расскажи всем об утре, когда сгорел август

тогда голос пропал. я не слышал молитв.

вонзились осколки, прилипшие к коже.

Никто не знал, не мог вспомнить, как все началось. Только вот восемнадцать лет назад Джунхен придумал «Свод Законов» и самопровозгласился Правителем. Главное — их было пятеро. Старшие пациенты больницы, возрастом шестнадцать-девятнадцать лет, собирались ежедневно и обсуждали, какие бы законы еще издать. То был Парламент. Правитель — Джунхен — грыз карандаш, закинув одну ногу на другую, и периодически проводил пятерней по белобрысому ежику волос. У него была фишка — всегда носить очки, не пропускающие свет, чтобы не было видно подбитых в драках глаз и исцарапанных щек. Он перенес несколько операций на мозг после падения в овраг, и после этого его часто подводила память. Поэтому и контролировать он себя не всегда мог. — Нам нужен закон об уборке, — настаивал младший, Тэу. Довольно грузный он всегда был отзывчив на просьбы старших, но его подводили трясущиеся руки, и синдром туретта, что никогда не отпускал. — Хватит уже меня эксплуатировать. — Хорошо, запишу, — Джунхен черкал по бумаге снова и снова. — И по передачкам, — предлагал Дэнни, перегрызая заново ногти и пальцы в кровь. Его убивала тревожность. А тревожиться можно было по любому поводу. Обратился он в клинику, чтобы стало хоть немного легче, и это, удивительно, почти помогало. — Они должны делиться поровну между всеми в комнате. Почему, когда мои родители ничего не приносят, и я остаюсь голодным, Хоен, которому приносят в десять раз больше положенного, не может поделиться? — Во-первых, мои родители в разводе, а поэтому и приносят мне больше, чем вам. А во-вторых, нужно просто попросить, — отбил Хоен, сидя на полу. Никто не знал, почему он здесь, но и не спрашивал: его боялись по неведомым причинам. Не боялся только Джунхен, который в какой-то момент и притащил эту «темную лошадку» в Парламент. — Нужен закон о запрете унижения слабых, — практически прошептал Кесан. Нет, он никогда не был мальчиком для битья, но зато был защитником младших. Ему было искренне жаль подвергшихся травле, а поэтому он не мог оставить это просто так. — Добавим, — утвердил Джунхен и выпрямил спину, что была немного крючковата. — Еще что-то? — О свободе самоопределения, — проговорила Юбин, сидящая рядом. Она не состояла в Парламенте — девушек туда не пускали категорически, — поэтому таскалась везде хвостиком за Джунхеном, стреляла зелеными зрачками, что покрывали линзы, Она носила джинсы-клеш и темно-зеленый топ, красила волосы до светло-русого и курила по ночам в уборной. Как ей удавалось делать все это и ни разу не попасться — никому не было известно. Наверное, именно поэтому Джунхен доверял ей практически больше, чем себе. Для остальных же она казалась серым кардиналом. — Да и вообще, почему вы до сих пор не пускаете девочек в политику? — Посмотри в зеркало, и все поймешь, — огрызнулся Чанмин. Он был из младших, поэтому имел только право наблюдать. Круглощекий, покрытый родинками, он был довольно агрессивен в высказываниях, и попал сюда от того, что избивал одноклассников до полусмерти, был признан невменяемым. — Вам, девчонкам, нечего делать в политике. — Вам, малолеткам, тоже, — выпалила Юбин. — Иди косички заплетай, дура! — Чанмин принял защитную позу, хищно ухмыляясь. — Иди в машинки играй, придурок! — Юбин показала язык. — Вы только что нарушили несколько новых законов, — констатировал Джунхен, потирая в усталости переносицу, — и что мне с вами делать? — На кол посадить, очевидно, — отшутился Тэу, страдая от очередного скручивания в шее. — Наказать по новым законам. Все равно так или иначе они будут нарушаться, а поэтому нам нужна мера наказания, — высказался Хоен. — Например, если проступок несерьезный, можно оплачиваться уборкой одной или нескольких комнат. Если серьезный, то передачками, работой на Парламент и так далее. — Неплохая идея, — кивнул Джунхен, — так и закон об уборке не нужен будет. Есть еще варианты? — Изгнание? — робко предложил Кесан. — Недопуск к политическим делам на какое-то время. — Отлично, так и запишу, — Джунхен выцарапывал все больше и больше несвязного текста. — Кто-то готов взяться за систематизацию Свода Законов? — Я, я могу, — радостно предложила Юбин, раскачивая хвостиками, — у меня красивый почерк. — Ну уж нет, — встревоженно произнес Дэнни, — за тобой нужно будет постоянно следить. чтобы ты ничего лишнего не написала. От тебя можно ожидать чего угодно. — Тогда я послежу самостоятельно, — Джунхен захлопнул тетрадь по алгебре, где и писались заметки. — И тогда я назначаю Юбин секретарем при Парламенте, никто не против? Старшие послушно промолчали. Они вообще не были против любых решений Джунхена, доверяли всецело. — Я против, — Чанмин проговорил, встав и начав расхаживать перед Парламентом, — почему она, а не я, например? — Маленький еще, не дорос. Вот когда сможешь рукой достать до карниза, — Джунхен махнул, — можешь попробовать баллотироваться в Парламент, возможно, у тебя и получится. Объявляю третье собрание Парламента закрытым. Этим же вечером, после ужина, Юбин и Джунхен договорились встретиться в комнате отдыха. В такое время там было меньше всего людей, а поэтому стояла гулкая тишина — самое то, чтобы работать. В те годы женское и мужское отделения еще не были разделены, только запрещалось ночевать вместе, а проводить время — пожалуйста. Библиотека была совсем пустой, парочка замызганных до неузнаваемости классических стояло на полках. Дешевые книги. которые приносили иногда вместе с передачками, считались редкостью и величайшим блаженством. Под желтоватым светом ламп сидели двое. Юбин терпеливо пыталась разобрать каракули Джунхена, спрашивала и делала пометки, пока Правитель раздумывал над тем, как бы укротить совсем младших — лет десяти-двенадцати. Юбин теребила позолоченное и выцветшее давно кольцо на пальце, поправляла иногда огромную бурую джинсовую куртку на молнии. — Знаешь, у меня есть подруга, и она говорит, что видит демонов, — внезапно оторвалась она. — Чертовщина какая-то, — отрицал все Джунхен, — не бывает никаких демонов, только глупые фантазии. — А вот и нет, она говорит, что свои демоны есть у каждого человека. — Бред это все, — Джунхен подозревал об обмане, — может, стоит создать закон о запрете какой-либо репрезентации мистики? — Не надо, ты оскорбишь добрую часть пациентов клиники, — Юбин трясет браслетами, — ты действительно никогда не разговаривал с шизофрениками? Они же такое могут рассказать и показать, у-у. В любом случае в мистику поверишь. — За полтора года власти ко мне они ни разу не обращались. — Это очень плохо. Тебе точно-точно нужно провести парочку бесед с кем-нибудь из них. Это же так интересно, почему ты раньше никогда этим не занимался? — Не до этого было, — Джунхен поправил очки, — ладно, завтра после обеда приведи ее ко мне, поговорим на тему мистики, будем решать, что делать. — Хорошо, — оживилась Юбин. — Ты просто даже не представляешь, что у них в головах творится. — Пиши давай, — Джунхен тыкнул обратно в тетрадь, — даже не пытайся заговорить мне зубы. Если уж назвалась секретарем, будь добра выполнять свои обязанности. Юбин уронила голову на сложенные руки — звонко упал браслет, — но продолжила составлять Свод Законов. На следующий день в назначенное время Юбин вместе со своей подругой шли по коридору к библиотеке. Розововолосая Еын была на год младше и меньше в размерах, худенькая и хрупкая она совсем не боялась ни старших, ни врачей. Ей были безразличны издевки и оскорбления, в любом случае, не стоило беспокоиться о людях — они все равно умрут. Рано или поздно, с помощью магии или нет, будут в итоге лежать в могиле. Еын в свое время убила мать, зарезала кухонным ножом после ссоры на фоне оценок в школе. Потом была признана шизофреником и практически пожизненно прикована к больничной койке. Где-то умудрялась она находить листья, засушивать цветы и травы, приносить на волосах колючки посреди зимы, и варить зелья магические. К ней обращались младшие с любыми болезнями и травмами — врачам давно не доверяли, а вот лесной ведьме — да. Ей для полноты образа не хватало шляпы и палочки волшебной, но даже их она собиралась раздобыть. Ходило раньше поверье, что у самой сильной ведьмы по ночам появляются эльфийские уши, с помощью которых она слышит духов, на лице — порезы, подарки от злобных демонов, и глаза ослепляются, чтобы можно было видеть потустороннее. Кто-то даже утверждал, что Еын умела превращаться в черного ворона и улетала, чтобы повидаться с такими же ведьмами, поэтому ее зачастую не могли найти сутками, но это осталось лишь легендой. — И о чем же мне ему рассказать? — спросила Еын, стреляя по дверям глазами-лунами. — О магии, — Юбин подтолкнула ее к библиотеке, — вот он стоит, белобрысый такой. — Да я его видела уже много раз, знаю о нем практически все, — хихикнула Еын и зашагала бодро к Правителю. До этого они никогда не пересекались. Еын оперлась на высконий подоконник локтями, на которых рос мох, и протерла склянку — на удачу. Поправила юбку черного сарафана, что отдаленно напоминал школьный, и ворот белоснежной рубашки с рукавами-фонариками. Ее чулки были разной длины, только один оканчивался где положено, у колена, другой же скатался у ахиллесовой пяты. У ботинок была огромная платформа — сантиметров пять или семь, — шнурки обвязывались по-корсетному, как никто не делал. Дополняли образ нарисованные в спешке разные стрелки, малиновые губы, черные брови, что сбриты наполовину, и родинка на правой щеке. Так выглядела самая сильная ведьма клиники. — Ты действительно считаешь себя атеистом? — сразу начала Еын. — Зря, очень зря. Как человек, связанный с волшебством очень тесно, скажу, что прямо за тобой находятся несколько теней, и если ты ничего не сделаешь и не угомонишь свой разум, они нападут, и начнется нечто необратимое. Но Джунхен не двинулся с места: — Ты, вероятно хочешь, чтобы я обернулся, и у тебя появилась возможность стащить что-нибудь. Поверь, не выйдет. — Они уже близко, тебе лучше успокоиться, — невозмутимо продолжила Еын. — Перестань думать о том, что это все чушь. Их раздражают неверующие. — Специально не буду теперь, посмотрим, что выйдет. Но демоны уже потянули лапы к его телу. Еын пришлось действовать быстро: она подскочила и схватила Джунхена за плечи, с силой отталкивая в сторону. Грозно, невидяще, серебряные очи тыкались в тени и ранили хуже оружия. Еын сильная, невероятно сильная, ее аура намного прочнее, чем у обычных людей, поэтому есть в ней потребность защищать их. Потом, когда тени уползли за шкафы, повернулась к Джунхену и приложила руку к его груди — измеряла сердцебиение. Но Джунхен этих ведьминских штучек не понимал и не одобрял, поэтому оттолкнул: — Что ты делаешь? — Выполняю свой долг, спасаю. — Безумная, — ругнулся Джунхен, непривычно ему находится в такой странной компании. — Ты разве не чувствовал холод со спины? — Чувствовал, но это только самовнушение, — попытался оправдаться Джунхен. — Это их дыхание, — Еын резко подула на него блесками с ладони и звонко рассмеялась, когда Джунхен начал отмахиваться: — Ты такой забавный. — Совсем нет, — он тщетно пытался сбросить с себя всю искристость, но не выходило, — я серьезный Правитель, и совсем не ребенок, чтобы думать о таких шутках. Еын только улыбалась и покачивалась на пятках, заложив руки за спину. Она давно знала, что будет дальше, а поэтому ей оставалось только ожидать. Через месяц Джунхен подарил ей ведьминскую шляпу — принес из реальности. Они здорово сблизились, гуляли вместе по клинике, засиживались допоздна в палате, Джунхен на правах Правителя выгонял остальных, чтобы побыть вдвоем, и даже как-то проникся в магический мир, который напридумывали себе шизофреники. Еын много разговаривала о будущем и прошлом, предсказывала иногда и — удивительно — все сбывалось. А еще через месяц они объявили об отношениях. Тогда же произошел внеплановый роспуск Парламента — за пятдесят дней «выпустились» сразу трое его постоянных членов. Юбин ходила за Джунхеном и пыталась выяснить хоть что-нибудь из того, что будет дальше с правительством, но Правитель только многозначительно и страдальчески молчал. Тогда Юбин шла к Еын, и пыталась вытянуть информацию из нее: — Ну что с правительством? — каждый день неизбежно спрашивала она. — Пока что ничего, — отвечала Еын. — А там, в будущем, ты видишь? — Вижу, — Еын мечатательно прикрывала веки, — дальше будет только веселее. Остатки от прошлого Парламента находились в личной палате Джунхена. Тут был Дэнни, что разрывал тревожно листы тетради по алгебре, Чанмин, немного повзрослевший уже, Еын, пропадающая где-то в себе, и Юбин, до сих пор считающаяся личной секретаршей при несуществующем Парламенте. — Наша политика провалилась, — заверил Дэнни, — не получилось ни внедрить законы правильно, ни настроить действование Парламента, ничего не вышло. — Потому что действовать по-другому надо было, — Еын подняла подол шляпы. — И как же? — увлекся Джунхен. — Я не могу сказать, — мотнула головой, — иначе это будут спойлеры. Юбин уронила голову на руки: — И что же нам теперь делать? — Да, раз ты такая умная, скажи, что нам делать, и что нас дальше ждет, — подначивал Чанмин. — Ждать, — утвердила Еын, — скоро все разрешится. А через несколько дней Джунхена выписали, и уже навсегда. Это был траур для всех: объявили день, в который никому нельзя носить яркую одежду и смеяться. Никто этого не придерживался. Даже Еын. Она была рада. Навешала на себя только больше амулетов, склянок, да так, чтобы звенели громче. После выписки Джунхена на руках у нее остался Свод Законов, а поэтому, когда встал вопрос об избрании нового правителя, у нее было очень и очень сильное преимущество — копий Свода никто не делал. Их было четверо. Они оккупировали палату, превратив ее в логово: по полу, на тумбах, на кроватях, везде были магические штуки, карты таро, книги по астрологии, гербарии, цветы в горшках, пакеты цветные, фломастеры и амулеты, заговоренные Еын. Глупого маленького сюда Чанмина не пустили. Нечего ему совать нос, куда не нужно. — И как мне теперь верить в любовь? — причитала Юбин, вытирая слезы платочком. Она сидела на кровати и отчаянно рыдала по расставанию Джунхена и Еын. Единственная соблюдала траур, который сама же и придумала. — Навсегда останусь одиночкой. Лим уложила голову на ее колени и попыталась успокоить: — Будет у тебя еще все, это не конец света. Черные-черные кудри Лим щекотали колени, а поэтому Юбин не могла больше плакать. Она теребила ее волосы, пыталась выявить неровный пробор. Лим не признавала штаны, а поэтому всегда носила широкие комбинезоны на подтяжках, укороченные футболки, кеды и очки в круглой оправе. У нее БАР — биполярное расстройство, — и сейчас она находится на перепутье между манией и депрессией, именно поэтому и три месяца назад оказалась здесь первый раз. — Они же даже не влюблялись, — Мими с самого первого дня говорила так. — Да почему ты так думаешь? — Юбин никак не хотела понимать. Для нее все было слишком романтизировано, а поэтому разрушать сказку было невыносимо грустно. — Это изначально был стратегический ход, чтобы выпроводить Джунхена из клиники и занять место правителя, — вещала Мими, подняв вверх палец. На самом деле, она всегда очень стеснялась своих запястьев, что казались немного припухшими, а поэтому по обыкновению каждый раз надевала мягкую вязаную кофту с длинными рукавами, что закрывали пальцы, джинсы с завышенной талией утягивала ремнем и повсюду таскалась с соцветиями маленьких цветочков, которые выращивала на подоконнике. Пахли они замечательно, но вот горький вкус вызывал приступ тошноты. Для подкормки булимии — как раз самое то. Она не иссохла до костей, наоборот была здорового телосложения, но при этом каждый день по несколько раз блевала в туалетах различных. Из-за этого на костяшках появлялись шрамы и потертости, а желудок медленно умирал. — Гениальный план. В палату вошла Еын со стопками книг по эзотерике, открывала дверь пяткой, а вот закрыть не получилось: — О чем речь? Мими, поможешь? Вдвоем в легкую получилось дотащить груз до кроватей, что превратились в непонятные джунгли и магическую лавку. — Ну что там, в других палатах? — Лим села рядом с Еын и начала очищать полы шляпы от еловых иголок и огрызков шишек. — Пока что ничего, но скоро будут наши законы и правила, новые, — провозгласила Еын, отряхивая сарафан от лесного песка. — Хочу вот выпустить статью, прочитать? «Головокружение от успехов» — так она называлась, и все согласились послушать ее содержание. «К вопросам Парламентского движения. Об успехах и поражениях власти Джунхена в области создания законодательства теперь говорят многие. Даже враги вынуждены признать их наличие. Еще три месяца назад был создан Свод Законов в первом выпуске, в котором были учтены многие пожелания постояльцев клиники, применялись меры поощрения и наказания по нему. О чем это говорит? О том, что коренной переворот в политике можно было бы считать обеспеченным. Нет нужды доказывать, что мимолетный успех этот имеет величайшее значение для судьбы наших жильцов, для всего постоянного класса, как руководящей силы нашей клиники, наконец, для самого правительства. Не говоря уже о прямых практических результатах, он, этот успех, имеет громадное значение для внутренней жизни, для воспитания нового поколения. Они вселяют дух бодрости и веры в свои силы. Отсюда задача правительства: закрепить и умножить достигнутые успехи, не допустив анархии и подобного свержения более, планомерно использовать их для продвижения вперед. Но успехи имеют и свою теневую сторону, особенно когда они достигаются сравнительно «легко», в порядке, так сказать, «неожиданности». Такие успехи иногда прививают дух самомнения и зазнайства, пьянят людей. Отсюда задача: провести решительную борьбу с опасными и вредными настроениями через некоторые ограничения. Непокорные будут считаться изгоями, к ним будут применены карательные меры до выяснения обстоятельств или признания. Мы, как новое правительство, новая партия, намерены ввести новую политику и переписать полностью Свод Законов, чтобы на его основе построить новые устои, возвести новые традиции, обычаи и моральные ценности. Новый Свод Законов будет зачитан публично на этой неделе. Для уточнения времени и места следует подойти к одном из членов нового правительства — палата 206. Незнание новых законов не будет освобождать вас от ответственности, помните. С уважением, глава Парламента, Новой партии и ваша Правительница Ведьма». — Ты сама это написала? — спросила сразу же Юбин. Она слушала не отрываясь, поражаясь умению Еын выстраивать предложения. — Можно и так сказать. Нашла какую-то статью в историческом старейшем журнале и переделала под себя. — Ого, понятно. Еын потерла руки, звякнули склянки с птичьей кровью о шишки. — Теперь осталось дело за малым, просто переписать ее курсивом. Как минимум двадцать раз. Они закончили только поздно ночью. Решили коллективно, что получившиеся текста на бумаге в линейку, что исполосана текстовыделителями цветными вдоль и поперек, будут складывать на кровати других пациентов, вешать на стены, окна, подкладывать под двери. Короче говоря, делать все, чтобы показаться миру, максимально оставаясь в тени. Пропаганда началась этим же утром. Все пестрело новостями о Парламенте, со скоростью света распространялись слухи, и уже через несколько часов люди — в основном малолетки — поплелись в шестую палату, чтобы узнать когда и куда подходить. — Ровно через неделю в 206 палате после ужина, — повторяла Еын, хотя Свод еще даже не был придуман полностью. Она на сто процентов верила в свои силы. Верила, что Новая партия справится с любой задачей. Так и произошло. Ровно через неделю Еын стояла перед аудиторией в двадцать человек: тут были и мальчики, и девочки, старшие и младшие, вменяемые и не совсем, но все они согласились присутствовать на зачитывании новых Законов, а значит политика работала, как надо. Еын сверкала улыбкой и осколками зеркал на веревочках. Когда все собрались, она оглядела кучу цветастых макушек: сидели на кроватях, полу, подоконнике — пришлось переставить горшки с цветами — друг на друге. — Итак, раз все тут, я готова представить вам новый состав Парламента. Она по очереди вызвала Юбин, Мими и Лим. Их встретили аплодисментами вялыми, но немного ободряющими, а затем достала блокнот в синей обложке и начала зачитывать Новый Свод. «Нарушения законов будут караться по трем категориям. Первая — незначительный проступок, уборка в одной — трех комнатах. Вторая — средней тяжести, карается изъятием всех имеющихся передачек в «фонд помощи», которые впоследствии будут распределены между нуждающимися, или может быть замена на работы на Парламент на срок в семь суток. Третья — преступление, наказание — изгнание и изоляция при отсутствии чистосердечного признания или на срок до тридцати суток. Законы первой категории: разговоры о времени, о возрасте. Излишне громкое поведение, если присутствуют жалобы. Попытки подделывания амулетов или результатов гадания, объявление себя волшебником без одобрения главной по мистике — Правителя. Законы второй категории: излишки передачек должны сдаваться в «фонд помощи» и раздаваться поровну между всеми жильцами клиники, следовательно изначально должны быть переданы в руки главной по передачкам и заведующей «фондом» — Мими. Драки строго запрещены, за бездействие и непринятие попыток прекратить драку также последует наказание. Законы третьей категории: унижение в любом его проявлении. Бездействие в защите слабых, младших. Кража личных вещей. Уклонение от ответственности перед собой, законом и жителями. Также каждый месяц будут проводится Собрания, на которых подведутся итоги месяца. Отличившиеся будут поощрены. Младшие также могут участвовать в политике, но только на правах законопослушных граждан, они не могут подавать заявку в Парламент до достижения шестнадцати лет. Остальные могут попытаться занять любую должность в или при Парламенте. Для получения разрешений или уточнения законов, или предложений по улучшению политики обращайтесь в 206 палату. Прием ведется ежедневно с ужина до отбоя. С уважением, Новая партия». Множество глаз впивалось в Еын, когда она зачитывала это, а затем раздались радостные возгласы, которые оповещали о начале новой успешной политики, которая стала понятна простому народу. Они улыбались, светили зрачками-фонариками, и все кое-что в момент осознали. Теперь Ведьма стала полноправной Правительницей клиники. Теперь все должно быть по-другому. Младшие разбредались кучками по комнатам, разговаривали, перебрасывались записками и интересными вещичками. Для них ничего совершенно не изменилось. Для детей постарше — лет двенадцати-четырнадцати — довольно многое. Они обсуждали законы, строили теории, пытались представить, как было бы, если игры такой не существовало. Старших — от шестнадцати до девятнадцати, тех, кто здесь действительно жил, осталось всего пятеро — те, кто входил в Парламент и Дэнни, которого планировали забрать уже как несколько недель. Он пытался приклеиться к девочкам, но ничего не выходило. поэтому одиноко бродил по клинике, иногда от скуки разговаривая с врачами. В шестую частенько прибегали дети с самыми разными проблемами: от кашля до синяков и ссадин, и всем Еын помогала. Давала лечебные коренья и настойки, какие-то неведомые таблетки. нашептывала заклятия над ушибами. И — самое удивительное! — это помогало! Как после такого кто-то мог сомневаться в ее способностях? — Ты настоящая колдунья! — воскликнула когда-то беловолосая девочка, у которой на глазах зажил разбитый локоть. — Спасибо! Когда я вырасту, я тоже стану, как ты, и буду помогать другим. Еын тогда только улыбнулась и щелкнула аккуратно по ее носу-кнопке: — Нет, я все-такие ведьма. Тебе следует выражаться правильно и не путать столь разные понятия, дитя. В других палатах, у средних мальчишек, практически всегда шли жаркие дискуссии. Чанмин жил буквально за стенкой от Парламента вместе с Чоквоном и Дэнни. Последний, кстати, всегда пытался обособиться и закрывался в себе, смотря безмолвно в окно, словно был лишь манекеном. Никому это не мешало. Одна здесь койка всегда пустовала, и на нее складывали вещи и ноги. Иногда приходилось делать перестановку, когда врачи начинали особенно ругаться, но такое происходило крайне редко. — А знаешь, почему вышел запрет на разговоры о времени? — завел как-то диалог Чоквон. — Потому что Еын реально ведьма, которая обладает магическими способностями и умеет перемещаться в нем, во времени. Еще и в неведомое существо превращается по ночам, страшное до ужаса, на тигра белого, которого скрестили с эльфом похожее. Так очевидцы говорят. — Врут, — отрицал Чанмин. Он не доверял никому, кроме собственных глаз и выводы всегда делал только самостоятельно. Глупый ребенок с диссоциальным расстройством. — Ничего такого она не делает, иначе Джунхен не стал бы с ней встречаться. А Джунхену Чанмин доверял намного больше, чем любой девчонке из Правительской свиты. — Не говори это имя, — скривился Чоквон, — недавно вышел запрет на любое упоминание «выпустившихся» — так сейчас это называют. Их чуть ли не приравняли в мертвецам. — Так тогда у нас клиника давно должна переименоваться в «морг». — Представь, если на нас так же когда-то запрет поставят, это же жуть будет, — его передернуло от ужаса. — Если бы я был правителем, то отменил бы все эти мракобесные замашки. Чанмин покивал в знак согласия: — Если бы ты стал правителем, я до конца жизни был бы твоим верным помощником. Через четыре дня на первый этаж ушел Дэнни. Он больше никогда не возвращался. Теперь в палате Чанмина и Чоквона пустовали две койки. Теперь от прошлого правительства не осталось ничего, будто его никогда и не было. Теперь клиникой правила Ведьма и ее Новая партия, захватив магической идеологией каждый уголок. И только восьмая палата не подчинялась, все понимали — туда идти бесполезно. Там водится глупый Чанмин, который все еще не может достать до карниза и верит в возращение Джунхена, совсем отбившаяся и обособившаяся часть, которую следовало бы примять. И тогда приняли меры: просто запретили общаться с теми, кто не принимал новое правительство. Под репрессии попали также те, у кого на тумбах замечали любые часы. Чтобы выбраться, необходимо было подойти к Еын за дополнительным заданием, но упрямые Чанмин и Чоквон даже не знали о том, что им действительно поставили такой ультиматум, а поэтому ничего не предпринимали. Мими не собирала с них передачки, Юбин не приходила с просьбами подписать всякие глупые бумажки, Лим не ругала за драки, потому что ни еды, ни ссор, ни прав у них не было. Только сейчас смогли они понять, как чувствовал себя Дэнни, когда остался совсем один в логове незнакомцев с непонятными идеями. Но Чанмин и Чоквон могли держаться друг за друга, Дэнни — только за себя. Примерно в это же «время репрессий» — как окрестили дни в еженедельной газете, выпускаемой два раза в неделю и написанной от руки на листах А4, сложенных пополам, — прошло первое ежемесячное собрание. На нем Юбин произнесла пламенную патриотическую речь о важности соблюдения правил как среди постояльцев, так и среди «проходимцев», которых тоже, зачем-то, сюда тащили. Потом Мими зачитала отчеты по передачкам, недосборах и переборах, долго мялась, пытаясь снова пересчитать все, чтобы получились красивые цифры, кратные хотя бы пяти. Но выходили лишь неправильные дроби. Потом, когда всем надоело, выступила Лим с поучительной статьей о поведении внутри клиники и отдельных палат и кабинетов, рассказала, что можно и нельзя говорить при врачах, о чем стоит рассказывать родителям, а о чем лучше умолчать. Раздала брошюры с памятками. Потом, когда все обсудили, Юбин заставили прочитать стихи, но она знала только несколько строчек о осени, которые повторила раз десять, не умолкая. Затем десятилетки запели песни. В основном пели про маму, иногда про Новый Год, хотя за окном угасал август. И Еын предложила создать хор. Все, конечно же, радостно поддержали эту идею. Руководителем назначили Никкуна — мальчишку лет одиннадцати с огромными выразительными совиными глазами. Он единственный умел играть на фортепиано и гитаре, поэтому все единогласно решили, что он умеет петь. Клуб почти не анонимных певцов начал собираться с утра по субботам в библиотеке, чем немало капал всем на мозги, а поэтому на пятую же неделю врачи разогнали это сборище и отчитали Никкуна. Тогда он решил, что больше никогда не вернется к музыке. Еще вышел закон о том, что можно создавать кружки по интересам, обязательно советуясь с Правителем прежде, чтобы снова никому не влетело. А потом случилась трагедия: у Лим обострилась депрессия, и был проведен срочный совет, на который пригласили даже изгоев, настолько вопрос был важным. Нужен был в меру ответственный человек, который смог бы перенять ее обязанности. Вызвались добровольно из середняков только двое: Чоквон и Чанмин. Однако Парламентские девочки все еще помнили время при Джунхене, а поэтому Чанмин оказался «в пролете»: — Еще до карниза не дорос! Но Еын ткнула пальцем на нескольких мальчишек и девчонок, что примерно подходили под понятие «середняки», и объявила: — Сегодняшней ночью в библиотеке, в полнолуние, буду ждать вас на испытании за место в Парламенте. На этом собрание было окончено. Весь остаток дня Чоквон провел, трясясь, как осиновый лист, и все время причитая, что он опозорится перед Ведьмой и, вероятнее всего, она его сварит и съест. Чанмин ходил хвостиком и пытался успокоить, но только сам начинал волноваться. — Хочешь, я с тобой пойду? — предложил он внезапно. — Если что — нас вместе съедят. Чоквон покивал и принялся разглядывать трещины, что расходились по стене комнаты со стороны палаты Парламента: — Как думаешь, они, ведьмы, могут за нами наблюдать через они трещины? Чуть призадумавшись, Чанмин ответил: — Нет, если они и правда ведьмы, то никакие трещины им не нужны будут. Достаточно по трубам снаружи перейти из одного окна в другое, отперев заклинанием, затаиться и преспокойно ждать. Ну или подослать жучков-прослушку… А вообще, меня раздражают жутко такие разговоры. Никакой магии не существует, это все выдумки! Однако, он не знал еще, что в магию все же придется поверить. Под покровом ночи, когда в коридорах уже приглушили свет, Чанмин и Чоквон аккуратно и тихо выбрались из восьмой палаты, направляясь к библиотеке. В клинике дежурить врачам всю ночь не принято: в пересменку они все уходили, а поэтому проскользнуть удалось без каких-либо проблем. В холле перед входом в библиотеку столпилась толпа детей, которые ждали терпеливо чего-то. Дверь же основная была наглухо закрыта. И там, внутри, определенно что-то происходило. Периодически она, дверь, открывалась, и наружу выплевывался один ребенок, а в библиотеку забирался, будто неведомым сильным магнитом, другой. Дети, которых выплевывала дверь, отказывались отвечать на вопросы, и только по толпе перекатывались любопытные шепотки, и делились байками те, кому удалось заглянуть в желудок чудища. — Что там происходит? — Чанмин похлопал по плечу стоящую впереди беловолосую девочку. — Не знаю, — пожала она плечами, — но мне чертовски интересно. Глаза ее на секунду будто полыхнули зеленым, а потом она отвернулась и принялась подскакивать нетерпеливо на носочках, ожидая. — Нам, видимо, крышка, — Чанмин помахал ладонью по горлу, будто пересекая его. Чоквон только громко сглотнул, а потом настала его очередь. Дверь вновь открылась и библиотека поглотила очередного ребенка. По полу были разбросаны ленты и блестки фиолетовые, розовые и серебряные. Освещения не было — только лунный свет из окна, что расположено довольно низко. Занавески почти прозрачные опасно качались и раздувались, словно парус, но ветра быть точно не могло. Стены оказались теперь цвета мышиных спинок, а полки с книгами напомнили больничные папки с различными страшными пометками. Под потолком сгущались тени и пауки расставляли сети, глядя миллиардами щелок на будущую жертву. Сожрут, — пронеслось в голове. Либо расчленят в обряде и все равно сожрут. На подоконнике сидела Еын — это можно было понять по характерной одежде: сарафану, рубашке с рукавами-фонариками и чулкам разной длины. Но в то же время это была не она вовсе: волосы белые, как у Смерти, шли волнами, спадали на лоб и закрывали невидящие глаза, из-под них были видны кончики заостренных ушей. Навешанные амулеты, талисманы, мешочки с травами, безделушки покачивались сами собой, в карманах лязгали склянки с настойками. Щеки оказались фарфоровыми, словно у куклы, порезанными на созвездия. Вокруг были разбросаны искусственные цветы, и такая же искусственная Ведьма напевала тихонько траурную колыбельную. Она взмахнула длинными рыжими ресницами и миленьким голосом произнесла: — Подойти сюда, пришло твое время. Словно завороженный, Чоквон послушался ее приказа, загляделся в пинхольное лицо. Еын начала водить вокруг его головы ладонями, вводить в транс. Чоквон чувствовал физически, как тыкались в него светлячки, путались и цеплялись на мысли кольца. — У тебя не славное будущее, мальчик, — сказала она серьезно. — Хочешь, поменяю его совсем немного? Так, чтобы твоя ужасная судьба перешла в руки кого-нибудь другого? Чоквон задумался. А вдруг он сделает хуже совершенно незнакомому человеку? — А что именно меня ждет? Еын недобро усмехнулась: — Начала друзей найдешь верных, вас будет пятеро. Потом настанет череда неудач и болезней, все мечты и желания развеются, как прах по ветру. Потом потеряешь ты всех своих друзей из-за человека с мудростью и превосходством, и развалится империя надвое, и в будущем заполыхает пламенем из-за провидца чересчур удачливого. Но к этому моменту уже встретит тебя могила. Чоквон отшатнулся. Он действительно умрет так рано?.. — Это точно можно как-то изменить? — Да, конечно, — Еын взмахнула куда-то вглубь комнаты, — я все могу. И Чоквон долго метался, но вскоре сделал свой выбор и произнес только одно слово: — Меняйте. Вышел он из библиотеки последним. И на секунду удалось Чанмину рассмотреть, что было внутри: обычная комната с тусклой лампой на потолке, а на подоконнике сидела Еын, собирающая цветы завядшие в букет и повязывающая лентой розовые волосы. Совершенно такая же, как и всегда. Чанмин пытался расспросить Чоквона или других детей о том, что они так делали, но все, как один уходили от ответа разными способами. Поэтому было принято решение оставить их в покое и разузнать обо всем утром. И только потом Чанмин, когда в постели вспоминал эту ночь, заметил, что сидящая на подоконнике Еын совсем не отбрасывала тени, а в створках окна были защемлены черные вороньи перья. А наутро Лим совершенно исчезла: иссохла, исчахла и пропала. На ее место Еын вызвалась поставить кого-то из вчерашних кандидатов, но позвала почему-то Чанмина. Серьезно, просто пришла в палату без приглашения и в лоб спросила: — Ты хочешь занять место ответственного за поведение пациентов и вечного дежурного? Чанмин опешил: — Но почему я? Меня же сразу отвергли. — Тебе это предначертано судьбой, у других такого нет. Зачем же выжидать ещё год, если можно сделать тебя членом Парламента раньше? И тогда Чанмин согласился. Чоквон отреагировал спокойно, даже поздравил с повышением, хотя сам до этого планировал занять это место. И что же такого наговорила ему Еын, что он настолько изменился? Видимо, она хороший психолог, раз может так прекрасно манипулировать людьми. На первом дежурстве Чанмин поймал несколько малолеток, что бегали, как угорелые, по коридорам, засек нарушителей порядка в уборных — они пытались подпилить оконную раму и выбраться, — в столовой помогал разносить приборы. И всегда сиял, прямо светился счастьем. Будто ему не место в Парламенте выделили, а минимум к самой английской королеве на чай пригласили. Вечером ему довелось разнять первую драку, и как он был рад этому! Цапались, как собаки бездомные, его ровесники, не известно было, что не поделили, но в ход тогда пошли и стулья, и рюкзаки, чуть ли кроватями не кидались. Пришлось даже подмогу вызывать. Но только один взгляд Еын смог их утихомирить. Юбин раскричалась, потом долго цитировала лекцию Лим без упоминания автора — потому что законом запрещено, — Чанмин поддакивал. Мими в тот день не выходила из палаты. Довольный Чанмин после пересказывал эту ситуацию Чоквону еще, наверное, раза четыре, воодушевленно, восторженно, поражаясь стойкости девочек и глупости сверстников. Смотрел по-умному щенячьими глазами, искал одобрения. И получал. Но даже так Чанмин до сих пор был немного против девчоночьего правительства — но уже меньше, чем раньше, при Джунхене, — не разделял магических настроев и не хотел подчиняться. Однако и отворачиваться от них не хотел — понимал, что нужен именно там. А поэтому терпел все выходки. Возвращался Чанмин теперь только вечером, все время обсуждал что-то с Парламентом, говорил только о нем, о собраниях, о законах. О всем том, против чего выступал до этого. Иногда ему честно хотелось выйти с одиночным пикетом и плакатами «Долой новое правительство!», «Девчонкам не место в политике!», только вот теперь совесть не позволяла. Кошмарная штука, зачем ее вообще придумали? Как оказалось позднее, Мими перенесла простуду. Ее лечили настоями, заклинаниями, амулетами. И — всем атеистам назло! — вылечили. От болезни не осталось и следа. То чего-то Чоквон тоже носился по поручениям наравне с провинившимися. Подай, принеси, унеси, не мешайся под ногами. И так несколько дней подряд. Частенько Чанмин просто вставал в дверном проеме, оперевшись на косяк, и смотрел на эту клоунаду, благодаря судьбу за то, что он такой ерундой не занимается. Затем одергивал себя в спешке — судьбы ведь не существует, это все придумки чокнутых фанатиков. Повсюду разносился шизофреничный бред, пылью оседал на поверхностях и в легких. Чанмин чихал часто, приходилось закутываться во все имеющиеся майки, футболки, кофты и жилетки. Приближался январь, и трубы все чаще протекали. Батареи становились холоднее пальцев, комнаты превратились в морозильные камеры. Если коснуться стекла, то останутся отпечатки, и все равно ничего видно не будет из-за выросшего инея по краям. Но стоит залезть на ледяной подоконник и встать коленями — чтобы не отморозить себе ничего, — дыхнуть, то можно увидеть жизнь снаружи. Там все покрыто изморозью, голые деревья и кустарники будто за несколько секунд подчинились ей, пропустив всю осень. Даже листочки и ягоды имелись, почерневшие и замерзшие, почти мумифицированные. Темнеть начало рано, а светать — поздно. День будто сократился в семь раз, а поэтому пациенты ходили сонные, словно мухи, и дрожащие, как бродячие кошки. Работы у Парламента тоже стало меньше, как и нарушений. Новые законы не желали придумываться. Все и все ждали весны. Новый год и рождество никак не праздновали. Только некоторые палаты осмелились украсить комнаты, но даже их, отмечавших, разогнали после отбоя. И лишь в конце весны клиника начала оживать: приезжали новички, становилось немного веселее с прибытием новеньких. Конечно, они ведь пахли реальностью. Постоянным пациентом нравилось таких наивных и зеленых детей запугивать, травить байки о ведьме из 206, всячески путать и водить за нос. Потом, уже немного разобравшись в системе, новички тоже пытались терроризировать.других новичков. В этот замкнутый круг случайно втягивали несколько раз Чанмина и Чоквона — они возвращались каждый раз, — принимая за чужих. Конечно, они ведь еще не умеют чуять запахи психических расстройств, как постояльцы. В полупустую их палату к лету поселили двух мальчишек. Они были сводными братьями, родители которых попали в автокатастрофу и находились в коме. Их распределили сюда, словно котят ненужных в приют. Будто они, брошенные всеми, по-настоящему достойны только жизни в психиатрической клинике. Они не до конца понимали и осознавали, почему тут находятся, но с огромным интересом вступили в «игру», придуманную еще давно Джунхеном. — Я смог достать до карниза, — упомянул как-то Чанмин, сидя в палате Парламента. Он проверил это точно в тот день, когда выпустилась Мими. Действительно, за год непрерывного нахождения здесь он очень сильно повзрослел внешне и внутренне, стал спокойнее и научился как-никак себя контролировать. — Молодец, — похвалила Юбин, похлопав по плечу. — Судя по твоим невинным глазкам, ты хочешь что-то выпросить за столь важное достижение. Чанмин кивнул. — Проси тогда, не тяни. — Возьмите в парламент Чоквона, пожалуйста. Еын подняла голову и пронзила взглядом, тысячи маленьких иголочек впивались в тело. — Ему тут не место. — Но почему? — Если мы сделаем это, то перестанем вскоре существовать, — серьезно и с лёгкой грустью сказала Еын, завешиваясь розовыми волосами. — Ладно, пусть приходит. Все равно судьбу не повернуть. — Учти, он будет ответствен за передачки, а это очень и очень серьезно, — предупредила Юбин, — он справится? — Ага, Чоквону все нипочем, — поубеждал Чанмин, потом вскочил: — Я сейчас же сообщу ему! И убежал. — Это будет иметь необратимые последствия, — Еын поникла окончательно. Раньше никогда не впадала она в такое состояние, для нее это несвойственно. — Не беспокойся, все у них получится, они действительно сильны духом! — успокаивает Юбин, даже не осознавая, что не за тех волнуется. Юбин же самая обычная, она будущего не помнит. Плывут слова, словно по быстрой речке, подскакивают на камнях, кружат буквы. Звуки разбредаются по углам и поглощаются стенами, у которых есть уши. Под потолок взвиваются взгляды мелочные, казалось бы незаметные. Копятся, копятся, копятся. Ютятся и еле умещаются. Тесно им здесь, в пределах одной комнаты, а поэтому одним вечером Юбин ушла в уборную. В коридорах в ту ночь было подозрительно тихо. Никто не кричал, не разговаривал, не шептал. Она без проблем прошмыгнула в уборную и прикрыла дверь, чтобы никто не заметил, не нашел и не спугнул. Чиркнула спичка, и Юбин сделала горькую сигаретную затяжку. За окном простиралась далёкая улица. Огоньки многоэтажных домов, всего настолько штук, выделялись на угрюмом фоне синеватого беззвездного неба. Дороги черные, словно руки тянулись к клинике, но не обратно. Она разомкнула губы, и облако дыма ударилось в стекло. Она упиралась локтями в подоконник, выкуривала уже третью сигарету из почти пустой пачки. Обещала себе, что уйдет обратно, как только заметит хоть одного человека. Посмотрела в зеркало позади и осталась. Растрепалась светло-русая укладка, линзы зеленые щипали глаза помимо дыма, джинсы-клеш разошлись по швам, а темный топ стал мал. — Кто ты? — спросила она у отражения. — Репатриантка, очевидно, — ответила розовая макушка, появившаяся внезапно за дверью, — или мигрантка, как тебе больше нравится. — Еын… — Сигарета выпала из дрожащих пальцев. Хоть бы послышалось, хоть бы послышалось. Остатки пепла рассыпались по кафелю, потухла искра. Юбин даже не заметила. Подошла медленно к Еын и резко прижала к себе, утыкаясь в шею, улыбнулась сквозь тревогу и сомнения. — Что ты такое говоришь, солнце? — Тебе не послышалось. Юбин вздыхала и верила, верила каждому слову и жадно внимала, когда Еын заставляла посмотреть в ее истерзанное честностью лицо. — Я не замечала раньше, что глаза у тебя настолько серебряные… — Ты многого не замечаешь, — отмахнулась Еын, — только сейчас должна внимать каждой детали, у нас слишком мало времени, слышишь? Юбин кивнула завороженно. — Я действительно вижу во снах прошлое и будущее, свое и чужое. Твое будет радостным, безоблачным, у тебя все будет хорошо, просто потому что там будешь ты. Ни в коем случае нельзя его упускать. Ты будешь жить, словно в сказке, найдешь близких людей, сможешь стать обычной, невзирая на заболевания, они вскоре отступят. Врачи там помогут, их не нужно пугаться. Людям можно и нужно доверять, ты меня понимаешь? — Понимаю, — Юбин отвела взгляд. Догадалась. — Меня завтра утром выписывают? — Верно, — только Еын своей поддержкой удержала ее от падения. — А как же ты? Еын призадумалась на секунду: — Меня никогда уже не выпустят, я ведь в будущем нарушила законы. — Парламентские? — предположила Юбин. — Хуже, ведьминские. Они молчат несколько секунд, пока Юбин поднимает окурок и размазывает пепел носком ботинка. А затем произносит тихо: — А ты мне всегда нравилась. И ты об этом знала. Потому что ты Ведьма и знаешь абсолютно все. Слышать такое, должно быть, стыдно. Но у Юбин нет другого выхода. Она в абсолютном отчаянии. Вскинула голову, чтобы челка не закрывала обзор и уже смелее продолжила: — Можно я тебя поцелую на прощание? И Еын спокойно ответила: — Можно. По окну липко пробирался розовый рассвет, окрашивая в рыжий крыши домов. Облака белые, почти прозрачные проплывали над ними, и черные дыры-окна совсем не пропускали утро в дома. Клинику окружали кирпичные здания обветшалые, цвета мокрого кирпичная которому лет сто пятьдесят уже, не меньше. С них облезла краска жёлтая, обнажая серость убогих построек. По выступам прыгали возбужденно птицы, пытаясь разбудить людей громкими песнями. Ничего не выходило. Всея кому было нужно, и так не спали. Юбин уезжала улыбаясь, но в глазах ее стояли слезы. Ее забрали родители, и было видно, что больше она уже точно не вернётся. Еын после ходила целый день, будто находясь в другом мире. Одинокая, она единственная осталась из старших, последняя хозяйка клиники. После обеда подошла она к Чоквону, чтобы поговорить о собрании, но на вопрос о том, почему Чанмин не должен ничего узнать раньше времени, не ответила. А потом пропала. На ее кровати остались засохшие листья, засушенные цветы и травы. На тумбе — магические зелья и амулеты различные, склянки и множество браслетов. Кто-то из младших пустил слух, что видел худющую и костлявую женскую тень с белыми волосами и эльфийскими ушами, что была одета в черный сарафан, отдаленно напоминающий школьный, блузку с рукавами-фонариками и чулками разной длинны. Но это осталось только поверьем, ведь на следующий день Еын нашли в 206 палате. В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое сентября две тысячи шестого Ведьма повесилась.