расскажи всем об утре, когда сгорел август

мои пальцы дрожали, но я ничего не мог с собой поделать.

это случайность, клянусь!

в кармане покоился канцелярский нож.

В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое сентября две тысячи шестого Ведьма повесилась. Удушилась, перекинув жгут из простыни через карниз, не выдержала больше. Нарушила ведьминские закон. И перед самоубийством ножом обрезала коротко розовые волосы, оставила рядом, как реликвию. Освободилась наконец. В ночь с четырнадцатого на пятнадцатое сентября две тысячи шестого навсегда исчезла Еын. Младших в коридоры не подпускали. Ходили долго люди в форме, выискивали, проверяли документы, но ничего подозрительного не могли обнаружить. Чанмин лежал в полной темноте и много думал. О том, что было, о том, что будет, о невозможном и вечном. О смерти. Совершенно не знал, что делать дальше. По старшим не устраивали похорон и плача. Теперь их место замирали вчерашние середняки. Молча разошлись бывшие малявки и новички. Их тоже в звании повысили. А под матрасом у Чоквона лежал Свод с новыми правками, внесенными собственноручно. Ведь именно его Еын ещё год назад выделила, как следующего Правителя. Теперь Парламент состоял из одного человека, Чанмина, а поэтому его можно было считать личным помощником Чоквона. Звания практически потеряли смысл, как и законы, которые стали нарушаться слишком часто. Клиника вновь стала лишь клиникой. Не была более придуманным волшебным государством. Закон о времени и магии отметили в первый же день. О передачках — на третью неделю такого правления, ведь заниматься этим не было больше сил и времени. На четвертую неделю начали происходить жестокие стычки со средняками: тут образовалась компания, которая терроризировала всех. Под их влияние попадали младшие, а под издевки — новички и врачи. Они создавали оппозицию, шли против выстроенной системы и создавали что-то совершенно свое. Они не были более просто детьми, не имели магического мышления (иногда казалось, что не имели мышления вовсе) или экстраординарных способностей. Они были стаей. Их было семеро: безголовых вшивых псов, не признающих никого, кроме вожака. Недоросшие до панков совсем уже не люди, больше напоминали они животных, управляющихся только инстинктами. Джей был у них главным. Его считали практически богом. Молились каждый день у койки и приносили подношения, чтобы задобрить. Он, как и все псы, не вылазил из болотно-черных тонов, обвешивался железом (серьгами, циркулярами, шипами и крестами), вечно грязные волосы убирал на одну сторону, демонстрируя сбритые виски и скрывая дергающийся глаз, полностью покрывался нарисованными татуировками и держал в узде подчиненных, собакоголовых. Здесь он считался самым опасным, агрессивным. Его власти не было предела, ведь даже врачи порой не справлялись. Более того — зачастую не брали нейролептики. Он любил подчеркивать свою безнаказанность, нарушал все демонстративно, чтобы обратили внимание. Яркая личность, скверная до безумия. Любил сидеть на возвышенностях, положив голову на колено, обвитое руками в плетеных браслетах. Любил узнавать который час у каждого прохожего. Нервировал специально. Упивался абсолютизмом. Джун был его давним другом, первым, кто примкнул к стае. Тем, кто умел подводить веки правильно, чтобы сохранялся эффект недосыпа и полного помешательства. И он тоже скрывался за челкой, что спадала сальными завитками. Может, если помыть его голову, нашелся бы русый оттенок, но из-за грязи кудри казались серыми. В прошлой жизни он пытался научиться кататься на скейте и курить, но не выходило никак: травмированные колени не позволяли ездить, а астма — засоряться никотином. У Джуна помимо этих проблем была главная — эпилепсия из-за опухоли в мозге. Лучшее комбо, которое только могла подобрать генетика было собрано в нем нескольким больше десятка лет назад. Почти мертвый он почему-то не думал о самоубийстве ни разу, в отличии от более младших состайников. Они прославились, как два неудачника, которые даже порезать вены нормально не смогли. Их парное самоубийство пресекли еще до начала, а поэтому маленькие разочаровавшиеся в жизни мальчики, над которыми всегда издевались, были отправлены с психиатрическую больницу для собственного же блага. Сначала в уже сформировавшуюся в тот момент стаю не хотели принимать Тэкена: странный даже по столь заниженным меркам, слишком красивый мальчонка, о скулы которого можно порезаться, чемпион района по шахматам… Что такой человек вообще забыл в компании недопанков с бедами с башкой и частыми беседами с батюшкой (так в то время называли главврача)? Поэтому когда маменькин сынок притащил за собой еще одного, псы не выдержали и изгнали их навсегда, запретив приходить. Уен был на год младше и выглядел немного здоровее. Он отучился в школе искусств, и, наверное, именно там подхватил синдром Ван Гога. Все же художники — слишком странные люди, у которых психические расстройства передаются не генетическим, а холсто-кисточным путем. Но если вернуться к моменту, когда Тэкена и Уена изгнали и посмотреть поближе, то можно заметить маленькую точку в хронологии. Это будет душевный разговор с Джеем, в котором выяснится многое, что раскрывать ни в коем случае нельзя. А потом можно смотреть дальше и видеть, как каждый день дети отчаянно ломились и бились за места в стае. И в итоге Джей сдался и принял их, измененных за время отказа, более не образцовых ботаников, а все таких же вшивых собакоголовых, как и все в этой компании. Никкуна подобрали случайно: он был третьим в стае. Его нашли плачущим в компании малолеток, расформированного хора. Они сидели на обломках песен и громко завывали, только вот у него единственного эти крики превратились в лай. Буквально, он накричал на старших, этим и понравился Джею. А по итогу оказался обаятельным парнишкой, его прозвали Моськой — дворнягой, что лаяла на слона. И тоже беспородной и брошенной. Младший — Сон — пытался общаться сначала с Тэкеном, но потом оставил пустые надежды. Нашел друзей получше, среди которых был и Джунхо — последний из псов. Они подрались при врачах, дело дошло до переломанных пальцев и содранных глоток, этим и привлекли внимание. Джунхо — местный кошатник и ходячий кошмар. Красивый и дерзкий, к нему клеились девочки. Но всякий раз оставались без внимания. Его интересовал только экстрим, а поэтому однажды он выпрыгнул из летящей по трассе машине. Последствия — несколько операций и искусственная кома. После этого у него и снесло крышу. Социально опасный подросток оказался не нужен родителям, а поэтому они сдали его в клинику, надеясь, что тут его укротят. Не вышло. И в один прекрасный день стая напала на Парламент. Буквально, они пришли, готовые к бою. Тренировали речи, кричали, расталкивая всех локтями, пробирались к нужной палате. — Кем ты себя возомнил? — орал Джей, хищно улыбаясь в лицо Чоквона. Руки их скрывали неведомую силу. Да, семеро на двух — нечестно. Но кому какое дело? Они пришли, чтобы свергнуть правительство, и никто не смог их остановить. Чанмин забился между кроватей. На него напала добрая половина компании, пытаясь выбить всю дурь. Псы окружили, потирая ладони. Уже вкусили запах крови, и им понравилось. На шум сбежались врачи, но Тэкен и Уен подпирали дверь, не давая никому войти. Их клыки были готовы вцепиться в плоть, разорвать трахею, а затем сожрать сердце — главный трофей. Никкун за шкирку оттащил Сона от Чанмина и принялся разглядывать из-за сальной челки. — Оставьте нас, — молил Чоквон. — Что мы вам сделали? — Не бойся, — кинул Чанмин, хотя сам дрожал от страха, закрываясь руками и ножками кроватей. — Не убьют же. Джунхо обернулся, проткнув взглядом настоящего сумасшедшего. И всем стало понятно: убьют. Прорвать блокаду удалось только через двадцать минут после ее начала. Пришлось даже вызывать охранников на подмогу. Джея оттаскивали несколько человек от разорванных в клочья матрасов. В волосах Никкуна застряли птичьи перья, но это не был обычный шутливый подушечный бой. Это была самая настоящая битва насмерть. Чанмин и Чковон сбились, пытаясь выстоять, но у них не вышло. Кровоподтеки и набухающие гематомы украшали скулы. Били безжалостно. Так, чтобы никто потом не смог вылезти из адского котла. — Закончилось ваше правление, придурки, — сказал Джунхо, выплевывая застрявшую в зубах шерсть. Его унять тоже не могли слишком долго. Тэхена и Уена скрутили первыми, а поэтому они не пришли в палату, куда закинули остальных до выяснения обстоятельств. Закинули, как шелудивых псов, разве что не пнули напоследок. — И чего мы добились? — в итоге спросил Никкун, потихоньку приходя в себя. — Доигрались мы, птичка певчая, вот что случилось, — Джунхо развел руками. — Не нервируй Моську, — прервал Джей, свешиваясь с подоконника. — В любом случае, победа осталась за нами. — Теперь власть в наших руках! — вскочил Сон. — Ага, в моих, — поправил Джей, скалясь. Никто не посмел спорить. Это была абсолютная монархия, перемешанная небрежно с полнейшей анархией. Тэкена и Уена вернули ближе к вечеру, и, словно насмехаясь, поселили в палату, где раньше жили Чанмин и Чоквон. Всю их компанию из четырех человек выпустили в момент, пытаясь замять инцидент. Больше их никогда и никто не видел. Псы продолжали пиршество два года: третировали врачей, младших, в особенности молоденьких медсестричек. Втирались в доверие, а после ставили подножки. Сколько самых коварных проделок оказалось в их «Личных делах»! Все, что можно себе представить, начиная от безобидного буллинга (некоторые жертвы подумывали покончить с жизнью, но в итоге просто уходили из больницы) и заканчивая поджогами. Псы дотла выжгли систему, в которой все варились ранее, а затем и Свод законом. От них не осталось и следа, только жалкая кучка пепла. Сколько слез было пролито из-за них! Жалобы, ежедневные жалобы, покрывали уши врачей. Решили истреблять по одному: выкурить всех разом не представлялось возможным. Звонили родителям, если не помогало — в полицию. Сколько нервов потрачено! Из семерых четверо оказались в колонии для несовершеннолетних. Вот настолько серьезными были преступления, никак не укладывающиеся в понятие «проступок». Они — малолетние убийцы, невозможные раздолбаи, опасные психи. Именно так окрестили их в истории. Джей держался за место до последнего. Никкун все же всегда мог обелить свою репутацию. Мол, да не связывался я с ними, они во всем виноваты, совратители! А поэтому выпустился в реальность, как нормальный человек с придурковатыми наклонностями. Тэкену и Уену повезло меньше: их забрали родители. Так, к концу второго года правления Джей остался абсолютно один. Он восседал на обломках созданной империи и совсем не горевал. Все когда-то должно было закончиться. Горели моральные устои, и их гнусный запах проникал в нос, душил воротник смирительной рубашки. А он спокойно ожидал смерти. Скоро она должна прийти. В окно постучал черный ворон, уставившись одним глазом на Джея. Громко каркнул, и слышны были в его криках слова: «Не этого ты добивался, верно?» Джей вздрогнул, и хищная ухмылка сползла с его лица. Впервые в жизни он заплакал. Обжегся о слезы и раскаялся. Его забрали в колонию для несовершеннолетних. Родителям не нужно было такое счастье. Никому он больше не был нужен. Закончилось правление псов. И вновь настала смута. *** Когда она вошла первый раз в клинику, ей было двенадцать. Тогда еще правила Еын, и волноваться было не о чем. Но, господи, Еын была личной богиней, которой стоило бы поклоняться. Прекрасная, шикарная старшая, равнение на которую вызывало чувство гордости в груди, рассыпаясь искрами. «Когда я вырасту, я тоже стану, как ты, и буду помогать другим», — это фраза была в какой-то степени пророческой, у Мин такой же диагноз — шизофрения, и похожая судьба, но совсем немного. Мин никого не убивала, и даже никогда не думала об этом. Она видела больше, чем другие, и верила в магию. Хорошая черта, она еще пригодилась в будущем. Когда она переступила порог клиники, вдоль стен плавали цветастые рыбы с огромными жабрами. Иногда пучили глаза и дергали переливчатыми плавниками. Пол растекался реками и ручейками. Мама — в то время большой авторитет — схватила за руку небрежно, и Мин едва успевала бежать за ее большими шагами. Насчитала около ста, пока перед носом не оказалась дверь, за которой стоял врач в белом халате. У него почему-то лицо было странное, будто человека скрестили с грызуном и выпустили гулять из лаборатории: редкие волосы на затылке, отсутствие бровей, выпирающая верхняя челюсть и огромные уши. Еще и маленький нос, который двигался при каждом слове. Мин не стала запоминать его имя. И так все понятно — Тушканчик. Его можно было узнать по длинным передним конечностям, неловким движениям и тихому писклявому голосу. — Вы только посмотрите на нее! — возмущалась мама, сидя в кожаном кресле. — Вы только посмотрите! Это сейчас она притворяется адекватной, пока рот не открывает. Но даже так — у нее зрачки расширены, как у наркоманки! Это же ненормально! А когда она бредит, вы хоть представляете, что мне приходится выслушивать? Мин оглядывалась. Над врачебным столом несколько плакатов с памятками по неврологии, план эвакуации и полки с медицинскими картами. Странный набор в таком же странном кабинете. Обои цвета желтухи (подсолнухи не бывают такими отвратительными) или песка на городском пляже ближе к августу, когда уже совсем чистого места не останется. Черные кресла (три штуки, сделанные предположительно из кожзама), одно за столом, другие два — напротив, выбиваются из больничной атмосферы страдания. Еще бы притащили красную ковровую дорожку, и получился точь в точь кабинет директора в школе — таким он запомнился. — Вы думаете, у меня других дел нет, кроме как следить за ней? Она же несколько раз уже пыталась под машину броситься, пальцами в розетку тыкала, с деревьев падала, чуть ли не вешалась! — мама перешла на причитания. Скоро начнется плач. Эту схему она использует постоянно. Когда что-то нужно от мужа, ухажеров, незнакомых людей. И практически всегда она срабатывает. Удивительно, почему так получается? Может, оттого, что они знают о кастете, спрятанном в кармане норковой шубки? Или потому что им доводилось встречать ее в полицейском участке из-за вождения в нетрезвом виде? Неизвестно. — Вы не представляете, как бы я хотела сказать, что она приемная. Но нет же, своя такая уродилась! И за что мне такое наказание? — в ход пошел последний шаг. — Заберите ее, пожалуйста, заберите ее от меня! Огромные уши Тушканчика напряглись, и нос дернулся: — У вас имеется с собой направление от психиатра? — Имеется, конечно, имеется, — мама вытерла слезы в момент и принялась копаться в сумочке. Затем протянула сложенную втрое бумажку-заключение: — Вот. На бумажке был диагноз. Такой, который обычно не ставят маленьким детям, чтобы не загубить жизнь в будущем, ведь многие пути перекрываются в момент, когда в «Личном деле» появляется «шизофрения». Страшно было услышать его в первый раз, в последующие он был уже ожидаем. Передалась ли она генетически или появилась из-за инфекции, которую Мин перенесла в детстве и которая так и не была опознана, врачи не могли ответить. Или появилась из-за мутации в генах?.. Такое понятие тоже для Мин было прекрасно известно, ведь каждый раз, когда кто-то обсуждал ее внешность, мама оправдывалась этой фразой: «Просто мутация в генах, альбинизм, девочка у меня с отклонениями». — Вы уверены, что хотите госпитализацию? — спросил Тушканчик, оглядывая Мин презрительно немного. — Да, — мама стала серьезной. — И чем дольше будет срок — тем лучше. Личные вещи отобрали и переворошили, как и всю одежду. Осмотрели волосы, залезли и уши и горло. И что пытались найти? До палаты Мин провожал не Тушканчик, а старая пухлая медсестра, которая заставила самостоятельно тащить рюкзак с вещами. Медсестра носила огромные толстые очки и тапочки, халат скрывал коричневое бабушкино платье, обвисшие щеки и отсутствие зубов только придавали схожести с матёрой бобрихой. Поэтому она тут же получила прозвище. Бобриха довела до второго этажа, остановилась перед определенной комнатой, совсем рядом с лестницей, начала раздавать инструкции: — К медсестрам не приставать, детей других не донимать, по всем вопросам обращаться к врачу. Когда он работает, я не знаю. Дожидайся и узнавай как-нибудь сама. Ты меня поняла? Мин кивнула, но Бобриха, очевидно, не приняла это за ответ, а поэтому дернула за руку: — Поняла? — Да, я Вас поняла, — Мин громко проговорила и попыталась запомнить максимально четко черты лица этой неприятной женщины. Бобриха Бобрихой, ничего примечательного. Беззубая и злая бабка. Она подтолкнула в палату и сказала не высовываться без причины. В комнате встретила яркость, цветистость и пестрость. Обилие розового — любимого цвета Мин. Розовые тонкие занавески, розовые рюкзаки, приставленные к ножкам кроватей, и розовые щеки. Три девочки, возрастом чуть постарше Мин. Три цветные головы: синяя, рыжая и черная. Одна заправленная постель, а на других царил хаос. — Привет, — Мин махнула свободной рукой, — я, видимо, буду теперь жить с вами. К ней тут же подскочила рыжая и начала как бы обнюхивать, торопливо прыгая вокруг. — Новенькая, новенькая! — воскликнула она. — Только из реальности! Ещё и пахнет по-домашнему! Джиа, пойди сюда! Синеволосая девочка встала, сощурившись, и тоже принялась осматривать, будто Мин совсем не человек, а экспонат в музее. — У вас всех принято так встречать? — поинтересовалась Мин. — Нет, только тебя, — ответила рыжая. — Я Фэйфэй, кстати. Для своих — Фея, Феечка, главная магическая представительница этой клиники! Она протянула ладошку, разрисованную фиолетовыми узорами, крохотную, действительно фейскую. Приветственно звякнули колокольчики на носках ботинок. — Не путай новенькую, — подала голос последняя из девочек, что все ещё находилась на кровати и, видимо, не старалась оттуда слазить. — Не строй из себя невесть кого, не нужна нам вторая Еын. — Да ладно тебе, Суджи, — отмахнулась Фэй, — как зовут-то тебя, новенькая? — Мин. Но Фэй тут же забыла имя (а может, и не хотела запоминать) и потянула за рукава Мин и Джиа: — Пойдем к Суджи, она без нас совсем заскучает, что делать будем с умирающей от недостатка внимания Сюзи? И Мин совершенно запуталась (в лямках и словах одновременно). Ее усадили на кровать рядом со всеми, кинули сумку на пол, и начали расспрос: — Сколько лет? Откуда ты? Почему попала сюда? — Двенадцать, из дома, из-за матери… — О, двенадцать, — Фэй совершенно проигнорировала все остальное, — маленькая ещё, в Парламент точно не возьмут. — Что за Парламент? Фэй оживилась только больше, и принялась тараторить: — О, как хорошо, что ты спросила, это такая интересная история! Сейчас расскажу! Смотри, есть у нас правительство, которое регулирует тут, порядки свои наводит. И их главная, в этой Новой партии, Еын считается местной целительницей, а сама называется Ведьмой. Говорят, что Еын добрая колдунья, которая умеет перемещаться во времени. Еще и в неведомое существо превращается по ночам. Кстати, по описанию на тебя похожее, ты тоже на эльфа смахиваешь. Нет у тебя случайно родственных связей с ними? — Кем? — переспросила недоуменно Мин. — Эльфами, очевидно, — усмехнулась Джиа, — с Еын, кем же ещё. — Нет, наверное. Не знаю. — У тебя волосы такие интересные, — продолжала Фэй, теребя локоны. — Свои? Не крашенные? — Видно же, что Мин — альбиноска, — встряла Суджи, — не задавай глупых вопросов. — Ещё и ресницы белые! — всмотрелась Фэй. — Я окрещу тебя по-иному. Будешь теперь Галадриэль! — И где ты увидела сияющий венец? — вмешалась Джиа. — Да, ну тебя, Мин ведь и правда похожа на эльфийскую принцессу! — Следуя твоей логике, тебя следует переименовать в Амбарусса. Суджи подсела ближе и тоже принялась спорить: — Тогда уж в Рей, которая дочь Урана и Геи. Только вот львов, колесницы и тимпана я при нашей Фэй не вижу. — Ну нет же! Где вы увидели во мне братьев-красноголовых? — Фэй взъерошила небрежно уложенные рыжие волосы. — Я-то совсем не натуральная медно-рыжая, да и не бессмертная богиня плодородия. А вот Мин — вполне себе похожа на могущественную эльфийскую владыку. — Как замечательно получается! — всплеснула руками Джиа. — Теперь у нас проживают Галадриэль, Рея-Кибела, Мэн Джиа и Сюзи, просто прекрасно! — Да, намешали античную мифологию и «Властелин колец», а теперь сидят, радуются. Может, еще Шекспира сюда приплести? Я буду Титанией. — Если уж совсем уходить в саркастические дебри, но я возьму роль Музы, — усмехнулась Джиа. Фэй хихикнула: — Из «Винкс» что ли? — Ну да, а что такого, Флора, завидно? — Я всегда хотела быть Блум, — вздохнула Фэя. — Мне Флора ни по внешности, ни по характеру не подходит. А вот тебе Муза — вполне. Мин будет Стеллой, а Сюзи — Лейлой. — Не сходится, — отрицала Джиа. — Суджи совсем не такая, как Лейла. Тут даже по увлечениям все не сходится. Спорт и танцы не подвластны Суджи… — Закрыли тему, — серьезно сказала Суджи, отползая в самый дальний угол, откуда бормочет: — Всегда вы по больному бьете. — А что случилось? — поинтересовалась Мин, и тут же поймала взрослые, совершенно не детские взгляды. — Сюзи, закрой уши, пожалуйста, я введу новенькую в курс дела, — попросила Фэй. Суджи превратилась в маленький незаметный комок у стены и скрылась под одеялами и подушками. — У нее парализованы ноги с самого детства, — прошептала Фэй, — и из-за особенности наша Сюзи страдает от депрессии. Она совершенно не любит, когда на это указывают, поэтому лучше помалкивать про способность ходить в ее присутствии и сидеть где-нибудь. — Понятно, буду помалкивать, — кивнула Мин. — А почему ты, Фея, называешь ее Сюзи? — Не знаю, — она передернула плечами. — Так давно уже повелось. В столовой кормили хуже, чем в дневном стационаре, где рекламировали госпитализацию в клинике, словно бесплатный детский санаторий. Но на душе было даже легче. Становилось понятно, что это место — не выдумка, как могло показаться сначала, когда в первый раз видишь это разнообразие лиц, имен и образов. И каждый пациент был отдельной личностью, до невозможности индивидуальной. Тут были представители всех субкультур. Например, несколько готов, которые рыдали по оставшимся снаружи ядовитым энергетикам, пытались устраивать тусовки под электро, заплетали криво и неуверенно дреды, обвешивались проводами и боялись принимать таблетки, пряча под языком, а затем выплевывая в раковины. Были и эмо, которых магнитом можно приманить, если судить по количеству пирсинга. Их палаты раскрашивались в черные тона и выражение непонимания. Булавками закалывалась одежда, и врачи каждый раз отбирали все железо, поэтому оно пряталось тщательно под матрасы. Самые отчаянные пытались протестовать. Но их каждый раз перекрывали другие обособившиеся группы. Например, электронщики, оставшиеся без увлечений, перекраивали клинику по кусочкам, строили планы на будущее и, каким-то непонятным образом, сдружились с немногочисленными хиппи. Панки появились позднее, но их было больше, а поэтому после окончания правления Еын (которую, кстати, ошибочно причисляли к хиппи, сама же она никак не отвечала на вопросы о субкультурах) они захватили власть. Однажды, когда Мин уже достаточно освоилась в клинике, и могла передвигаться с закрытыми глазами по всем коридорам (было и такое странное развлечение у детей), она решила открыть завесу тайны и пробраться в Парламентскую комнату. Развеять все тайны и секреты. Именно тогда она осознала, что никакая Еын не эльфийка, а обычная колдунья, какие вылазят из сказок. Превращается ли она по ночам в чудовище — загадка, которую раскрывать совсем не хочется. Не стоит портить столь волшебное впечатление. В палате Еын мистических рыб было больше всего, тут был их дом, их прибой. Еын ведь умела приручать не только брошенных детей, но и магических животных. Например, фей и эльфов. В этом Мин убедилась самостоятельно, когда на ее глазах зажил разбитый колоть после нескольких заклинаний и примочек, пахнущих мандрагорой. Еын была совершенно такой же, как Мин себе представляла: сарафан, огромные рукава, которых прячется магия, и длинные розовые волосы. Такой ее увидели все на первом Партийном собрании. Правительница с большой буквы. Длинными больничными ночами, которые никогда не заканчивались рассветом, Мин лежала под одеялом, которое совсем не грело, и долго думала о других мирах. А существуют ли они? А будут ли они существовать, если их придумать? А можно ли вообще придумать свою, новую реальность взамен старой и неинтересной наружности? И тогда ее первый раз «выкинуло» в Вондерленд — так он будет назван впоследствии. Изначально Мин оказалась у огромного дерева, которое даже при желании охватить не получится. Прикоснулась — на ладонях остались отпечатки коры. Совершенно реальное. Как и опавшие листья под ногами, шуршащие при каждом шаге. Мин топталась на маленьком участке рядом с деревом, которое гудело тяжестью кроны. Подул ветер и принес с собой сладковатый запах Дома. Мин прислушалась. Рядом точно было нечто живое, и оно звало звоном колокольчиков. Она пробивалась, раздвигая ветви, переступая через могучие корни, осматривалась. Пение птиц не прекращалось, и чем сильнее становился знакомый запах, тем шире становился просвет между деревьями. Больше не приходилось продираться, теперь Лес будто подталкивал ее вперед, к поляне. Именно в этот момент Мин первый раз увидела Его. На поляне стоял Дом, похожий на хижину охотников со множеством пристроек, укрытый одеялом густого тумана, зияющий пустыми глазницами-окнами. К нему сиротливо жались лестницы, состоящие из двух-трех ступеней и ведущие никуда, обрезки сетки-рабицы и дорожки, устланные стеклянной пылью, которая мерцала под звездами. На полуразрушенных подоконниках стояли горшки с растениями, тянущимися к луне, разделенные обломками серого кирпича. Затаившийся Дом горел незримой магией, манил и пытался скрыться. Мин прошла по дорожке ближе, совсем не замечая стекла, но зато уловила живую ауру. Совсем недавно тут кто-то был. В траве осталась одна алая роза и несколько таких же алых капель крови. На косяке — отпечатки пальцев, будто слепой ощупывал, в воздухе — крики. Этот кто-то убегал в страхе. Но Мин нисколько не боялась. — Понравилась обитель? — раздался вопрос со стороны Леса. Два голоса совершенно неожиданно слились в один. Перед Мин оказались двое, безумно похожие друг на друга. Мальчик и девочка, обоим примерно по шестнадцать, и оба отличались нечеловеческой внешностью. Смертельно бледные, беловолосые, искусственные, глядящие из-под навеса рыжих ресниц серебряными глазами. С окровавленными щеками, испепеленными ранками и царапинами. Их окружала похоронная колыбельная. — Добро пожаловать, Ли Минен, — мальчик склонил голову и протянул хрустальную кисть, однако через секунду, словно одумавшись, одернул и прижал к груди. — Кто вы такие? — насторожилась Мин. Никто не называл ее полное имя. Но девочка только безмолвно вытащила из широкого рукава зеркало и выставила перед собой: — Мы — это ты, а ты — это мы. Ты точно такая же. В зеркале отразилась искусственная девочка, ослепленная и краснощекая. — Твои мысли нам вполне понятны. Мы — твои проводники в этот мир, — проговорил мальчик. — Можешь называть меня Анубисом, если тебе будет так удобнее. — Ты совсем не хранитель времени и не шакал. Я на Инпут также не похожа, — покачала головой девочка. — Называй Ведьмой и Провидцем. — По титулам? — усомнился Провидец. — Еын? — внезапно догадалась Мин. — Это же ты, верно? Но Ведьма только улыбнулась: — Оставь реальность в реальности, не вспоминай прошлого и будущего. Здесь ты можешь жить настоящим. — Идем в обитель, Мин, мы проведем тебя. И только в этот момент Мин заметила, что Провидец и Ведьма действительно слепы, а руки их приобрели собственное сознание, выступив глазами, оглядывая каждую деталь уже слишком знакомого Дома. Ведьма задела дверь и прошептала что-то, прежде чем провести Мин через временную дыру. В коридоре напрочь отсутствовал источник света, но при этом Мин была ослеплена при входе. Под самым потолком мелькали мотыльки и бабочки с темно-синими крыльями. На крючках для одежды висели несколько зонтов, пальто, пара одинаковых черных пиджаков и серебряные цепочки. Полки ломились от вещей: склянки, травы, ткань и перегоревшие спички лежали вместе с обрывками бумаг, монетками и пустыми пачками сигарет. На полу хаотично стояла обувь, а обувница пустовала. Ведьма встала на носочки и провела пальцами по верхней полке, а затем прижала к губам. Выступили капли крови. — Опять переложили сушеные цветы, — рассуждала вслух. — Ты снова их приводил? Я же говорила, что тут можно бывать только таким же, как мы. — Они не обычные, — утверждал Провидец. — И в чем же их особенность? — вопрошала Ведьма. — Один — понятно, одаренный, но второй — обычный человек. То, что в нем есть капля твоей магии, не делает его волшебником. — Успокойся, — Провидец потрепал ее по плечу, — особенность измеряется не в магии и талантах, а в взаимоотношениях. Тем более, они ничего после не помнят. Тебе помочь найти цветы? — Не нужно, — отмахнулась Ведьма, — я не беспомощная, сама найду, потом. Пойдем на кухню. Они отодвинули занавеску, проходя в комнату. Никогда ранее Мин не видела столь странную кухню: в ней не было ни плиты, ни посуды, только стол и несколько стульев. Деревянные половицы скрипели от каждого шага. Тут также отсутствовали лампы или свечи, но при этом было светло. Жестом Ведьма пригласила Мин за стол, рядом оказался Провидец. — Ты наверняка хочешь узнать, где мы, верно? — спросила Ведьма. И, получив положительный ответ, продолжила: — Мы в обители. В реальности, но не совсем, во сне, но не совсем. Здесь мы живы, но не полностью, мертвы, но тоже не полностью. Это очень запутанное, непонятное место, созданное мной для таких же, как я. Здесь мы можем показывать нашу истинную сущность, о которой обычным людям знать не обязательно, правда, Провидец? — Ага, — он оскалился, — радуйся, что я нашего товарища сюда не приглашаю, хотя следовало бы. Ведьма поникла: — Так ты уже знаешь?.. — Давно знаю, это случится не так уж и поздно в будущем. По уму, его бы следовало полностью перетащить сюда, но этого не могу сделать ни я, ни другой прозревший. — А он пытался? Провидец стал серьезным: — Ему это не нужно. Честно говоря, никому из нас, кроме меня, это не нужно. — Ты же это делаешь не по своей воле, верно? — Ведьма пыталась узнать правду, пока ничего не понимающая Мин просто слушала. — Верно, ну и что с того? — Ты глупец. Стольким жертвуешь и ради чего? — Ради кого, — поправил Провидец. — Отдать жизнь за чужую — великая честь для меня. Глаза Ведьмы округлились, и она вскочила, громко ударив по столу: — Малолетка! — Я тебя старше, — бросил Провидец, прежде чем она выбежала из кухни. — С ней такое случается, не переживай, все нормально. Хочешь чай? Мин кивнула. Чай после таких потрясений не помешал бы. Она оглядела кухню еще раз: никаких шкафов, ящиков, только стол, стулья и подожженные занавески на окнах. Перед ней оказалась кружка с дымящимся ароматным чаем. На вкус он больше напоминал разбавленную в кофе лимонную кислоту, но жаловаться было невежливо. — Вы тут только втроем живете? — решила поинтересоваться Мин. — Нет, — ответил Провидец немного задумчиво, — еще есть один постоянный обитатель, но он появляется совсем редко. Мы для удобства называем его Мольфаром. И двоих я привожу иногда самостоятельно. Как и упоминалось ранее, есть обычный человек, которому следует тут поселиться, чтобы спастись, но это никому не нужно. Поэтому его не спасают. — Понятно, — кивнула Мин. — А меня там, в клинике не ждут? Я здесь сижу уже довольно долго. — Не ждут. Здесь время идет по-другому. Например, в реальности, когда Ведьме уже исполнилось восемь, Мольфар только родился. А здесь мы все одного возраста, ведь времени не существует. Как и личностей. Поэтому мы называем друг друга кличками. — Зачем? — не понимала Мин. — Так уж повелось, — пожал плечами Провидец. — Без них почти все волшебство развеется. — А какая у меня кличка? — Пока что никакая. Потом, когда немного освоишься, она появится. Мин повертела кружку, обдумывая следующий вопрос. — А как мне сюда снова попасть? Или выйти отсюда? Провидец немного оживился: — Все очень просто. Тебе следует сконцентрировать всю магию, которая в тебе имеется, на кончиках пальцев и в глазах, сосчитать до двадцати семи, и, когда почувствуешь запах Дома, обнаружишь себя уже здесь. Чтобы выбраться, просто найди кого-то из нас. Пока что тебе эти секреты не подвластны. — Ясно, — вздохнула Мин, — тогда помоги мне сейчас выбраться в клинику, пожалуйста. Я потом обязательно вернусь. — Как скажешь, маленькая эльфийка, — игриво произнес Провидец и коснулся лба Мин. Голову как будто проткнуло шипами, она раскалывалась на тысячи частей. Ощущение сравнилось бы только с самой сильной мигренью. Но длилось оно лишь секунду. В следующее мгновение Мин обнаружила себя на кровати в своей палате. А за окном расстилалась бесконечная ночь. Через несколько дней Еын повесилась. Мин несколько раз выпускалась из клиники, и столько же раз возвращалась. Видела неоднократно борьбу за власть, кровавые бойни и репрессии. Застала множество выписок и сотни лиц — красивых и обезображенных, злобных и миловидных, детских и взрослеющих, разных, но неизменно страдающих. В них она часто находила себя. В Вондерлэнд — он был так назван из-за прочитанной недавно книжки «Алиса в стране чудес» — удавалось, почему-то, попадать только из клиники (что такого они здесь подсыпают в вечерний чай?). Только тут она могла видеться с Еын и Провидцем, который свое имя ей так и не сказал. Иногда даже встречала Мольфара, но очень-очень редко. И они все оказались обманщиками — кличку она так и не получила. Неизменно всегда в клинике Мин кто-то встречал из их компании: то Фэй прибегала, чтобы похвастаться рисунками, то Джиа находила ее, чтобы рассказать новые теории заговоров вокруг парламента. А Суджи искать не приходилось, она оставалась прикована к клинике навечно. Во времена смуты — после ухода Джея — Мин почти не боролась за власть. И только после того, как ей сообщили, что все жители клиники готовы принять в ней нового Правителя, засветилась от счастья. В Парламент, конечно же, были выдвинуты три кандидатуры: Фэй, Джиа и Суджи, и, удивительно, все они были выбраны народом, и приняты очень радушно. Как потом догадалась Мин, это Еын нагадала, а потом и помогла магией. Совет старших вскоре по памяти писал законы, которые действовали во времена Еын, которые вспоминались с особой теплотой. Новое законодательство также включало в себя запреты и поощрения, но все они были упрощены и смягчены, а поэтому правительно Мин запомнилось всем как одно из самых лучших и самых лояльных. Длилось оно, кстати, пять лет. А потом, когда Мин стукнуло двадцать, она ушла в Вондерлэнд навсегда, оставив правление в руках одного из самых преданных и послушных младших — на Сонджине. После него произошло внезапно разделение отделений, что неизменно связывалось с приходом Джису, а потом история терялась, как и летопись, и Свод Законов, что остались на втором этаже, где все еще чтились традиции и правила. На третьем же остались незначительные призраки прошлого и мнимое замешательство, что как болезнь распространялось среди мальчишек вместе с байками о магии. И историей, которую ночами при свете фонариков вещали под одеялом, остались рассказы о лесной ведьме, которая совершенно точно умела лечить детей и по ночам превращалась неведомое существо, был дух Еын, бродивший во времени по коридорам давным-давно спящей клиники.