расскажи всем об утре, когда сгорел август

ты ви́дишь рассвет?..

А наутро случается чудо: за завтраком Хенджин ест. Понемногу, неловко, съедает все, что было на тарелке, пока остальные пытаются смотреть куда угодно, но только не в его сторону — спугнуть страшно. И ведь Хенджин не разучился, хотя желудок уже был готов. За один прием пищи — половина суточной нормы. У Хенджина не мозг, а калькулятор, с давно вбитыми константами и зрительными весами. Попытаться отбросить знания — трудно, но Хенджин пока что справляется. Хенджин — такой дурак, на самом деле. И даже в своих, избитых горечью, глазах остается полнейшим придурком, который занимается только самобичеванием, из которого выбраться можно и самостоятельно. Следовало бы. Года так три назад. Четыре года — подумать только! четыре гребаных года! — потраченных впустую, унесутся по пищеводу в пустейший желудок и сгниют там розовой пылью разлагающихся органов. Правильно говорит Феликс: пока другие до дна добираются и отталкиваются, Хенджин даже не может постучать, потому что захлебывается в глупейшей ненависти. А откуда она взялась, эта ненависть? Из детства? Из подростковых издевательств? Из голов родителей? Все же из порочных мыслей, тщательно взращиваемых в груди темными ночами под луной и печалью. Только сегодня стали ему заметны ненормальные привычки, которые появились у окружающих: обходить неудобные темы разговоров, не касаться хрупких костей, не обнимать, чтобы кожа не лопнула под напором. Для обычных людей это, должно быть, мелочи, для Хенджина — напоминание о слабости, которую, несомненно, стоит побороть, чего бы ему это не стоило. Тусклая женщина, почти прозрачная, как линзы ее очков, почти падает с деревянного стула, когда слышит столь громкие заявления. Ручкой шаркает по бумаге и скрежет зубами, пытаясь документировать каждое слово, иногда только косясь на чернющий диван, на котором почти что вальяжно располагается Хенджин. Только вот он мечтательно смотрит даже не на нее, а больше на стеллажи с медикаментами и огромными клубами ваты, пролегающих между рядами таблеток, как облачные кольца по весне или баранья шерсть под брюхом — тоже невесомо и мягко. А в мыслях вертится диета, где нужно есть только комки ваты, вымоченные в апельсиновом соке, которые разбухают и заполняют желудок, уменьшая чувство голода. Правда, потом закупоривают кишки и убивают, но это становится не важно, после смерти от скорого истощения. Психотерапевт еще раз переспрашивает, но Хенджин не спешит отвечать, пялясь в окно, где расстилается потерянное недостающее лето, которое хочется провести в уличных ночных прогулках и дурацких проделках или, на крайний случай, в душной квартире под надзором родителей и вентилятора. И, может быть, такая, запредельная, жизнь и есть самая настоящая причина вырвать из этого ада? Его терзают сомнения. На двух чашах весов две различные категории, которые никак нельзя сравнивать — они из разных миров. И Хенджину даже не нужно вспоминать жизнь по двенадцати лет, чтобы не раздумывая выбрать Феликса, Джисона и Минхо. Однако, если предположить, что эта, привычная, чаша пуста, выбрал ли он больничные стены в обмен на безграничную свободу? Тот, прошлый Хенджин так и сделал, а нынешний — вряд ли. Но прошлого Хенджина съела сангиновая заря и солнце, живущее в одеялах и подушках птичьего гнезда, а поэтому самым лучшим вариантом становится спасение. А спасать нужно многих. И тут возникают проблемы. Самого себя спасать, как оказалось, намного легче, чем других. Им в мозги не залезешь, а очень жаль. Так, может быть, Феликс давно взорвал бы Хенджнов глупый котелок изнутри, чтобы лишнего не подкидывал, не ухудшал и так плачевное состояние. Остальным тоже не помешает эта терапия. Джисону и Минхо тут быть еще минимум месяц, Феликсу — в лучшем случае всю жизнь, а значит, Хенджину нужно продержаться еще немного, а потом, в недалеком будущем, они просто все вместе сбегут от родителей и наладят мир на свой чудаковатый карамельный вкус. — Вы меня слышите? — беспокоится женщина, только что не светя фонариком в глаза. Хенджину приходится вернуться на землю, но в мечтах намного теплее и уютнее, а потому уже спустя минуты он снова погружается на дно ведьминского логова. Или птичьего гнезда. Или самого настоящего дома, — тут уж с какой стороны посмотреть. А Хенджину хочется сразу со всех, поэтому тягучая сладость заставляет его совершенно забыться и пасть в вязкую дрему. Вздрагивает только когда приходит Чанбин и трясет за плечо, трет веки, размазывая усталость по лицу. Вокруг кружится, как курица-наседка, психотерапевт, всплескивая руками и пытаясь привести Хенджина в чувство. Видимо, в ход уже пошел и нашатырь, и спирт, вот только Хенджин ничего не почувствовал. Тяжело вздохнув, Чанбин уходит, не ответив на легкомысленную улыбку Хенджина, сорвавшуюся нелепо и случайно. Хотя раньше… Хенджин не помнит, чтобы раньше такую ситуации происходили. — Что с вами происходит? — кудахчет женщина почти рассерженно. Но ничего не понимающий Хенджин пожимает плечами: — Даже не знаю. У нас время вышло, у меня дела. До свидания. И спешно выходит, убегая от позора самым нахальным методом — высказав какой-то бред и захлопнув дверь. Где-то остаются вдали по коридору оклики, но Хенджина им не догнать, потому что он уже поднимается как ни в чем не бывало на третий этаж. Он тоже не пустой, но не пустой по-другому, не так, как первый. На первом петляют врачи и медсестры, и только иногда прошмыгивают, словно мыши или безнаказанные преступники, пациенты. Там шумят принтеры, степлеры, гудят голоса и скрипят двери. На третьем же больше обитают духи ушедших, чем нынешние больные. Бродят, волоча за собой кто что: веревки нашейные, лезвия подкожные, таблетки защечные или крылья подломленные. В углах — скопления темной материи и негативной энергии, которые не вытравишь метлами и не изгонишь амулетами. На лавках частично лежат, стоят и сидят одновременно иногда мальчишки, иногда врачи, также и в библиотеке, и в столовой. И все идентичные, и даже здесь все — серая масса. Солнечными лучами под одежду пробирается Феликс, закрывая от недоверчивых взоров, и всегда спасает! По коридору прокрадывается Джисон, оглядываясь на пустующую комнату отдыха, и, как дополнение, идет стражник покоя — Минхо, выгуливая троицу, как самая настоящая заботливая мать. Вот только ни Хенджин, ни Феликс не знают, что вчера вечером Минхо и Джисон в этой самой библиотеке между пыльными шкафами и стульями целовались. В этот раз не ради успокоения или по секундному наваждению, а потому что Минхо захотел этого, а Джисон не был против. Отказать все равно не получилось бы — Джисон сам сгорал и пытался унять безудержное желание, потребность любить и быть любимым, просто казаться нужным. Но Джисон так ни в чем не признался. Потому что струсил. В конце укусил немного игриво Минхо, но вышло почти до крови, и даже не попытался перевести все в шутку. Хватило одного растерянного взгляда, чтобы понять: сегодня ничего не решится, не стоит лелеять надежду. — Знаете, какой сегодня день? — спрашивает Феликс, растекаясь по подоконнику. — Сонный и тяжелый, как Джисон на моем плече, — Хенджин прикрывается козырьком ладошки. Джисон, рассматривающий календарь — редчайшая вещица, надо сказать, — недовольно поднимается с Хенджина, только чтобы завалиться на его колени, задрав ноги на стену к потолку — чрезвычайно удобно. — Если судить по прошлогоднему календарю, тридцать первое июня — это четверг. — В июне тридцать дней, — недоверчиво глянул на них Минхо. — Вероятно, и этот календарь сломан, — потирает лоб Феликс, — они всегда показывают неверное время. — Может, потому что они и не должны этого делать? — предполагает Хенджин. И Джисон все же раскалывается: — Звучит, как бред. — Да, ведь сегодня не четверг, а воскресенье, — решает прервать все Минхо, — и первая воскресная встреча, если уж на то пошло. — Верно, — Феликс хлопает в ладоши, разносятся звоном браслеты, — и, судя по моим внутренним часам, буквально через несколько минут за нами должен прийти Чанбин-хен. Забрав календарь, Хенджин неторопливо переворачивает страницы с предсказаниями из прошлого на более близкое прошлое, предвестники конца света и других неприятностей, чуть ли не до вторжения инопланетян в виде альбиносов-монстров, которые точно выглядят получше тех, что живут под кроватями и вылазят только темными ночами. Попадается картинка с одним из таких: бледнокожий, состоящий из одних костей бедный человечек, именуемый инопланетянином, смотрит одним красным глазом со страницы. Хенджин поднимает календарь, сравнивая тщательно монстра с таким же подбитым Джисоном. Поросшая лесным мхом глазница замотана белоснежными слоями бинтов, в ней — кровавая каша и больнющее месиво, сглаженное сотнями таблеток. Джисону нравится получать садисткое удовольствие — расчесывать рану, и получать от Минхо — тоже нравится. Оказывается, чувствовать, что за тебя волнуются — довольно приятно, и только почему-то раньше Джисон этого не замечал. Нет, Хенджин отбрасывает календарь на пол, Джисон не похож на инопланетянина, только на пирата из семнадцатого века. Благородного капитана корабля, который распивает вино где-то в трюме, руководя только подчиненными через ленивые указания. Кажется, вот-вот он снимает повязку и из зрачка потечет живая удача — величайший магический ингредиент. Джисон жмурится и оглядывается через перевернутый мир, затем ложится на живот, подперев голову кулаками, и кивает: «Что такое?» Но Хенджин откидывается на локти, наблюдая за Феликсом на подоконнике — процветшим сквозь стены весенним чудом. — Пойти, поискать Чанбина что ли? — от скуки Минхо готов на потолок лезть и жевать одеяла, которые заведомо невкусные, ведь многие проверяли. — Не надо, — останавливает Феликс, — он сам придет через пятнадцать секунд. И действительно: на тринадцатой секунде раздается стук в дверь, а на пятнадцатую она открывается — все, как предсказывал довольно сощурившийся Феликс. Объяснять не приходится: без лишних слов дети выходят, как цыплята из курятника, пробираются по лестницам на первый этаж. — А могли бы остаться в палате — отличий никаких, — вздыхает немного лениво Джисон. — Не могли, — Хенджин пропускает его в кабинет, — увидишь, почему. Но ничего особенного не происходит, самый обычный кабинет совсем не изменился с последней групповой терапии: в кругу стоят пять разных стульев и черный кожаный диван, какие есть почти в каждом кабинете. Только вот людей в этот раз будет меньше, и намного ли?.. Плохие, очень плохие воспоминания и ассоциации. Хенджин и Феликс привычно располагаются на диване, но Минхо не спешит к ним присоединяться, подойдя чуть ближе к Чанбину, он аккуратно и тихо спрашивает: — У тебя что-то случилось? Выглядишь подавлено. Чанбин вскидывает брови: — С чего бы? — Даже не знаю, — кривится Минхо, — колись, с девушкой расстался? — Почему ты так решил? — Боже мой! — наигранно удивляется Минхо. — С парнем? Чанбин только по-отцовски усмехается: — Маленький еще, в такие дела лезть. И тыкает в лоб, отсылая куда подальше, потому что не должен Минхо заглядывать в темную душу Чанбина, что светлее самых ярких дней в начале июля. Именно так ощущается каждый разговор с ним, а их в последнее время бывает слишком мало: катастрофически не хватает. Как слепые щенки, Минхо и Хенджин когда-то потянулись к нему, и нашли дом в незнакомом ранее человеке. И — господи! — с течением лет ничего не изменилось. — Ну и когда? — Хенджин упрашивает Феликса о предсказании. — Прямо сейчас. «Прямо сейчас» означает, что остается только моргнуть, прежде чем в кабинет заходят двое в медицинских халатах, увешанные пластиковыми пакетами с различными яствами и нелегальными передачками. Кудрявый Бан Чан светится радостью сквозь пелену печальных воспоминаний, и это не так сильно бросается в глаза, как идущий рядом Чонин, ведь на его лице сияют лисьи ямочки улыбки. Джисон округляет глаза: его единственного никто не предупреждал. Бан Чан будто помолодел (хотя по седым волосам и не скажешь): повеселел и превратился в живого человека. А Чонин… перестал быть тем, кем никогда и не был, стал обычным подростком, каким всегда и хотел стать. Бан Чан обмениваются приветствием с Минхо, обнимает Хенджина и треплет Феликса и Джисона по макушкам. — Классное окрашивание, парни, — шепчет между бесконечной радостью. — Вы такие яркие, красочные. — А ты — живой, — отвечает кто-то. Испарилась та аура темной мистики, что кружила над недосягаемыми Чонином и Бан Чаном, а сейчас они даже улыбаются, и не виден привычный сколотый оскал, не предвещающий ничего хорошего. Они больше не испаряются, не исчезают. — Почему все опять в курсе, кроме меня? — удивленно моргает Джисон. Бан Чан прилипает к нему: — Наверное, так было нужно, не переживай. — Видимо, не переживу, — и падает на диван рядом с Феликсом. — Все в сборе? — наконец спрашивает Чанбин, пока Чонин разбирает пакеты, раздавая каждому мандарины и имбирное печенье. Бан Чан выбирал. — Сынмин?.. — подает голос, неожиданно, Минхо. — Не придет, — Чонин опускает голову, словно извиняясь. — Жаль. И когда стихает немножко всеобщее возбуждение, Чанбин объявляет: — Ну что ж, рассказывайте, мои дорогие дети, как вы снова встретились. Навострив уши, приходится выслушивать речь Бан Чана с некоторыми перебивками Чонина. Однажды, через несколько дней после чудесного освобождения, Чонин закрывал сессию, сдавая экзамен по какой-то дисциплине. После успешной сдачи почему-то вспомнилось ему, что у него сохранился номер телефона Бан Чана, который может стать единственным, кому не наплевать на это маленькое достижение. — И угадайте, кого встретил Чонин, пока шел по коридору ВУЗа и названивал мне? — спросил Бан Чан. Недоуменно на него уставились дети. — Меня он и встретил. — Кто ж знал, что ты не улетишь в свою Австралию… — вдохнул Чонин. — А не улетел я потому что смог убедить родителей, что все в порядке, и я могу продолжить учебу. — Невероятно глупое и самоотверженное решение. — Тем оно и было хорошо. И вот только дети не знают, что после этой «невероятной» встречи Чонин на радостях предложил Бан Чану встречаться, а тот просто не смог отказать. Бан Чан верит, что Чонин меняется к лучшему, так, может быть, у них все еще и сложится даже лучше, чем они могут представить? *** В окна, выходящие на задний двор клиники попадает алый свет зари, пробиваясь под кожу Джисона. Он пытается поймать на себя хоть каплю уходящего тепла, но остается с невидимыми ожогами стекол соседствующих домов, что высоченными статуями возвышаются над окраиной города. Хватается за лучи, проходящие насквозь и растворяется в мгновении. Прохлада льется по венам, и он обхватывает себя за плечи, хотя заведомо знает, что это не поможет. — Джисон, — окликает Минхо, отвлекаясь от очередной книги, которая только впустую забивает ускользающее время. — Да? — отмирает, отлипая от ветвей дерева под окном. Оборачивается. А Минхо невероятно прекрасен, словно выточен из драгоценного камня. Чтобы найти такого, нужно обойти всю планету пешком, и вернуться в палату, потому что Джисон уверен — таких на свете не бывает. Почти божество, сошедшее на землю, чтобы расплатиться за грехи смертных, подвергшийся немыслимым страданиям. Убитый в ночи под губительными веществами — так его видит только Джисон, для других эти видения недоступны. Они же не провидцы. — Как твой глаз? Не болит? Едва касаясь мхового ранения, Джисон отдирает себя от подоконника, спрыгивая на матрас. Было бы за что волноваться: глазница давно поросла травами и осыпалась осколками. — Нет, — почти не врет, — только иногда колется. Его хочется вырвать в такие моменты. Никакие магические порталы не появляются без жертв, и этот — не исключение. — Знаешь, что странно: трагедия произошла во сне, а травма осталась в реальности. Я рассуждал на эту тему, пока был в одиночестве. Подумал: может, ты сам каким-то образом получил ее, травму, пока спал? Джисон усмехается невесело. Очевидно, для Минхо — иллюзорный мир не существует в полной мере, как для провидцев, поэтому он не может принять его дары и жертвы, принесенные для его получения. Пусть Джисон и не видит будущего, как Феликс, зато ощущает в полной мере, а главное — слышит. Только вот в последние дни голоса молчат, и связь постепенно теряется. — Может быть. Но я придерживаюсь мнения, что все, что произошло там, как ты выразился, во сне — просто переносится в реальность. Но реальность — это там, за окном. Здесь же, в клинике, ее принято игнорировать. — Как скажешь, — отступает Минхо. — Знаешь, мне нравятся твои замашки на волшебство и так далее. Прикольно так мыслить, наверное. — А мне нравишься ты, — передергивает плечами Джисон, — и это прикольнее, чем волшебство. Время замирает, потому что сказанное не должно было быть произнесено. Но легкомыслие и отвага движут Джисоном, и он ничего с собой поделать не может, только повиноваться. — Это твой ответ? — поднимает взгляд Минхо. — На что? И отворачивается, пытаясь унять тревогу. Для Минхо она совершенно не свойственна, только вот Джисон порождает нечто странное, непонятное простым смертным богам. — Ты чего? — в два счета Джисон оказывается рядом, теребя за рукав футболки и опаляя запахом заката. — Ты меня боишься? — Боюсь, что неправильно тебя понял, — поворачивается, заставляя Джисона отшатнуться и упасть коленями на кровать. — Или все, что было между нами, — твоя игра? — Ты о чем? — улыбка сползает с лица, сменяясь недоумением. — Мои желания и намерения были более, чем серьезны. — Тогда следовало прежде спросить меня, чем совершать какие-либо действия. Джисон отползает немного дальше, отталкиваясь от недопониманий, что стеной выстроились между ними. Такой он глупый! Глупый, глупый, глупый, глупый и безмерно наивный! — Я же… Ты мог меня оттолкнуть в любой момент, поставить рамки, и я бы не смог их нарушить. — Подумай, а хотел ли я тебя отталкивать? И действительно оказывается, что всякий раз, когда Джисон просил о помощи, поддержке или ласке — Минхо готов был отдаться полностью. Но стал бы он это делать, если Джисон был ему противен? Или еще хуже: делал ли он это по своей воле и желанию, или по прихоти Джисона? — Ты просил не вспоминать о той ночи, но я не могу этого не делать. Всякий раз, когда вижу тебя, — перед глазами только искры и воспоминания о всех моментах нашей близости. И я помню, ты был возбужден не меньше меня, так значит ли это, что я тебя действительно привлекаю, как парень? Джисон тоже вспоминает: все, произошедшее между ними, — только его инициатива, исключая последний поцелуй в библиотеке. Забота, не скрытая за мнимой холодностью, и нежность, бьющая через край, заполняли его в каждый из этих моментов. Только вот слова Минхо показались немного грубыми, поэтому: — Признайся, ты хочешь меня трахнуть? Или… — Нет! — Минхо встряхивает волосами. — Я не знаю. Я не понимаю тебя… И хочу только быть рядом, наверное?.. А сейчас — снова хочу умереть. — У тебя ломка? — предполагает Джисон, подкрадывается и кладет ладонь на лоб. — Температуры, вроде как, нет, признаков — тоже… — Ты так ничего и не надумал. Минхо поднимается с кровати, и Джисону кажется, что если он уйдет — то сделает это уже навсегда. Такое уже происходило, но в тот раз Джисон успел все предотвратить. Не получится ухватиться за призрачную надежду — случится нечто ужасное, непоправимое, это точно известно. Поэтому Джисон вскакивает и, не помня себя, останавливает Минхо, обняв так крепко, что ребра готовы сломаться. Чуть ли не плачет от отчаяния. Джисон кладет подбородок к нему на плечо и произносит: — От тебя всегда тепло на душе становится, не оставляй меня, пожалуйста. Делай все, что хочешь, только не оставляй меня одного. Я же поклялся, что изменюсь, и изменился. Вот, — он вытягивает руки перед Минхо, обнажая запястья, на которых нет ни единого свежего пореза, — я смог это сделать. Минхо вырывается из хватки и разворачивается. Джисона вновь прошибает этот разочарованный взгляд. — Спустя месяц, после нашего знакомства… — И две недели, после обещания. — А другие участки кожи? — вздыхает Минхо. — Резать можно не только руки. — Проверь, я не против. Обыщи с ног до головы: не найдешь ни одного признака селфхарма. Минхо щурится из-за дотлевающего заката: — Я не буду этого делать, потому что верю тебе. И Джисон понимает: он не достоин этого человека. Совсем. Когда Джисон сам себе не верит — ему всецело доверяет Минхо. Когда Джисон готов убить себя из-за слабости — Минхо готов пожертвовать жизнью ради его спасения. Доказательства не нужны: поступки множество раз показывали, что Минхо намного сильнее и взрослее Джисона, и чувства его — не неправильные или постыдные, а взаимные и бесценные. — А ты мне нравишься, и уже давно, — признается наконец Джисон. И сколько бы он этого ни отрицал, сколько бы ни убеждал себя в обратном — они изнывают чувствами сложными, которые не поддаются описанию, почти демоническими, вселившимися ангелами связаны полностью и страхом, что спускается по спине, цепляясь за каждый позвонок, — я хочу, чтобы ты меня целовал. По-настоящему, как бывает в книгах, где все — неправда. Небесно-голубая лента за запястье, заговоренная, впивается жжеными концами в вены. — Сейчас? И Джисон мечтательно вздыхает: — Всегда. Вишневым страданием стекает по шее кровавая исповедь, когда Минхо снова целует, притягивая Джисона за талию в пучину безысходности, утаскивает на кровати, ложась снизу, почти умирает. Вновь и вновь обламываются ангельские крылья, вырастая заново за мгновения. И Джисону все становится ясно. Живой или мертвый, настоящий или придуманный, вызванный таблетками, галлюцинациями или молитвами Минхо был нужен ему всегда. Иллюзия точно нереальная оказалась рядом, пока через мозг пробивались, как куски арматуры, нездоровые суждения. Им также больно. Сердце разрушается и перестает работать, когда Минхо кладет ладонь на его истерзанное тело, затухая. И безудержное желание, потребность любить и быть любимым, вырывается наружу, проскальзывая сквозь зрачки. Минхо все же оглядывает каждый сантиметр (не) израненной кожи, скребет несуществующие шрамы и несдержанно стонет, когда Джисон оказывается сверху на бедрах. В лучах алого заката, поблескивающего на прозрачных костях видятся ему призраки неведомой ранее красоты и изящности юношеского тела. По ключицам и ниже — невесомо, вызывая мурашки, врезается в шею ядовитыми резцами. — Посмотри на меня, — Джисон цепляет за пряжную надежду. — Просто выеби меня, не нужно лишних слов, — решается Минхо. — Не сегодня. Джисон устраивается так, чтобы его колени были под приподнятыми округлыми, мягкими бедрами Минхо между разведенных ног. Опираясь руками на матрас, приподнимается так, чтобы его член терся о член Минхо, принося обоим удовольствие. Закатывает глаза, облизывая пересохшие губы, расстегнутая свободная рубашка — единственный предмет одежды — колышется от каждого движения. Минхо поддерживает его за ягодицы, направляя и прижимая к себе. Становится жарче, как в адовом пекле, и Джисон вжимается в губы Минхо, кусая до легкой боли. Малиновые щеки разгораются, как в лихорадке, когда Минхо начинает стимулировать одновременно их обоих, приближая к разрядке. Джисон скулит, рассыпается на миллионы песчинок, дыша через раз. — Тише, — предупреждает Минхо, — нас могут услышать. Замедляется, чувствуя скорое завершение, а затем совсем кладет руки на спину Джисона, вынуждая его снова имитировать толчки, но не разрывает зрительный контакт. Но, видя, что Джисону этого недостаточно, резко переворачивается, оказываясь сверху, и грубо целует, забирая контроль. — Минхо, — стонет Джисон, кончая на свой живот вслед за Минхо. Его всего потрясывает от перегрузок, и дыхание вырывается тонущими в гортани всхлипами. А за окном догорает алый свет, пробиваясь под кожу колючими иглами. *** Каждый день хочется гулять под далеким небом, до которого замерзшими пальцами не дотянуться. Вещать небесам оды о судьбе и счастье, кататься на веточных качелях в парке или, если повезёт, съездить к реке за частным сектором. Но получается только гулять шаткими ночами по коридорам, и то — метафорически. Расфасовываться по каждому углу мифическими сущностями и глазеть через ниспадающую шерсть. Облизываться на свободу, которая хлещет кровью из ртов врачей, пока никто не видит, только Ничто всегда оказывается рядом, подслушивает. Батарея теплеет от касаний через свитер, под которым ещё два таких же (Феликс не перестает мерзнуть даже при рассветах), от пальцев — покрывается карандашно-помадными пятнами. На ресницах сворачивается подводка, ее потом можно выдирать комками, вместо того, чтобы смывать — так прикольнее. — Еще пара бессонных ночей — и мы превратимся в зомби, — протестует сидящий рядом Хенджин. — Или в вампиров, это эстетичнее. Будем бессмертными монстрами, которые питаются человеческой кровью и обладают сверхспособностями. — Огромными комарами, — подытоживает Феликс. — Вампиров не существует. Если предположить, что в мире сейчас появился один вампир, то уже через два года человечество будет истреблено. Да и парадоксов, связанных с ними слишком много. — Еще пара таких депрессивных фраз, и истреблено будет мое детство. А рос я, кстати, на книгах Стефани Майер. — Первые «Сумерки» и тебя, и меня старше. Хенджин разочарованно отмахивается: — Ну и ладно. Ты всю ночь о чем-то грустном думал? У тебя настроение, почему-то, словно в бездну скатилось. — Рефлексировал и волновался, — Феликс удобно устраивается на его плече, едва задевая макушкой ледяную батарею, обхватив Хенджина за хрупкую талию, — о будущем и за будущее. Ближайшее, если тебе интересно. Оно будет пертурбационным. — Каким? — переспрашивает Хенджин. — Метаморфозным, лабильным, зыбким. В общем, переменчивым, но в значении — несущим перемены. — Переменяющим. — Почти, но все же не совсем. Ты заметил, как быстро пролетел вторник? Хенджин задумывается, пока среда залазит за шиворот лунным светом, очевидно, авторства Дебюсси. За окном зашумел дождь. — Нет, зато заметил, как ты дрожишь. Замерз? Феликсу почудился запах сигарет. Его передернуло, как от удара, и выкинуло в худшие воспоминания, которые только могут быть. Не серо-кислотный лес недалеко от трассы, без химических выбросов и агонии. Зато обитают голоса и тени, на балу в голове веселятся демоны. И Феликс, кажется, почти задохнулся. Хенджин видит бешеные животные глаза, как у испуганного зверька, и шарахается: — Что с тобой? В пальцах, что прижаты к шее, бьется пульс. Пять, четыре, три, два… два с половиной удара в секунду — это девять тысяч в час или миллиард триста за жизнь — смертельно для человека. Обжигаясь о глазницы, в панике Феликс шепчет: — Плохие воспоминания, очень плохие. Я… о них почти никто не знает, и это страшно. Там по-настоящему холодно, одиноко и больно. И… — он понимает взгляд, — я думаю, что теперь готов о них рассказать. А все началось давно, около семнадцати лет назад. Примерно между выходом «Wake me up» от B.A.P и смертью Джонхена происходило. Но до сих пор не закончилось. Феликс с детства был странным ребенком, но предпочитал называть себя особенным. Он видел то, чего не могли разглядеть другие. Это никак не мешало в жизни, даже было интересно иногда смотреть, как предметы меняют цвета и какой на ощупь воздух. Раньше он не делился своими видениями: думал, что все так живут, но однажды его разочаровали. Родители заставляли ездить по врачам, рассказывать о своем состоянии и каждый раз повторять «историю странностей». Вскоре был поставлен диагноз, который родители все же предпочли скрыть от непутевого сына, и выписаны таблетки: антидепрессанты. Поначалу принимать их было очень странно: побочные эффекты не давали нормально существовать, приковывая к кровати на долгие недели, а после мир потерял яркие краски, став неприятно-серым. Ничего не спасало от этой пустоты: уроки были одинаковыми, люди начали носить маски. У Феликса началась апатия и непринятие этой жизни. Нет, он искренне любил себя и не хотел умирать, лишь вернуться в ту реальность, которая за прошедшие годы стала до боли родной. И путь она существует только в голове, зато кажется более настоящей, чем все, что его сейчас окружает. Именно в этот момент родители смогли принять непростое решение: семья переезжает в частный дом на окраине Сеула из квартиры в спальном районе. Официальной причиной перемен стала смена работы отца и располагающие к переезду доходы, но на самом деле Феликсу казалось, что взрослым просто хотелось избавится от сложного ребенка. На счастье родителям, у них за городом были родственники. В небольшой деревне рядом с Сеулом жила тетушка Феликса — сестра отца. По рассказам, у нее был дачный домик, где Феликс и должен был провести это лето. Правда, обучение никто забрасывать не собирался: Феликс перевелся на домашнее обучение по состоянию здоровья. Так получилось, что ему пришла идея — найти себе наконец друзей. Время еще есть, до переезда в деревню осталась неделя. И Феликс попал в какой-то анонимный чат, где тщетно пытался общаться, находить по месту жительства в деревне или, на крайний случай, в частном секторе. Некоторые насмехались над ним, другие блокировали. Но были и те, кто извинялся и пытался сделать хоть что-то. Результатов не было, пока не откликнулся один человек. anonym_chat 15:25 о, привет. я тоже из австралии и тоже переехал в сеул. рад знакомству. Сообщение немало радовало глаз. Феликс начал переписываться с ним. Диалог завязался быстро: Феликс рассказывал о своей жизни в родной стране, а собеседник слушал и спрашивал. Потом он поделился, что тоже жил там и девять лет назад переехал, но все еще что-то помнит. Они уже знали, сколько лет человеку по другую сторону экрана: собеседник сказал, что девятнадцать в октябре исполнится, а Феликс по глупости и наивности прибавил себе еще один год. Вскоре они перешли в личные сообщения, где и продолжили переписку. not_your_hyung 18:49 ой, я не представился. меня зовут джейк. но ты можешь меня называть просто джэхен — это мое корейское имя. just_felix 18:49 хорошо. кстати, я ли феликс. корейское имя — енбок. Феликсу было довольно комфортно переписываться с Джейком. Разница в возрасте практически не ощущалась, да и была она всего в два-три года. Они уже успели обсудить будущее место жительства рядом с Сеулом и хотели договориться о встрече, но не смогли, так как Феликс не знал всех условий. Выезд из Сеула был назначен через два дня. Было слишком много вещей с собой: сумки, чемоданы, рюкзаки. Феликс неторопливо собирался — канцелярские принадлежности, учебники, тетради, блестящая упаковка таблеток, старый кнопочный телефон с наушниками, ноутбук, который достался от отца, одежда, и еще по мелочи. Это все поместилось в три сумки, с которыми он вскоре и поехал к вокзалу, навсегда попрощавшись со старым домом. Вскоре он оказался в одиночестве в электричке, которая везла пассажиров дальше от шумного города, туда, где время замирает и слышен лишь плеск воды да пение птиц в лесу. *** Лето началось с нового, еще не разрисованного, блокнота и карандаша мятного цвета. Под ногами крутилась уже ставшая родной собака. Ее шерсть потом будет покрывать всю одежду. На столе — новенький «Портрет Дориана Грея», который задали прочитать по литературе еще неделю назад. Тетя в итоге оказалась довольно приятной женщиной. Она как могла объяснила обстановку в доме, познакомила с Берри — тем самым лохматым чудом породы кавалер-кинг-чарльз-спаниель. Как хорошо, что Феликс в этом всем не разбирается, поэтому для него это просто белая собака с красивыми пятнами. У самого же Феликса в доме было всего две обязанности: поддерживать порядок в комнате, которую ему выделили, и выгуливать Берри как минимум три раза в день. Но его это никак не напрягало, поэтому условия проживания были очень и очень благоприятные. Небольшой одноэтажный домик стал его жилищем на ближайшие три месяца лета, а дальше — как пойдет. Тетя сказала, что выходные будет проводить в городе, поэтому Феликс будет оставаться один. Он может делать все, что хочет. Единственное условие — никого не приводить в дом, которое он поклялся выполнять. Здесь Феликс спал в обнимку с удлинителем, потому что телефон старый, а провод для зарядки короткий; пытался снизить потребление мобильного интернета и использовал вай-фай тети; иногда выходил за пределы своей улицы. Но практически все время занимала переписка с Джейком. Она сопровождала Феликса с утра и до поздней ночи. Конечно, легче было бы созваниваться, но из-за практически нулевого запаса минут в тарифе, которого еле хватает на ежедневные звонки маме, это невозможно. Несколько раз они договаривались о встрече. Так как Феликс не имел права уезжать из деревни вплоть до конца лета — об этом точно узнали бы родители, — единственным выходом был приезд Джейка. Но каждый раз что-то срывалось, переносилось и откладывалось в долгий ящик. just_felix 18:40 прикинь, что узнал. только что разговаривали с тетей, она сказала, что обычно уезжает на выходные в город, поэтому я остаюсь один. понимаешь намек? not_your_hyung 18:40 намек понят. так мне к тебе ехать с субботы на воскресенье? just_felix 18:40 подожди. думаю, лучше посмотреть, как все пройдет в этот раз, чтобы потом уже действовать исходя из действий тети. not_your_hyung 18:40 ладно. значит на следующих выходных я точно у тебя буду? just_felix 18:41 скорее всего. Сначала предполагалось, что Джейк приедет просто на пару часиков погулять. Но как только он выяснил, сколько времени нужно убить на дорогу, выдвинул условие: поедет только с ночевкой. А Феликсу хотелось побыстрее с ним встретиться, увидеть. Он не мог судить даже по фотографиям: Джейк ничего не отправлял, поэтому было до жути интересно узнать, кто же прячется за аватаркой. not_your_hyung 18:45 кстати, забыл предупредить. сейчас же прайд месяц… сегодня день пансексуалов. с профессиональным праздником меня. just_felix 18:45 а… с днем твоего дня. предлагаю выпить за это. not_your_hyung 18:45 так я уже. just_felix 18:45 еще даже не вечер… я тоже хочу. not_your_hyung 18:46 забухать? не советую. just_felix 18:46 эх… not_your_hyung 18:46 сейчас пойду гулять, будучи под градусом. настроение: в одиночку задумчиво бродить по району. just_felix 18:46 понимаю, по деревне. хотя я не один, с собакой. not_your_hyung 18:46 у тебя есть собака? just_felix 18:46 да, кстати. забыл сказать об этом. not_your_hyung 18:46 как зовут? just_felix 18:47 берри. not_your_hyung 18:47 прикольно. just_felix 18:47 меня же оставили у тети только с оговоркой, что я буду ее выгуливать. так что сейчас я иду отрабатывать свое проживание. not_your_hyung 18:47 ахах. ладно, удачи. скинешь потом фотку собаки? хотя и свою тоже можешь… just_felix 18:48 хах, обязательно. Феликс вышел в прихожую, проверил ключи в кармане, крикнул тете, что пошел гулять и подозвал Берри. Она подбежала, склоняя голову и ластясь к рукам, мешая Феликсу надевать на нее шлейку. Он разговаривал с ней на английском, потому что так было легче, пусть даже она не понимала. Но изменится ли что-нибудь от смены языка на корейский? Вряд ли. Наконец карабин черного поводка-рулетки был защелкнут, и они вышли из калитки, оставляя позади бежевый одноэтажный дом с ухоженным газоном. Берри радостно скакала впереди, осматривая все кусты и цепляя на шерсть колючки репейника. Она уже знала, на какой улице нужно сворачивать, потому что Феликс нашел этот путь примерно неделю назад и теперь ходил только сюда. На огородах копошились люди, прибирались, засаживали грядки цветами, орошали колодезной водой. Одним словом превращали все в самый настоящий поселок, живущий отдельно от шумящих городов. Феликс обернулся на 360, потому что Берри опять перебежала на другую сторону. Перешёл полупустую дорогу, по которой иногда проезжают машины, поднимая едва осевшую пыль. Берри повернула морду с вываленным розовым языком, оглядываясь, повиляла хвостом, спряталась в тени Феликса. Жарко. У чужого забора встретилась черная собака с густой кольчатой шерстью, размером чуть больше Берри. Деловито подошла, сверкая глазами из-под нестриженной челки, потявкала, присмотрелась и потопала следом. Феликс торопливо оттаскивал Берри с командой «нельзя», но та упиралась лапами и поджимала хвост, вытягивая шею и ожидая, пока ее обнюхивают. Но затем собака отстала и ушла обратно к себе. Уже виднелись верхушки деревьев. Осталось пройти несколько домов, гаражей и откроется он. Лес. Но это всего лишь одна его часть, проводящая путников к реке. Здесь протоптана дорога, по ней ходят десятки людей каждый день. Феликс в их числе. Взгляду предстала водная гладь. Иногда по ней расходилась рябь из-за несильного ветра. Это дом для уток и лягушек. Совсем недалеко раскинули пикник две семьи с детьми. Слышно их громкие голоса. Феликс уходит дальше, обходя берег по краю. Берри избегает воды, но интересуется жучками под ногами, иногда хватая их зубами. Шум практически прекратился. Эта дорога известна немногим. Она ведёт вглубь Леса. Их встретили раскинувшиеся корни старых деревьев и шишки на еле протоптанной тропинке. Мелькали редкие солнечные просветы. Здесь прохладно и дышится легко. Берри обнюхивала стволы, искала послания, которые оставили ее собратья своим запахом. По мху можно определить, в каком направлении они шли, но если присмотреться, выходит, что север был во всех сторонах света. Пробираться пришлось по траве: тропинка в некоторых местах затоплена позавчерашним дождем. На ней образовались маленькие озерки луж, по которым самодовольно скакали толстые жабы. Иногда Берри подходила к ним и тыкалась носом, словно спрашивая причину столь внезапных остановок. Но Феликс одергивал поводок, и Берри вновь убегала вперед, высоко задрав рыжий хвост. Здесь все дорожки украшали белые одиночки и собрания фиолетовых и розоватых маленьких глазков соцветий. Меж ними все устилал ковер из трехлистных клеверов. Они прошли мостик — четыре доски по два метра, сложенные вместе, — проводивший через ручеек — канавку, в которую круглый год стекала вода. Вышли на трассу, где слишком много людей: вечер выходного дня, все считают своим долгом выйти на прогулку. Неподалеку был магазинчик, в который Феликс решил зайти. На двери знак, что с собаками нельзя, но он лишь поднял Берри на руки и заходит. Берри была удивительно спокойна для деревенской собаки. Видимо не всегда она жила тут. Он подошел к стойке с напитками. По скидке только энергетики. Родители категорически против них, а незамеченным проскочить в свою комнату мимо тети, которая может доложить о покупке, не получится. Все остальное Феликсу не по карману, поэтому он вышел, забрав только собаку. Берри сразу же спрыгнула на землю и побежала вперед, виляя задом. Люди на улице смотрели на них немного косо. Феликс достал телефон и оглядел себя в отражении темного экрана, выискивая странности. Ничего особенного. Сделал вывод, что само его нахождение в этом месте необычно. В корейском мегаполисе таких, как он — сгоревших под солнцем подростков с облезлым носом и крапинками веснушек — набралось бы несколько тысяч точно. А здесь он стал не таким, как все. Осознавать это было непривычно. Стало интересно, ощущает ли Джейк себя белой вороной или за сколько лет жизни в Сеуле стал его частью, слившись с местным населением? Они подошли к дому с другой стороны. За всю прогулку сделали большой круг, обойдя почти всю деревню. Вошли во двор. Феликс отпустил Берри побегать в пределах участка, а сам подключился к домашнему интернету и сел на скамейку рядом с дверью. not_your_hyung 21:47 я подрался с младшим братом своего друга за пакет, держу в курсе. вот хули он его забирает? я буду с этим пакетом в шарагу ходить, потом в вуз и на работу. он у меня до пенсии доживет, а мелкий его порвет и испачкает. just_felix 21:49 ахахах. а сколько ему лет? not_your_hyung 21:49 мелкому? just_felix 21:49 нет, блин, пакету. not_your_hyung 21:49 пятнадцать, пиздюк еще совсем. just_felix 21:49 я тоже пиздюк? not_your_hyung 21:49 в каком смысле? just_felix 21:49 мне шестнадцать… not_your_hyung 21:49 нет, ты — это другое. ты и ощущаешься взрослее, и общаться с тобой на равных можно. а он еще совсем малолетка. just_felix 21:50 ладно… кстати, ты где друга-то подобрал? один же, вроде бы, гулять собирался. not_your_hyung 21:50 да так, мы с ним года три назад у вокзала познакомились. он бухущий в стельку был, пришлось скорую вызывать, которая не приехала. разговорились, оказалось, прикольный чувак. только язык за зубами держать не умеет. поэтому я сейчас выступаю его личным затыкателем. just_felix 21:51 стой. я не про это. not_your_hyung 21:51 а, так просто на районе встретились с ними. just_felix 21:51 понятно. а вот про затыкателя мог бы и не уточнять… ахах. not_your_hyung 21:51 мы просто друзья, ничего такого. он иногда такую хуйню базарит, что тут только кляп поможет. just_felix 21:51 старый бдсм-щик терентий… not_your_hyung 21:51 я не имел это в виду! just_felix 21:52 избушку свою подметает плетью… not_your_hyung 21:52 ой, раз уж мы заговорили про это. в магазинах плети продаются в разделе «одежда». типа… даже несовершеннолетние их могут купить. just_felix 21:52 за крюки себя вешает снова и снова… not_your_hyung 21:52 а вот галстуки — в разделе 21+ вопрос: как так? just_felix 21:53 ему 90, он не помнит стоп-слово. not_your_hyung 21:53 не такой уж я и дед… just_felix 21:53 окей. вот и помер дед максим… not_your_hyung 21:53 нет! нет! не надо, пожалуйста. только не это. just_felix 21:53 ахах, хорошо. теперь я знаю, как заставить тебя молчать. но мы в любом случае посмотрим при встрече, какой ты sugar daddy. not_your_hyung 21:54 спойлер: замечательный, единственный и твой самый лучший. just_felix 21:54 мой?! not_your_hyung 21:54 спокойной ночи :) just_felix 21:55 эй! не обрывай диалог! джэхен!!! опять ты меня бросаешь… На улице заметно стемнело и похолодало. Феликс свистнул Берри и зашел в дом, снял кроссовки, небрежно наступив на пятки, повесил ключи на крючок. Собаку пришлось на руках тащить до ванной и пытаться не получить модный узор в виде песочных подушечек лап. Феликс поставил ее в душевой поддон, быстро сполоснул, постелил полотенце и сказал выходить. Радостно разбрызгивая воду с шерсти Берри выбежала. Феликсу было, честно говоря, лень доставать швабру, поэтому он просто вытер все носком. В коридоре его поймала тетя. Она уже переоделась в пижаму и, похоже, собиралась лечь спать. — Я завтра с утра уезжаю, постарайся не натворить тут ничего, — она заглянула в ванную и щелкнула выключателем света. Феликс пообещал, что все будет в изначальном состоянии. — Не забудь про Берри, я ее с собой не возьму. — Естественно. Я вот что хотел спросить: когда мне можно будет съездить в город? — В воскресенье вечером я вернусь, и в любое время. А тебе зачем? Может я смогу привезти? — Да я так, у родителей хочу некоторые вещи забрать, — и Феликс не врал. Лишь умолчал о второй причине. — Они-то о твоем визите знают? — Позвоню — узнают. — На следующей неделе тогда только, — она перекинула волосы на одну сторону, пошла в свою комнату и на ходу добавила: — Только хотя бы записку оставь, когда уедешь, чтобы я не волновалась, и не возвращайся слишком поздно, потому что… — Потому что нужно выгулять Берри, я знаю, — перебил Феликс. Эту фразу на последнюю неделю он слышал раз пять точно. — Спокойной ночи. Тетя изменилась в лице, с ухмылкой кивнула и скрылась за дверью. На самом деле Феликс частенько думал, как ему повезло. У них не такая большая разница в возрасте — всего лет десять, что по сравнению с родителями казалось мелочью, — поэтому доверительные отношения сложились почти сразу: ты мне не мешаешь, и я тоже. Все было предельно просто, поэтому Феликсу было удобно подстраиваться и играть по ее правилам. Феликс ушел в свою комнату, лег на кровать и, засунув наушники, включил музыку. Проснулся Феликс, когда тетя уже собиралась выходить. Она подвела глаза, наклеила накладные ресницы, завила волосы, которые теперь спадали темными кудрями до лопаток. Феликс предположил, что она едет в Сеул не просто так, а к бойфренду, что было бы вполне свойственно для такой женщины. Напоследок она прощебетала какие-то наставления и выпорхнула за порог. Убедившись, что она ушла с помощью слежки через окно, Феликс приготовил быстрый завтрак, притащил тарелку в комнату и отключил телефон с зарядки. not_your_hyung 3:59 мне сказали не связываться с мужиками. я ответил, что не буду. потому что мужиков нужно связывать. just_felix 9:23 ты же спать пошел… а так да. в подвал их. not_your_hyung 9:23 по факту. just_felix 9:23 у меня тетя уехала. теперь мы знаем, во сколько тебе можно будет быть у меня в следующие выходные. not_your_hyung 9:23 а до скольки? just_felix 9:23 этой информации у меня еще нет. но тетя довольно пунктуальна, поэтому я думаю, она будет приезжать в одно и то же время. завтра проверим, а потом уже будем смотреть по ее действиям. not_your_hyung 9:24 и что ты сейчас будешь 1.5 суток делать один? just_felix 9:24 а что всю эту неделю делал? not_your_hyung 9:24 я не знаю. ничего? уроки? гулял? just_felix 9:24 какая у тебя интересная логическая цепочка, ахах. но на самом деле все варианты верны. not_your_hyung 9:24 видишь, я просто гадалка. just_felix 9:24 ахах, конечно. не сомневаюсь в твоих способностях. not_your_hyung 9:25 хочешь, на суженного погадаю? just_felix 9:25 давай как-нибудь потом. not_your_hyung 9:25 ну и ладно. just_felix 9:25 итак, зачем я тебе изначально-то написал. я на следующей неделе, похоже, еду в город. может, получится встретиться? not_your_hyung 9:25 в какой день? just_felix 9:25 понедельник. not_your_hyung 9:25 не, у меня там учеба. just_felix 9:25 жалко. тогда увидимся только в субботу. not_your_hyung 9:26 и я жду этого с нетерпением. just_felix 9:26 звучишь, как маньяк, ахах… not_your_hyung 9:26 ты знаешь, как звучит речь маньяка и можешь распознать, с какой интонацией я пишу сообщения? похоже, гадалка тут далеко не я. just_felix 9:26 ахах. просто предполагаю. Феликс отложил телефон и начал оглядывать комнату, выискивая, чего не хватает. Казалось, все было на месте: на самом видном месте лежали таблетки, крича, чтобы их приняли; стопочками в шкафу разложена одежда; подоконник оборудован, как второй стол, на нем лежат учебники и тетради. Феликс прикоснулся к шее, затем провел по запястьям и наконец понял. Ему хотелось блестеть, греметь браслетами, ожерельями и кольцами. Именно их забрать не удалось, поэтому ему хотелось сорваться в город: забрать частичку себя. Разную, цветастую и переливчатую частичку. Но сейчас своего часа ждали уроки, время поджимало, а он сам ничего не делал. Пришлось заполнять таблицы, высылать задания, перекидывая фотографии на компьютер через провод, писать конспекты. В какой-то момент в комнату жалобно зашла Берри и ткнула в руку мокрым носом. Феликс решил прерваться на несколько минут, чтобы вывести ее на улицу. Он открыл входную дверь, выпуская Берри на «самовыгул» по двору. Она носилась, а Феликс вновь отвлекался на Джейка. just_felix 12:03 мне историчка не хочет высылать задания… а потом сама будет названивать родителям «почему я ничего не делаю». not_your_hyung 12:03 давай порчу на нее наведем? just_felix 12:03 давай. на отвал письки. слово «отвал» вообще существует? not_your_hyung 12:04 да. а если нет — то будет существовать. just_felix 12:04 ахах, хорошо. not_your_hyung 12:04 я смотрю, ты слишком сильно запариваешься над учебой. just_felix 12:04 есть такое. мне нужно не скатиться за время моего домашнее обучения, иначе меня погонят из той школы, а идти мне некуда. вообще, я учился на отлично примерно до 5 класса. а потом появилась физика, геометрия и алгебра. и все пошло по пизде. not_your_hyung 12:04 у меня тоже с ними были беды. как и с башкой… но это было давно. just_felix 12:04 у нас просто есть некие ебнутые учителя, которые не умеют нормально ставить оценки. да и из-за их объяснений во всей этой фигне я ничего не понимаю. not_your_hyung 12:04 не волнуйся так сильно, там дальше в следующих классах немного легче должно быть. just_felix 12:04 эх… жду. но если учителя будут столь же ебнутые, я повешусь. он просто хотел дожить до выпуска из школы… хотя в колледжах и вузах тоже сложно. not_your_hyung 12:04 экзамены… just_felix 12:04 да… not_your_hyung 12:04 пизда. just_felix 12:05 по факту. Из-под горы домашнего задания Феликс смог вылезти только под вечер. Историчка все же отправила задание: заставила составлять презентацию по последним пройденным параграфам. Только вот она не учла, что все книги пришлось сдать в школьную библиотеку перед отъездом, и на руках у Феликса осталась только малая часть того, что было куплено лично ему. Пришлось выискивать все в интернете, вычитывать материал, ждать, пока компьютер наконец прогрузит «Powerpoint». В общем, одна только история заняла несколько часов, что уж говорить о других предметах. После столь напряженного дня Феликс хотел было прогуляться, но в последний момент стало лень даже выйти из дома, поэтому вылазка отложилась на неопределенный срок, который растянулся до послезавтрашнего утра. *** Деревня просыпается рано, — убеждался Феликс из раза в раз, заводя будильник на шесть часов. В такое время просыпаться оказалось поразительно легко. Стоит распахнуть шторы, а там уже давно наступил рассвет, хотя когда ложишься спать, небо еще не устлано ковром звезд. Феликс тащился с кружкой кофе в комнату, закутывался в одеяло — за ночь дом остывает — и садился за стол, подгибая одну ногу под себя. Копался в паутине интернета, пока не надоест, а затем щелкал настольной лампой и доставал скетчбук. Наброски утром получаются самыми лучшими, глаз еще не замыленный, ошибки видно лучше, следовательно и исправляются они раньше. Не так давно Феликс решил подтянуть анатомию, поэтому страницы кишат срисовками с референсов. Вообще, он понимал, что следовало бы рисовать с натуры, но с этим все слишком сложно. Возможно, на следующие выходные приедет Джейк и натура появится… Он все ещё не уверен в этом. Послышались шаги тети, собирающейся на работу. Вчера она приехала только вечером, поэтому даже разговора нормального не состоялось. Феликс высунулся из-за двери, чтобы пожелать доброго утра. Женщина старательно выводила стрелки, приблизившись к зеркалу в прихожей. Все ещё не может отвыкнуть от привычек одинокой жизни и делает многое на ходу или там, где придется. — Я сегодня собираюсь за вещами к родителям, — Феликс привлек ее внимание. — Мгм, — кивнула, не отводя взгляд от отражения. — Со мной сейчас поедешь? — Нет, у меня ещё дела остались. Думаю, на следующую электричку успею. — Окей, постарайся вернуться не слишком поздно, — она громко защелкнула косметичку и закинула в сумку. Натянула тряпичные туфли и накинула на плечи пиджак. — Я побежала. — Удачи, — бросил Феликс, прежде чем тетя опять упорхнула, убегая на станцию. Он задумался, а что вообще о ней знает? Фамилию, место жительства и… все? Он даже не уверен в произношении имени, потому что всегда называл ее тетей либо сестрой отца. Странно каждый день видеть человека, разговаривать с ним, но при этом оставаться незнакомцами. Уже будучи в электричке Феликс осознал, что тетя наверняка думает примерно также. А может, ничего не думает, у взрослых есть дела и поважнее подростковых загонов. Он огляделся: все в своих маленьких мирах, у каждого свое представление о жизни, отличное от какого-либо. В вагоне не так много людей, Феликс сидел один, поэтому решил досмотреть украденный будильником сон. Главная задача: не пропустить станцию. Он прислонился к стеклу, за которым стремительно мелькали различные пейзажи, и закрыл глаза, убаюканный шумом колес. Приглушенная музыка в наушниках также успокаивала, но вскоре связь перестала ловить, остался только внешний гул. Проснулся он только когда внезапно снова зазвучала громкая песня. Электричка подъехала к Сеулу. Родители ушли на работу, еще в выходные договорились оставить ключ у соседки. Так и произошло. Комнаты пустые, безжизненные. По углам все еще стояли пакеты и сумки. Окна плотно зашторены, в двадцати пяти градусную жару тут прохладно. Очевидно, всю ночь работал кондиционер. На тумбочке в прихожей оставлены карманные, видимо, следующие пару недель пополнений банковской карты ждать не стоит. Феликс наспех собрал их и еще парочку вещей. Оставаться дольше, чем пять минут не хотелось. Мысленно поблагодарил родителей за разрешение прийти и за то, что не выкинули все, что ранее называлось «убери, чтобы мои глаза больше не видели этого убожества», а теперь покоилось в рюкзаке за спиной или было повязано на талии в виде трехцветной толстовки. Феликс вышел, закрыв дверь на все замки, еще раз побеспокоил соседку и побежал по лестнице вниз, параллельно гугля расположение ближайшего канцелярского. Домой, то есть в деревню, поехал уже с гремящим пакетом. Шел по своей улице, блестя хорошим настроением. Хвастался приобретениями в сообщениях Джейку. Берри радостно встретила на пороге, пришлось обниматься. — Мы позднее с тобой выйдем, — пообещал Феликс и ушел в свою комнату. Вывалил все содержимое пакета и рюкзака на стол. Первым в глаза бросился катетер. Новенький, запечатанный. Феликс коснулся мочки уха. Шарик прокола уже практически не заметен. Отец грозился оторвать уши, если увидит пирсинг. В итоге заметил, вырвал, но не мочку, а саму сережку. Было пролито много крови и слез, брошено колких фраз и оскорблений, оставлено ударов. Но это уже в прошлом. Осталось в другом городе, в другой жизни. Теперь у Феликс свобода действий. Он поставил перед собой зеркало, перекись водорода. Распечатал катетер. Зажмурился, выбирая место, к которому будет приставлена игла. Настраивался, задержав дыхание. Пробил. Не так уж и больно. Пусть он делал это не в первый раз, но все равно было страшно. Убрал катетер и вставил циркуляр с конусами, которые фиг закрутишь, а потом фиг открутишь. Всегда так. Феликс любовался отражением, оттягивал мочку, обнажая зарождающиеся коросты. Прокол получился на удивление ровным. Значит, и заживет быстро. После этого застегнул самодельный браслет из звенящих бусин на запястье. Потом не заметил, как их стало больше. Они перевешивали, переплетались, цеплялись. Звучали в унисон и украшали руки. К этому стоит привыкнуть. Феликс затянул переливающийся чокер на шее, надел кольцо на большой палец. Еще раз посмотрелся в зеркало, но уже совсем другой человек. Остался последний штрих. Щелкнули ножницы. Феликс обрезал челку. Немного неровно, она теперь спадала на глаза, хотя раньше преспокойно убиралась за уши. Отросшие волосы лежали совсем по-другому. Получился почти маллет: сзади волосы гораздо длиннее, а теперь еще и передние пряди дополняли эту картину. Увидела бы мать — случился скандал. Может, даже кинула бы чем-нибудь, выгнала, заставила все убрать. А Феликс был бы готов убраться сам. Из той жизни. Желательно, в эту, сегодняшнюю. Феликс сделал фотографию, зная, что никуда ее не выложит, собрался, надел шлейку на Берри, зацепил поводок. Бренчал цветными заколками в темных волосах. Они направились в лес, находящийся прямо за станцией и не связанный с рекой, а только с одним из множества таких же безымянных притоков. На ходу Феликс поправил сбившийся язычок кроссовка. Эта прогулка обещала быть долгой. Берри открыла пасть, тяжело дыша, уткнулась в ноги, поставила лапы. Заставила остановится и уселась на носки обуви, пряча морду. Они шли сквозь уж слишком оживленные улочки: активизировались дачники. Городские приехали, когда стало нечем дышать и столбики термометров начали перегреваться. Сейчас по деревне бегала детвора, ездили машины и вальяжно разгуливали обычно худые и облезлые кошки. Они оборачивались, презрительно смотрели и лениво передвигали пушистые и раскормленные тела. Феликс и Берри прошли к основному входу в Лес. На самом деле, была дорога короткая, в нее упирались дома на окраине, но не так давно там поселилась свора собак. Один раз Феликс с Берри на нее уже нарвались. Пришлось уносить ноги. Повторять этот опыт отнюдь не хотелось. Вышли к Лесу. Это вход на первый круг, общественный. С протоптанными дорожками и обломанными ветками; украшенный окурками; убитый мелким мусором. Сюда приходили многие, чтобы отдохнуть от мирской суеты, думая, что вот так процветает природа. Этот круг сиротливо жался к частным домикам. Зимой, если везло со снегом, его оккупировали лыжники. Вешали таблички, указывающие сколько осталось до выхода. Их по весне разрисовывали вандалы. Здесь совсем другая почва, иссохшая и выдохшаяся. Она крошилась, взвинчивалась пыльным облаком и оседала грязной серостью на кроссовки, которые еще пару недель назад были совсем новыми и белыми. Слышались трели птиц, которые ничего не боялись. Практически ручные. Их тут подкармливали. Феликс и Берри вышли на дорожку, перекрытую ярко-желтым шлагбаумом. Сюда не доезжали машины, не ходили дети. Остался лишь один путь, указывающий точно прямо. Начался второй круг. Дорожка петляла, извивалась холмиками, покрывалась листьями и паутинками, жужжала насекомыми. Берри все интересно, она слушала дыхание леса, принюхивалась. Наблюдала. Как и Феликс. Он озирался по сторонам, выискивал проблески нежно-розового заката. Путался в проводах наушников, транслирующих тишину и надетых скорее по привычке. Пернатых не было видно. Они скрылись в листве и напоминали о себе лишь самыми разномастными криками. Иногда появлялись на тропе, и Берри уже спугнула одну, по случайности оказавшуюся у ближайшего куста. И где это видано, чтобы гость пугал полноправного хозяина дома? Какая-то мошка цапнула Феликса в открытый участок шеи. Теперь это место неприятно чесалось. В следующий раз Феликс вспомнит о нем, когда будет наносить мазь дома. Раньше было не до этого. Уже на подходе к станции начался дождь. Пришлось бежать по быстрозатопляемым улочкам, разбрызгивая во все стороны грязную воду. Они добежали. Мокрые, уставшие, запыхавшиеся. Феликс наспех переоделся, вымыл Берри. Тетя, которая уже была дома, увидев его новый вид лишь показала «класс» и крикнула что-то на корейском. По интонации Феликс понял, что это «что-то» было одобряющим, поэтому улыбнулся. *** К субботе ничего не изменилось: все те же вечера в Лесу, тот же попутчик, те же мысли. Только каждый день менялись заколки в волосах, иногда разбавленные резинками, такими же цветными. Они собирали прядки с висков и создавали хвостик на затылке. Появлялись новые браслеты на руках. Собственноручно они плелись из резиночек, рыбьими и драконьими радужными хвостами охватывали запястья. Вокруг лодыжек обязывались неоновые шнурки, а вокруг рук — тканевые ленты. Как только строка часов перепрыгнула тринадцать, Феликс бросился на станцию. Джейк почти два часа назад написал, что наконец дождался электричку и едет. Феликс размышлял, что будет иронично, если они там, в Сеуле, встретились с тетей, даже не зная, что их связывает. Феликс бренчал бессмысленными значками, прикрепленными булавками с двух сторон. Ими увешан неизменный рюкзак, которые нужен, чтобы просто что-то таскать с собой. А на шлевках и карманах бились друг о друга брелоки. Самые разнообразные. И тоже бессмысленные. Феликс собрал волосы, чтобы было видно пробитую мочку. На ушах также было несколько обманок, нацепленных просто по-приколу. Феликс надел почти однотонную одежду и носки, расшитые радужными полосками. А потом добил этого образ переводной татуировкой с какой-то надписью на ключице. Феликс поймал взглядом останавливающуюся электричку. И заметил Джейка. Почти такого, как он себе представлял. Только вот волосы, наполовину скрытые под черной кепкой оказались выбелены. Как и сам Джейк. Бледный, не выжженный под солнцем, с бензиновыми разводами под глазами за навесом длинных ресниц и невидимками-веснушками. Они с секунду просто смотрели, выискивали родные австралийские черты и, кажется, нашли. Расцвели в удивленных гримасах, а затем кивнули, подходя ближе, и, наконец, пожали руки. — Енбок, — представляется Феликс. — Джэхен, — представляется Джейк.