гнезде, он упирается взглядом неизбежно в светло-темную макушку, поникшую коррозийную голову, уложенную заботливо на ладонь, усыпанную охранными заклинаниями неведомыми, простым людям не понять. Все равно лезет взглядом куда не нужно, и Феликс все чувствует и уснуть не может. Поворачивается к Хенджину — скрипит предательски громко кровать, — натягивает одеяло по самый подбородок себе и ему, а потом закидывает руку-ногу, создает ощущение еще большей защищенности: — Спи, Джинни, — произносит нисколько не искусственно, — не вдумывайся, можно додуматься неизвестно до чего. В такие моменты ты светишься тоже искаженно, и мысли твои пахнут бесконечностью, а это тоже слишком громкое и бесполезное слово, ты же любишь их, такие многогранности… Феликс засыпает практически на полуслове, пока Хенджин улыбается и пригревает его на груди, где кости, как колючая проволока, обвивают отмирающие внутренние органы, так и не может понять, какой из двух Феликсов разговаривал только что. Вот только под прядками побелевших волос кажется ему на секунду кончик заостренного эльфийского уха, и со стороны окна ветер будто напевает жуткую траурную колыбельную. Хенджину все чаще снятся совершенно странные вещи: его преследуют четверо. Фигуры в темных плащах, скрытые по капюшонами лица, запах гнили. Страшные заброшенные места. Города, задыхающиеся в химических выбросах, жуткие здания, дышащие сквозняком, полуразложившиеся трупы животных. Брошенные вещи, детские игрушки, поломанные в нескольких местах, куклы с оторванными кудрявыми головами. Черные вороны, которым не страшны сильные яды. У них такие же спрятаны под кожей. Четверо в темных плащах. Психоделические коридоры, скрипящие половицы, лестницы в никуда, осколки стекла на траве. Разрезанные ступни, связки ключей, занавески, покачивающиеся от их дыхания. Воск, стекающих со свечей, дорога, оглушающая тишина. Еле различимый шепот. Латынь. Отрывки из книг времен девятнадцатого века, пометки на полях. Жженая трава, сетка-рабица, зубья забора. Четверо в темных плащах. Белые стены клиника, завтраки и ужины, врачи. Привычность и покой. Пыль на тумбах, незаправленные кровати, смех, отражающийся от окон, несуществующая реальность. Страх и боль. Улица, которую, кажется, можно представить, как декорацию, подойти и проткнуть пальцем. За ней будет пусто. Скользкая терапия, сложные методы лечения. Заболевания — цветастые мотки шерсти, Хенджин — удушившийся нитями котенок. Беспричинное брождение по ночам. Четверо в темных плащах. По телу Минхо проходится заряд тока, беспричинно, очень неприятно. Уже пятый за последние три часа — Джисон от скуки считал. Ему давно пора пожаловаться об этом врачу и получить направление к неврологу, но он все оттягивает. Само как-нибудь пройдет. При первом «тике» Минхо испугался немного — отвык, ложка со стуком упала на тарелку из-за резкой слабости в мышцах предплечья. При втором — выругался, будучи в палате, так как скривило жутко, противно. При следующих — пытался ничего не делать, продолжать заниматься своими делами, хотя «тики» сбивали с мыслей. — Если это повторится, я точно убью кого-нибудь, — без агрессии говорит, от этого становится не по себе. И Минхо ведь не шутит. И правда готов сегодня он убить кого-нибудь, задушить и затем закопать на заднем дворе клиники, куда таких, как он, не пускают. Из острого отделения вообще редко можно услышать — почувствовать, поглотить, унюхать — улицу. Посмотреть — пожалуйста, вот вам замыленные окна, что открываются раз в день для проветривания, большего не нужно. Не должно быть никакой связи с окружающим миром, не должно быть стресса и триггеров, хотя они и так появляются из ниоткуда. — Ловишь? — Хенджин привлекает внимание и кидает Минхо совершенно оранжевый мандарин с другого конца комнаты — остатки от последних передачек. Родители Феликса принесли для сына, а они разделили на четверых. Всегда так бывает. Личного не остается, все только общее, поделенное по обоюдному согласию, ну и основам остатков законов прошлых выпусков. Те, кто не играют в это, считаются как минимум странными, максимум — отбитыми «проходящими», такие надолго никогда не задерживались. Но после последнего выпуска, наверное, одного из самых легендарных, всякие традиции были утеряны, свод законов украден, звания стерты. Оставалась только классификация, и та была неполной. Не смогли пронести дальше дети эти устои, отдать дань традициям, поэтому решили не строить ничего на рунах. Смутное время, что началось примерно полтора года назад, постепенно превратилось в затишье и кануло в небытие. Никто из постоянных пациентов того времени, завсегдатаев, тех, кто застал великое время многовластия и единоличного правления Сонджина длинной в месяц, сейчас не находится в больнице: давно выпустились. Даже Минхо пришел во времена Джису и новых правил и законов, до разделения властей и отделений. Выпустились летописцы, адвокаты, судьи, художники, провидцы — единственный класс, являющийся также и специализацией. Никто из сегодняшних завсегдатаев не пытается воссоздать даже величественность прошлого выпуска, не пытается показать, что политика клиники все еще жива. Отнюдь нет, ушел Сонджин — все резко оборвалось, и сшить обратно уже вряд ли получится. Только вот если женское отделение не продолжает эту историю, длиною в целую жизнь. С ними Джису, ее команда. Они сильные, они могли справиться… Возможно ли, что буквально этажом ниже еще ничего не потеряно? Минхо ловит мандарин скорее рефлекторно, очищает и делит пополам. Одну часть отдает Джисону, но тот отказывается под каким-то совершенно глупейшим предлогом. Только вот Минхо воротит от запахов, и в особенности от цитрусовых. Вспоминает он об этом слишком поздно, а поэтому не успевает придумать ничего лучше, чем положить дольки на кожуру на тумбе. — Я хочу покрасить волосы, — говорит внезапно Хенджин, отрываясь от поиска чего-то в рюкзаке и выуживает упаковку цветных мелков, — в розовый. — Твой блонд нас не простит, — качает головой Феликс. — Все равно корни отросли. — И это выглядит красиво. — Для тебя все в Хенджине выглядит красиво, — насмехается Джисон. — Что правда, то правда, — пожимает плечами Феликс. — Может тогда лучше в несколько цветов, чтобы не так грустно было с белым прощаться? — Хочешь из меня попугая сделать? — недоверчиво смотрит Хенджин. — Почему? — недоумевает Феликс. — Радугу обычную, никакого попугайства. — Нет, не хочу, — Хенджин рассматривает мелки, выбирает. — Хочу что-то беззаботное, мало привлекающее внимание. — Рыжий?.. — предлагает Минхо. — Нет, все-таки розовый, — настаивает Хенджин, — требую розовый. И вручает Феликсу мелок. А в итоге Хенджина красят в шесть рук. Толкаются, переплетаются, мешают. Только так получается нечто похожее на розовый с оттенками фиолетового, голубого, красного и рыжего и желтоватым мелированием. Розовый мелок, кстати, так и не использовался. Или использовался не по назначению: им разрисовали щеки, шеи и ладони. Хенджин смотрит в зеркало, пытаясь уложить весь этот пряжный взрыв, который не собирается в единую прическу: все пряди разной длины. Теперь же они ещё все разного цвета. Очень броско, очень в стиле жильцов десятой. А в мыслях давно находится не здесь. Вспоминается ему вечер, когда после школы модельной пришлось идти домой пешком по снегу в жуткий мороз. Февраль окутывал плечи, подталкивал в спину. По зиме всегда голени сползали чешуей серо-бурой от холода, мешались. Хотелось их содрать к чертям вместе со всей кожей. Покрытое пастельными оттенками алого, бирюзового и сиреневого небо за несколько минут превратилось в темное поле, включили рано жёлтые фонари. Рядом проезжали автобусы, разбредались по кольцевой дороге машины, словно по конвейеру. В высотках вдали загорались окна, словно множественные паучьи глазницы. По тротуарам прохожие спешили, подскальзывались, но бешеного темпа не сбавляли. Домой он тогда пришел раньше родителей, не переодевая школьной формы пошел в ванную. И что-то нашло на него. Темные волосы, что доросли до плеч, внезапно начали раздражать, и Хенджин нашел в себе силы взять ножницы. В раковине оставались обрезки. Хенджин хотел плакать, когда доставал их, чтобы не засорить трубы, но не получалось: не было причины. На волосы давно стало наплевать. Он разделил их надвое пробором, закрепил заколками, выбирал прядки и высветлял. Уходили пакетики с осветляющим порошком и баночки оксида девятипроцентного. Пары смеси щипал глаза, уши, кожу, доводили волосы до состояния, в котором они тянулись, рвались, выпадали. Это уже не имело значения. Он посмотрел в зеркало после высушивания феном, вгляделся внимательно. Бледно-рыжие обрубки лежали неровно, непривычно. Как у всех. Потом еще долго сидел на кафеле в ванной комнате, рыдал и заливался родительским вином с привкусом вишни. Чудно. — Так вы меня любили только из-за волос, из-за миловидной внешности? — кричал он на мать пьяно. После скандала планировал уйти из дома, но ключи отобрали и спрятали. Родители не отвечали. И стало тогда понятно: из-за денег. Кому не хочется, чтобы их бренд рекламировал в меру женственный и изящный худощавый мальчик, идеально подходящий под стандарты красоты в столь юном возрасте? Только самому мальчику. И тогда, чтобы вернуть достойную репутацию, он перестал есть совсем. Чтобы снова стать феминным, хрупким. Чтобы нравиться всем. И не быть обычным. Ему было четырнадцать, мальчику, который съел свой желудок. — Тебе нравится? — говорит Феликс под ухом. Хенджин накручивает челку, что отросла уже до середины щек на указательный палец, пытается примять. Не знает, что ответить, подстраивается: — Нравится, — а сам не разобрался еще. Феликс скачет взглядом по всей палате. — Ищешь следующую жертву? — догадывается Джисон. — Уже нашел, — и садится на пол спиной ко всем. — Давайте в синий. А получается розовый. Красивый, однородный, матовый. Такой, о котором мечтал Хенджин в итоге достался Феликсу. Но никому не жалко. Так хотя бы врачи по цветным затылкам узнавать их будут. Все же есть плюсы. — У меня острая потребность рассказать что-то, — Феликс закрадывается в гнездо. Чьи-то кости упираются в локти, которое заведомо острее. — Историй много, да поведать не о чем. Все только о будущем. — Придумай, — кидает Джисон, лениво завалившийся в ямку между кроватями, подниматься лень. Так и остается под матрасами. — Расскажи про дракона. — Про того, который жил на горе? — переспрашивает Феликс, тут же перенимая мысли. — Все началось с того, что его изгнали мифические сущности из своего мира, потому что он отличался. Прекрасный дракон, проживший почти больше, чем остальные, оказался в полном одиночестве. А все из-за белой чешуи. — Много лет до этого его не воспринимали всерьез, потому что падшие ангелы не бывают белыми, а драконов не существует. В мире никогда не рождались столь слабые создания, поражающие одним только жалким видом, а поэтому он оказался изгоем. — Мне не нравится эта история, — хмурится Хенджин. — А мне интересно, продолжайте, — дает добро Минхо. — Так вот, белый дракон ушел на гору, не пытаясь даже восстановиться в мифическом мире. Приняв форму ангела, иногда спускался он к людям, но даже там не находил поддержки. Где вы видели седых от горя спасителей? — глаза у Феликса горят, он придумывает на ходу, но получается с каждым словом еще грустнее. — Он жил в одиночестве слишком долго, пока не почувствовал, что стало слишком спокойно. Что надвигается нечто ужасное. Джисон прикрывает глаза, словно вспоминая: — Ему пришлось спуститься, чтобы спасти мир, который не смог его принять. Но его крылья вырвали из-за нелепой случайности, пока он жил вместе с другими мифическими сущностями. — Ужасно, — содрогается Хенджин. Джисон не обращает внимания, продолжает: — Благородный, с переливающейся рыжей чешуей под взмывающим к небу освобождением, в рассветном тумане и дорожной пыли. Он пытался спасти сущностей, боролся со стихией, но они снова и снова отвергали его. — Джисон, хватит, — обрывает Феликс, — там слишком ужасная концовка. Ее лучше не читать. — Почему же? — Минхо скрещивает руки на груди. — Мне хочется узнать, чем все закончилось. — Ну, короче говоря, дракон сумел спасти мир, однако никто этого даже не заметил. А поэтому ему пришлось снова уйти в изгнание, — выходит из транса Джисон, — а через семь лет… — Через семь лет он встретил свою любовь, и жили они долго и счастливо, — перебивает Хенджин, — другой конец меня не устроит! — Вообще-то не совсем, — качает головой Джисон. — Они были разлучены еще до изгнания, а поэтому им не было суждено встретиться более никогда, ведь белый дракон навсегда исчез. И больше никто не видел даже тени падшего ангела. — Откуда ты вообще эту историю знаешь? — удивляется Минхо. — Голоса, — Джисон показывает на висок, что пульсирует, — они шепчут нечто такое постоянно. — Пусть нашепчут что-нибудь другое, более веселое, — просит Хенджин. — Я постараюсь их переубедить, но они бывают слишком депрессивными, — вздыхает Джисон. — А пока расскажу вам легенду о заточенных в кукольных телах детях, которые обречены, искалывая вновь и вновь шрамированные пальцы, плести узоры; о паучьих детях-шелкопрядах. — Опять какой-то депрессняк, — поникает Хенджин. — А по-настоящему счастливого ничего нет? — Могу принести сборник анекдотов, — предлагает Минхо, — должен помочь. — Попробуй найти его тут, — Хенджин немного оживляется, — я всю библиотеку обыскал, но ничего даже близко похожего не видел. — Я могу как-нибудь связаться с родителями, попросить, чтобы они купили, — говорит Феликс серьезно. — Мы же просто шутим… — Хенджин поражается доверчивости Феликса. — В наше время анекдоты читают только такие деды, как Минхо. — Обижаешь, — Минхо ухмыляется, — только такие, как Чанбин. — И ты, — все же утверждает Хенджин. А Минхо пока что боится спорить с этим цветастым чудом, поэтому приходится согласиться. Разница в два года разрывается до нескольких веков, будто бы Минхо действительно ходячее ископаемое в глазах этих детей. Становится немного обидно. Не настолько он и старый. Минхо, на самом деле, себя даже взрослым назвать не может, рано еще. Вот когда исполнится двадцать один, и наступит совершеннолетие, тогда и можно будет задуматься. — А вообще, знаете, что мне сегодня снилось? Феликс встревоживается, приподнимается и подползает ближе, почти укладываясь на грудь: — Да, не надо об этом распространяться. Комната совершенно холодная, будто нежилая; фигура, что бледна, как смерть; тетрадь, толстая от количества бумаг, вложенных в нее; пропавший голос; океан проблем и ужасный обман. И вот на него наводят прицел. Нажимают на курок. Попадают точно в цель этим решающим выстрелом. На месте ранения пробиваются ростки бессмертника, причиняя невыносимую боль. Из распоротого горла капает кровь, попадая на желтые цветы и только ускоряя их рост. Скоро они окутают все внутри и тогда наступит поражение. Бессмертник убивает изнутри. Падение на колени и осознание, что больше он уже не сможет подняться никогда; долгожданное спокойствие, — вот, что снилось Хенджину. Только он это совсем нечаянно подсмотрел у Феликса. — Все настолько ужасно? — спрашивает Минхо. — Это чужое, таким разбрасываться нельзя, — поясняет Джисон, — в законах же все было прописано. Ты их совсем не знаешь? — Я пришел после того, как Свод был утерян. — Или украден, — поправляет Хенджин. — В любом случае, я его в глаза не видел, — оправдания сыпятся. — А откуда такие подробности знаете вы?.. Джисон снова указывает молча на висок. С Феликсом и без объяснения понятно: вещие сны, видения, призраки. Множество различной мистики нашептало. Провидцы… И как с ними общаться? Если с Джисоном еще более-менее понятно: у него далеко не всегда проявляются симптомы, и он умеет вести себя, как обычный человек. То Феликс пронизан магией и болезнью, совсем иной и не такой, как другие. — У меня после ранения прямо как будто глаза открылись, — вещает Джисон воодушевленно. — Такое ощущение, что я все знаю и все помню, по уровню провидчества приближаюсь к Феликсу. — Это так сильнейшее обезболивающее действует, — прерывает Минхо. — Это же наркотик в чистом виде. — Да, Джисон, то, что ты чувствуешь, не является хорошим признаком, — подтверждает Феликс. — Чтобы быть со мной на одном уровне, нужно пройти столько же, сколько прошел я, а этого я никому не советую. Страшно советовать. Джисон содрогается: он про прошлое Феликса знает. Более того, считается неотъемлемой его частью. В то время Феликс был блеклым, худющим и опечаленным, Джисон — взъерошенным, острозубым и щекастым. В общем, были невероятно разными, поэтому и сошлись в итоге. Прошел почти год, а внешне, если посмотреть со стороны, ничего не поменялось. Только вот внутри оказались заперты абсолютно другие люди. — Я считаю, что тебя уже давно должны были выпустить, — говорит Минхо, когда получается остаться с Хенджином наедине. Пока жуткие тики отступают на несколько часов, и карандаши не выпадывают из пальцев. У Хенджина пухнет мозг и плавятся щеки: — Мне счесть это за личное оскорбление? — Ты меняешься, тебе совсем не обязательно находится в клинике. — Тут легче справляться с трудностями. Дома будет не так. И какая разница, что тут я буду ничего не делать, что там — тоже. Даже в школу не возьмут, заново придется переучивать последний год средней школы, это не имеет смысла. — Может, попробовать сдать экстерном? — Не получится, я не гений, как некоторые. Минхо закатывает глаза, улыбаясь. Какой из него гений? Который не нашел в себе сил даже поступить в ВУЗ? А Хенджин наматывает пряжу на уши терапевта ежедневно и врет о приступах, чтобы оставаться в клинике на больший срок. Бросить всех не получится, в реальность они смогут выйти только вместе, по-отдельности — быстро затеряются среди незнакомых, одинаковых серых лиц. Потонут в дорожной пыли. А так есть шанс на нормальное освобождение от оков отстраненности, реабилитации через абстрагирование, изоляции. Разноцветный Хенджин просто потеряет краски, став черно-белым песком с примесями неизвестных химикатов. Родители назовут идиотом и назначат наказание за испорченную кукольность, за неподчинение в их отсутствие. Интересно, как им там вдвоем живется? Вспоминается ли молодость, не обремененная глупым исполосанным жизнью чудом, которое по обыкновению зовется сыном? Вспоминают ли одноклассники, учителя? Смеются ли, как было раньше? Пишут на пустующим местом в классе обидные «плакса», «шизоид», «дистрофик»? Хенджин одергивает себя. Думать о таком совсем не хочется, но жалеть о прошлом — очень просто, поэтому продолжает, пока воздух не заканчивается, и глаза не начинает щипать. Хочется выйти в мороз в одной легкой кофте — как делалось раньше, — лечь в сугроб и ждать своего часа. Никто не будет обращаться внимания, ведь всем без разницы. Хочется ловить на ресницах снежинки и замерзать, представляя, что это великое самопожертвование. Но на улице тридцать второе июня или шестьдесят третье мая, а Хенджину уже давно не двенадцать. Феликс мгновенно улавливает перемены, пытается распутать нити на шее, но тоже ранит коготками, хотя пытается сделать все аккуратно. — Не расстраивайся ты так, пройдут кошмары, будут хорошие сны, обещаю. Ну хочешь, я твой сон охранять буду? Магией сниму все плохое? Хенджин рвано вдыхает, пытаясь контролировать ситуацию. Совсем ведь не со снов все началось, а с детства, как всегда бывает. С семьи, родителей, сверстников, глупейших современников, учителей и строгой системы образования. Добиться успеха в любой области практически нереально, так зачем идти против толпы, если можно под нее прогнуться? Стать удобным, если так угодно. И сломаться, не в состоянии выдерживать нагрузки. Несчетное количество таких, подбитых, с оторванными крыльями, душ обитает в клинике. Далеко не каждому смогут помочь, и, возможно, этим несчастным останется кто-то из их четверки. Хенджин смотрит на Феликса, пока в душе плещется нехорошее предчувствие, и спрашивает: — Почему ты стал таким? — Каким? Всевидящим? — Феликс притворяется, чтобы было меньше проблем. — Потому что я ведьма потомственная в седьмом поколении. Мой род еще со времен Джунхена идет. Несет чушь, но с таким серьезным лицом, будто это истина, которую стыдно не знать. — Нет, Феликс, ты сам понимаешь, о чем я спрашиваю. Ты там, в будущем, вылечишься? Феликс задумывается, расширяются зрачки, но лицо остается столь же спокойным, давно пропала эта нездоровая тревожность, что была присуща ему ранее. — Не знаю. Не хочу знать. Вылечишься — неправильное слово. Ты говоришь, как ребенок, неправильные вещи, хотя прекрасно все понимаешь. Не пытайся подогнать все под шаблоны, ничего не происходит специально, всем управляют случайности. За Феликсом выстраиваются они. Четверо в темных плащах. — Мне страшно. — Всем страшно. Комната покрывается серьезностью, пока в реальности наступает ночь. Время замедляется и останавливается с едва уловимым щелчком. Феликс не любит время, оно всегда выступает против. Хенджин это знает, но не до конца получается принять. Самый главный, злейший враг снова оказывается повержен. — О господи, — сердце замирает вместе со всем, — что вообще происходит? Скидываются эмоции, забраннные ранее, нахлынувший поток сбивает с мыслей. Почему? Опаленные птичьи перья касаются плеч, скребут когти, срывают кожу. Красный бьет в лицо — цвет ее крыльев. Хенджин не может контролировать эмоции, не выходит, как не старайся, заново переживает все, что долго скрывалось внутри. Примерно несколько весен. Тает снег, слякотные разводы на полу и… кровь? Краска? Гуашь, размазанная по паркету, засохшая бурыми корочками. Умер художник, обрезав на прощанье свой инструмент — руки. Бензиновые разводы по стеклу, следы отчаянной борьбы за спасение. Секунда, несколько. Раннее утро, ужасное. Розовое, будто ядовитые выбросы в облаке химикатов. Дорога из несбыточных мечт. Забытый, покинувший гору-пристанище белый дракон. Предчувствие. Предсказание? Зов от предшественников. Видит ли дракон миры, которые создали сущности? Четверо в темных плащах. Прощание. Сгорит ли память вместе с августовским яблоневым садом? Умрут ли создатели, из-за которых все и случилось? Это было в следующем августе. Практически вчера, но еще не совсем завтра. — Хенджин! — одергивает Феликс почти яростно. Обычно такой взгляд бывает у серийных убийц и маньяков. Таким его никто и никогда еще не видел. — Перестань лезть в мои мысли, успокойся! — Я не могу! Я не знаю, что происходит! — пугается Хенджин и отшатывается. Самый главный страх сейчас отражается в зрачках Феликса. — Ты и не должен знать, что происходит у меня в голове, — Феликс немного приходит в себя, — тебе это не подвластно. — А тебе — да? — удивляется Хенджин. Среди нескончаемого бредового потока нельзя вычленить и каплю полезной информации. Боже, как же это невыносимо! Хенджин снова чуть не проваливается в эту ловушку. — Вполне. Лучше попробуй понять сначала, что с тобой творится. Со своими мыслями я разберусь самостоятельность, но тебе, боюсь, одному не выбраться. — То есть, я похож на того, кто будет изливать душу каждому встречному, а ты даже открыться мне не хочешь? Феликса нервно дергает в стороны. Воспоминания не горят. — Ты не сможешь вынести того, через что прошел я. Там было по-настоящему холодно, одиноко и больно. Ты думаешь, я по приколу несколько раз пытался с собой покончить? Весело, однако, летать с крыши заброшенных зданий на осколки, чтобы точно не выжить. Считать, что не имеешь права на существование из-за отвращения к себе, тоже хорошее развлечение? Хенджин надеется, что ослышался. Пытается представить, что эти фразы никогда не произносились, что это все — шутки фантазии. Но Феликс действительно попал в клинику, когда бредил от галлюцинаций, изнемогая от желания свести счеты с жизнью. Грозился украсить стены кровью, расчесывая запястья. Хенджин в это время был у психотерапевта. Минхо так и не решился рассказать о новом пациенте. — Тебе не нужно этого знать. Мы каждый раз ходим по кругу, возвращаясь к этой теме. Снова и снова я возвращаюсь в тот кошмар. Почему же ты этого не понимаешь, Джинни? Зацикливаться только на своих чувствах — эгоистично, подумай, что мы все ощущаем каждый раз, когда поднимается тема травм в прошлом? Джисон с диагнозом, на который повлияла генетика, и Минхо, страдающий от наркотической ломки, подумай, какую боль это приносит им, жертвам обстоятельств? Но ты — единственный из нас, чьи проблемы усугубляются из-за вполне изменяемых условий. Ты как будто пытаешься узнать, сколько еще выдержит твой организм, на сколько тебя хватит. Своеобразный эксперимент: что будет, если пойти против системы и пытаться голодать даже в психиатрической клинике? В психиатрической клинике, Хенджин! Это уже последняя остановка, следующей может просто не быть! Если тебе плевать на себя — пожалей других. Ты, твой вид, твое состояние приносят всем душевную боль. Представляешь, какого просто бояться коснуться человека, как будто каждое прикосновение может сломать кости? Ухудшение состояния будет чревато капельницами, и никакие психиатры тут уже не помогут. Это гниение внутренних органов, сжавшихся до немыслимо маленьких размеров. Инвалидность и смерть — вот, что даже Феликс не осмелился сказать. Хенджин падает на кровать, закрывается ладонями. Докатился, видите ли, до дистрофии, добился цели, но не может вспомнить, ради чего. Это уже не навязчивая идея, а смысл жизни, ежедневная рутина, сеть привычек. Смыкаются ли пальцы, обхватывая чуть выше локтя? Какие цифры показывают весы? Сколько калорий в сегодняшнем ужине? И другая дрянь, забивающая голову. Весы разбивались о стены, калории скрывались в мелочах, килограммы не уходили. — Ты смеешься над моими словами?.. Феликс разочарован окончательно. Последняя остановка не где-то там, а конкретно здесь — в молчаливом отчаянии. Смех перекрывается таким же истеричным плачем. — Джинни?.. — последний раз зовет Феликс. Теперь уже с сожалением. Опять выступает спасателем, хотя нуждается в помощи, равно, как и другие. Хенджин внезапно ловит себя на мысли: а чем он, собственно, отличается от родителей? Слезы — та же манипуляция, истерия — всего лишь прикрытие, РПП — попытка обратить на себя внимание. В пальцах остаются размышление и паническая атака. Сковывает сумрак, появляются ложные галлюцинации, передаются от провидцев. Феликс пропадает из поля зрения. Но только чтобы подхватить позднее, ближе к концу приступа, обхватить за расплавившиеся щеки, пригреть. Хенджин цепляется за спасительные руки, пытается вместе делать дыхательное упражнение, но беспричинный страх и боль в груди не угасают. Лицо опухшее, мокрые от слез ресницы, затуманенное зрение, безысходность — вот он, настоящий, непридуманный Хенджин. Глупый и растерянный. — А самое страшное в том, что я готов попробовать тебя спасти. Спасти от ночных кошмаров, спасти от одиночества, спасти от плохих мыслей. Только вот от себя — не смогу. — Я изменюсь, обязательно изменюсь, — клянется непридуманный Хенджин м успокаивается после череды мелких поцелуев. Глупый, растерянный и любимый Феликсом. Он снова ловит умиротворение.