расскажи всем об утре, когда сгорел август

тридцать семь…

Они видят во снах столбы дыма, поднимающиеся за городом. Три точки, три тире, три точки. По коридорам, палатам бегают врачи, будят пациентов в панике, велят собирать вещи и выходить на улицу. Легкие наполняются дымом. Трещат стекла и бьются, не выдерживая запредельной температуры — примерно сто градусов. От жуткого кашля просыпается Хенджин. Оглядывается, но ничего не видит, будто в тумане. По-настоящему его будит Феликс, притащивший в палату Минхо и Джисона. И у всех на лицах читается страх вперемешку с паникой. — Что случилось? — спрашивает Хенджин, собирая по указу вещи в сумку, не разбирая на свои и чужие, просто спихивает все в кучу. Из-под кроватей выуживают силиконовые резиночки, фантики и мелки для окрашивания волос. В пледах — карандаши и одежду, исписанные и изрисованные кофты, кроссовки. Косметику, папку с рисунками, искусственные цветы и вороньи перья находят в матрасах. Ответом становится одно слово: — Пожар. Стены плавятся и идут рыжими пятнами: по обоям стекают воспоминания вперемешку с болью. Вопит сигнальная сирена и темные сущности: им суждено остаться. Дрожа, забиваются по углам, пока красные цветы распыляются по половицам. — Моя камера… — сокрушается Феликс, когда они выбивают дверь на лестницу. По ней растекаются-сверкают жар и рыжие пятна огня. Он забивается в щели, раскачивая потолки и балки. Взвинчивается кудрявыми лентами, разрастаясь. — Мне не вернемся, прости, — Хенджин хватает его ладонь, утаскивая вниз, перепрыгивая через ступени. Они задыхаются, прикрывшись рукавами. Красно светятся, поблескивая, зрачки. Они мечтают выйти на воздух, чтобы нормально вдохнуть. Легкие надуваются и лопаются от напряжения. Треск пожара бьет в уши, отдаваясь в горле. — Ну почему сегодня?.. Где-то в коридорах выше полыхает библиотека (лучшая в отделении), проваливаются балки и звенят ключи, отпирающие все двери. Совсем рядом уже виднеется спасение: через запасной выход пробиваются толпы цветастых голов, кашляющих и боящихся. Кто-то молится, выпрашивая спасение. Хенджин выбегает первым, за руку выводя Феликса, который подцепил Джисона и Минхо. Не останавливается, мчась сквозь яблоневый сад к воротам. Выжить, выжить, выжить. Словно золотые, светятся окна первого этажа, а остальные — выбиты. В них направлены сотни глаз, выискивают несчастных, кому уже не помочь. Огонь лижет пятки, разрастаясь летней травой и листьями, раскаленными кривыми гвоздями и осколками впивается в подошвы и души. Они перелазят через забор с помощью ветвей могучего дерева: оно охотно поддерживает. Спрыгивают уже за территорию. Спустя много лет вновь оказываются в реальности. Быстрее, быстрее. быстрее. Только отбежав еще на пару метров, останавливаются и оглядываются. Врачи толпятся у главных ворот, пересчитывая пациентов, кто-то плачет, другие — смеются, остальные связаны смирительными рубашками. И все дымятся. Здание скалится обугленными зубьями крыши, насмехаясь, показывается дух пламени на секунду и тут же исчезает. Уже орудуют полиция и пожарные, вытаскивая пострадавших из-под обломков. А дети смотрят только в потешающиеся через огненные слезы окна-глазницы. Это горит их детство и юность. Дом умирает. Стонет под тяжестью бренной ноши, кренится и все равно обрушивается, словно карточный. Завороженные дети не замечают даже, что они здесь не одни. Со спины из прилеска пробираются к ним живые существа, тихонько шаркая ногами. Пробираются, цепляясь пальцами за яблоневую кору, скрываясь под челками и звенящими браслетами. — Хенджин?.. — окликает один голос неуверенно. Минхо первым оборачивается на шуршание и замирает. Перед ним девочка лет шестнадцати. Она скребет пробитую бровь нарощенными ногтями в стразах, одергивает огромную футболку, что явно ей не по размеру, и солнечно улыбается. А подмышкой держит толстенную тетрадь со вкладышами, исписанную цветными маркерами поперек страниц. На обложке перечеркнуто черной ручкой «алгебра» и написано неровно «Свод законов». — Рюджин, это ты? — Минхо узнает первым. Они не виделись без малого два года. Рюджин переминается с ноги на ногу, стоя на огромной платформе, чтобы казаться выше. Размазывает розовые тени по щекам и скалится. Хенджин застывает на месте, гадая, сон это или галлюцинация, и подходит неуверенно, убеждаясь, что не все еще потеряно. Рюджин… точно живая, реальная перед ним. Все такая же, любящая побрякушки бунтарка, с которой зачастую не справляются врачи. Бедствие, сосланное на их бедные головы. — Ты как тут?.. — поднимает удивленный взгляд Хенджин. Но Рюджин только смеется, а за ней — сотни душ вторят. Неземная, сделанная из звездной пыли. — Обычно, — пожимает она плечами. — Мы с Парламентом выбрались первыми и нашли укрытие. Собирайте манатки, я вас проведу. — С Парламентом? — с надеждой восклицает Минхо. Но Хенджин его перебивает: — Ты уверена, что это хорошая идея? — Более чем, — Рюджин разворачивается, быстро уходя через перелесок в жилые дворы, — успевайте. И приходится подчиниться. Они плетутся неровным строем по городу, осматриваясь. Столько лет… как будто в новый мир попали. Там, в больнице, время останавливается и течет неравномерно, и город успевает измениться на считанные дни до неузнаваемости. На них глазеют прохожие, как на сумасшедших, каковыми они не являются. Но людям нужно только получить адреналин — посмотреть на кострище, — странные дети никого не интересуют. Бездомные, брошенные на произвол судьбы дети. — Вы знакомы? — спрашивает тихо Джисон у Минхо. — Дольше, чем ты думаешь. Знаешь же, что я в клинике провел не один год, и раньше мужское и женское отделение не были разделены. Тогда еще существовало Правительство, и ее главарем была Джису. Мы с младшими девочками были довольно близки из-за некоторых общительных и любвеобильных Хенджинов, — он усмехается. — Судя по всему, на втором этаже власть захватили Рюджин и Йеджи, и там до сих пор соблюдаются традиции. — Ага, — Рюджин оборачивается, присоединяясь к разговору. — Йеджи стала Правительницей, я — главной помощницей и хроникером. — Это так сейчас летописцев называют? — Ага, хранителей истории и секретарей. Все смели в одну кучу. — Не иди спиной, упадешь же, — предупреждает Хенджин, поддерживая ее за руку. — А провидцы? — вступается Феликс. — Ты про прорицателей? Почитаются, как и всегда это было. Все названия после последних реформ переврали. Художников, кстати, тоже приписали к хроникерам, судей и адвокатов вообще больше не существует, их заменил Парламент. — Какой кошмар, — вздыхает Хенджин. — Ага, мы пришли, кстати. За разговором они не заметили, как дошли до дворика с детской площадкой. Здесь, за горками и крутилками, за качелях сидят две девочки. Одна узнается сразу — по кошачьему взгляду и высоким бомбошкам из волос — это Йеджи, величественная Правительница. Другую же Хенджин и Минхо помнят смутно. Видимо, она пришла незадолго до разделения отделений. Рюджин подходит к ним, предлагая пока что тут расположиться, садится на джинсовку, что расстелена на траве, и представляет: — Так, это Йеджи, которую уже все знают, и Черен, она непризнанная художница. — Потом смотрит на мальчиков, указывая длиннющим ногтем: — Это Хенджин и Минхо, их вы должны помнить, а ваши имена я не знаю. — Джисон и Феликс, — по очереди представляет Хенджин. — Какое странное имя, — кривится Йеджи. — Слишком позитивное. — Ага, — кивает Рюджин. — Ладно, сейчас не время обсуждать имена, — прерывает Минхо. — Лучше скажите, вас трое в Парламенте? — Нет, Лиа и Юна остались в клинике, — подает голос Черен, хватаясь за веревки качели и болтая ногами. — они не сбежали вместе с нами, их поймали врачи. — Понятно, — успевает только ответить Минхо, прежде чем им всем приходится обернуться на громкий хлопок со стороны больницы. Видны клубы дыма, вздымающиеся ленты пламени и грохот. Где-то под деревом запели духи горьким плачем флейты. Их притащили с собой провидцы и также бросили на разложение. Дом умер.