СИЦИЛИЙЦЫ

Год спустя.       Прошел год со дня смерти Габриэля и Дьябло Гатто. В один день двадцатилетний баловень судьбы лишился и лучшего друга, и отца. Все говорили, как ему повезло, что остался жив, но можно ли назвать везением то, что ты остался сиротой?! Что теперь ты никому нахрен не нужен, и ты даже не смог присутствовать на похоронах самых близких тебе людей, потому что провел в больнице около месяца с тяжелым сотрясением мозга, повреждением одной почки и несколькими сломанными ребрами, оставаясь денно и нощно под тщательным наблюдением врачей и психотерапевтов. Последние ему не помогли. Внешне он казался спокойным и уравновешенным парнем, немного отстраненным от мира, что было присуще ему и прежде. Разве что, теперь это выражалось более ярко. К отстраненности добавилась замкнутость. Работу в своем клубе он не забросил, как и прежде отдавался танцу в полную силу. Иногда, слыша музыку, он мог пуститься в пляс даже на оживленной улице, абсолютно не замечая взглядов людей. И его это совершенно не волновало. Ни их косые взгляды, ни осуждение, непонимание. Они не существовали для него. Он всегда чувствовал себя одиноким, даже среди толпы зрителей в клубе, во время выступления. Одиночество стало его постоянным спутником и единственным другом. Настоящим другом, после Габриэля.       Его поведение внушало людям мысли наподобие — «наркоты наглотался…», «у него явно не все шарики в башке…». Однако помимо работы в клубе, он практически не выходил из дома и старался ни с кем не встречаться, все реже видясь даже с Камиллой. Свадьба, разумеется, была отменена. Потом траур, долгая реабилитация Дани… все один к одному. В конце концов, после похорон они практически перестали общаться. Виделись редко и недолго. И всякий раз, когда Камилла пыталась помочь ему преодолеть горе и тоску по отцу и любимому другу, стараясь хоть как-то заполнить собой образовавшееся вокруг Дани пространство, он взбрыкивал и пресекал любые её попытки сблизиться вновь. Уже год они не были по-настоящему близки. Потом, в прошлое ушли поцелуи и объятия. И чем больше проходило времени, тем более шаткими становились их отношения.       О свадьбе Дани больше не заговаривал ни разу, встречаться с ее отцом не желал. Он много думал о том, кто мог сделать это - разорвать его жизнь на куски, уничтожить, сжечь. Вариантов набиралось не много. Более того, Дани был уверен, что Ангел закончит свой замысел, и в один «прекрасный» день уберет и его. Непонятно только, почему он медлит. Не хотелось вмешивать в это Камиллу, и оставлять ее вдовой в расцвете лет. Такими мрачными мыслями Даниэль убивал в себе всякую социальную жизнь, все больше и больше отдаляясь от внешнего мира. Было истинным чудом, когда Камилле удалось вытащить Даниэля из дома на побережье, где солнце резвилось с волнами, кричали голодные чайки. Но даже здесь он остановил свой красный «Феррари» и лишь открыл двери, чтобы впустить морской бриз, не желая выходить из машины. Где-то позади них, на небольшом расстоянии, ровно настолько, чтобы не мешать и не отсвечивать, но все же видеть все что происходит, остановилась машина охраны, приставленная Тони.       Камилла все так же красива и изящна, и, казалось, все так же любит его. Даниэль никогда не понимал, чем заслужил любовь такой девушки, как она, почему она терпит его скучную, депрессивную натуру.       — Мы могли бы посидеть так и дома. Я не очень-то люблю людные места, ты же знаешь, — сказал он, закуривая сигарету, грустно выдыхая дым в сторону открытой двери.       Для Камиллы год тоже выдался не самым хорошим. Сорвавшаяся свадьба стала далеко не самым тяжким испытанием для молодой девушки. Ей горько было видеть страдания Даниэля и терзания собственного отца. Вопреки здравому смыслу, Канторини, узнав о кончине своего заклятого врага, глубоко опечалился и пришёл в настоящее неистовство, пытаясь разузнать, что именно произошло. Многие указывали на него пальцем, мол, Канторини таким коварным образом решил избавиться от своего конкурента, и даже разыграл спектакль со свадьбой, лишь бы позабавиться и отвести от себя подозрения. В их доме стала появляться полиция. Камиллу не раз саму «приглашали» на допрос, и рьяный, наглый молодой выскочка, старающийся выслужиться перед своим руководством, говорил ей всякие мерзости, выворачивая все таким образом, словно она помогала отцу в его мрачных делишках и «специально окучивала пацана, дабы усыпить бдительность мафиозного шишака, чтоб его было проще пустить на воздух».       Расследование длилось до сих пор, но даже Ангелу, с его-то связями и влиянием, ничего так и не удалось узнать. В одном Канторини был убеждён — это кто-то из своих, и он непременно узнает истину и порвёт предателя на куски самолично. Взаимоотношения Камиллы с отцом тоже стали напряжёнными, и хотя она ни минуты не сомневалась в его непричастности к смерти Гатто, он не желал ничего с ней обсуждать и всякий раз приходил в бешенство, стоило ей только заговорить на эту тему.       В итоге, Камилла решила жить отдельно, в доме, некогда принадлежавшем её матери, но периодически навещала отца, пытаясь разбавить его кричащее одиночество.       Дани не винил её ни в чем, но и не пытался стать мягче. В нём словно что-то сломалось. Некогда улыбчивый и весёлый юноша вдруг превратился в нелюдимый, экстравагантный, непредсказуемый субъект, который с каждым днём она узнавала все меньше. Вот и сейчас, она сидит подле него в машине, смотрит в его худое, бледное лицо, и пытается угадать в нем хоть одну искорку прежнего Дани, в которого она когда-то влюбилась без памяти, и из-за которого неоднократно ругалась с отцом.       Подруги Камиллы не могли выносить общества Даниэля больше, чем пару минут, настолько невыносимым он становился. Начинал язвить и подтрунивать над девушками, сперва вполне безобидно, но потом его шутки становились тяжёлыми камнями, брошенными точно в цель. Он становился настоящим монстром, от которого ждать можно было всего чего угодно, только не благоразумия и вежливости. Камилла стала ловить себя на том, что порой стыдится его, но гнала от себя подобные мысли. Она все ещё любила своего Даниэля.       А он стал избегать не только людей, но и её. Общество перестало приносить в его жизнь радость. Она видела его потухшие глаза и чувствовала себя лишней, словно она больше ему не нужна, и лучше бы ей уйти с его пути. И все же она не оставляла его, старалась вытащить куда-то, растормошить, заставить полюбить жизнь так же, как это было прежде… когда-то, год назад… при Габриэле.       — Смотри, какие волны! Пошли, тебе надо подышать свежим воздухом, а то ты весь зеленый как огурец, — заулыбалась Камилла и выпорхнула из машины, увлекая и его за собой. На пляже они были практически одни, не считая бегающих вдоль линии воды детишек, с визгом гоняющихся за несчастным крабом, и их родителей, млеющих под ярким солнцем.       С неохотой он повиновался, следуя за Камиллой. Несколько осторожно Даниэль ступал по песку, то и дело оглядываясь, как дикий зверь. Море неспокойно шумело и билось о берег, как будто хотело выбросить из себя нечто ненужное, но это ему никак не удавалось. Наблюдая за этим Дани понемногу начал приходить в себя, плечи его расслабленно обвисли. Изредка посматривая на Камиллу, он несколько раз пытался заговорить, но не знал с чего начать.       Отношения их все больше и больше заходили в тупик, он видел, что девушке все труднее понять его, а ему все сложнее ей открыться. Когда-то он говорил, что будет отвоевывать её у любого соперника, не гнушаясь ничем, но сейчас… сейчас он чувствовал, что сам становится ядром всех её бед.       Вся эта история со смертью самых близких ему людей не раз являлась, и до сих пор является ему по ночам. Он все еще страдал, даже спустя год. Иногда, в языках пламени горящего автомобиля, он почти видел чье-то искаженное болью и ужасом лицо. Он кричит ему и пытается помочь, но не может двинуться с места, не слышит свой голос. Снова и снова видя, как обугливаются родные ему лица, превращаясь в бесформенные головешки, которые потом подхватывает порыв ветра, разметая в прах прямо Дани под ноги. А иногда, ему снилось, что его ночи напролет кто-то пытался настигнуть на черном автомобиле по трассе. Он вскрикивал и резко просыпался в ужасе и холодном поту по несколько раз за ночь, но никто не приходил его успокоить, кроме этой хрупкой девушки, изредка остающейся в его доме на ночь. Он был благодарен ей, но понимал, что его душа пуста и вся любовь, что плескалась когда-то через край, сгорела в одной машине с его семьей.       Это была не жизнь, а бесконечная агония. Он видел, как она краснеет за его выходки при своих подругах, или в клубе на его, теперь слишком откровенных, вызывающих выступлениях. Она доверяла ему, никогда не обвиняла в изменах или излишних вольностях к другим девушкам и поклонницам, коих было в достатке, теперь еще больше заинтригованных «несчастным, таинственным парнем, пережившим трагедию». -«Нет, так не может продолжаться, ведь в ней столько жизни, она так умна и красива, любой другой подарит ей больше любви и счастья, чем я».       — Ками. — Наконец обратился он, посмотрев ей в лицо. — Ты все еще счастлива со мной?       Вопрос застал девушку врасплох. Она не ждала его. Поэтому, сперва, она несколько рассеянно посмотрела на Даниэля, продолжая держать его за руку. Ветер подхватил её тёмные длинные локоны и разметал их по лицу, отчасти скрывая удивление. Она молча заглянула в омуты его глаз, таких родных и таких отчуждённо-холодных. -«Что творится в твоей душе, милый?»       Врать ему не хватало сил. Конечно, уже давно она не ощущала того, что можно назвать счастьем. Раньше она наслаждалась каждой минутой проведённой вместе, и этих минут было куда больше! Они много смеялись, ездили к друзьям, за город, срываясь среди ночи на его машине. Спонтанность — вот та главная черта, которая, как перчинка, делала их отношения яркими и неповторимыми. Теперь же, всякий раз, когда они виделись, он все больше замыкался в себе, молчал часами, пока они смотрели киношку по телевизору или слушали музыку в полной тишине. Даниэль больше не танцевал для неё, с ней. Всегда выглядел уставшим и измотанным. А эти его выступления… казалось, он выкладывался весь, отдавая остатки своей теплоты публике, ничего не оставлял себе. Ей. Каждый день повторял предыдущий. Они больше не совершали на пару те прелестные маленькие безумства, которыми она так дорожила. И все же…       — Мне больно смотреть как ты заживо хоронишь себя, Дани. Ты… очень изменился. — Она сжала его пальцы. — Оно и понятно, и я ни в чем тебя не виню, но, пойми меня правильно, мне не хватает тебя.       Взгляд парня сам собой опустился на кромку мокрого песка.       — Я, кажется, пуст. Во мне ничего не осталось, Ками, и я ничего не могу тебе дать. Это мучает меня, а ты… попусту теряешь время. Я… — он вновь обратился к ней, нежно проводя ладонью по ее щеке, — люблю тебя. Но тону в себе, утягиваю и тебя из этой жизни во мрак. Боже, что я говорю! Разве это правильно? — он потянулся к ее губам и мягко коснулся своими, закрыв глаза.       Она ответила на поцелуй с нежностью, а когда смогла снова заглянуть в его глаза, грустно улыбнулась.       — Все будет хорошо. Тебе только нужно ещё время, чтобы окончательно прийти в себя, все переосмыслить, научиться жить заново, и я буду ждать сколько нужно. Ты дорог мне, и я не хочу, чтобы ты боролся с собой в одиночку.       Даниэль отпустил ее и нахмурился, словно злясь на самого себя, за свою слабость.       — Знаешь, мне тоже хотелось бы верить, что все будет хорошо, что я стану прежним. Тот я, которого ты полюбила. Но что, если нет? Ты не понимаешь. Уже ничего не изменится, будет только хуже и больше никак. — Он потер переносицу и пальцы медленно спустились на губы, которые только что ощущали этот поцелуй. Взгляд Даниэля остекленело застыл вдали. — Ты слишком добра, слишком хороша, чтобы бросить меня, я это понимаю. Это я должен прекратить твою муку. Что если я… если мы дадим время друг другу, чтобы побыть наедине? Но если за это время ты кого-то найдешь, если полюбишь, я пойму. Правда.       Девушка вздохнула и покачала головой.       — Перестань, ты говоришь глупости. Если я кого-то полюблю — ты узнаешь об этом первым.       Она выдержала паузу и задала вопрос, который уже давно не давал ей покоя. Камилла украдкой покосилась на Дани.       — Скажи, ты все ещё думаешь, что все, что произошло с твоими родными — дело рук моего отца? Скажи мне правду. Пожалуйста.       Вот этого разговора Дани вовсе не желал заводить, но знал, что без ответа он не прекратится. Ей нужен честный ответ? Она правда хочет это знать?       — Разве у кого-то еще были веские причины для такого? Я не знаю, что думать, но почти каждую ночь мне снятся кошмары, в которых твой отец зачастую играет не последнюю роль. Это не отражается на моем отношении к тебе. Я не могу испытывать к тебе ненависть, только лишь потому что ОН твой отец… — Вздох. — Да, — добавил он после паузы, — я думаю это он убил моего отца и Габриэля. И я тоже должен был быть в той машине. Если бы не тот дурацкий цветок в петлице! Если бы я его не забыл, или если бы я задержался подольше, а они вышли из машины. Хотя бы один из них… Я постоянно думаю об этом. Доли секунд, понимаешь? Доли секунд и я потерял все. Кого в этом винить, кроме твоего отца? Это же как дважды два. Одного не могу понять, почему я еще жив?       — Я так и думала.       Камилла обхватила себя за плечи и отвернулась, с тоской и горечью смотря в линию горизонта, почти незримую, настолько сильно море сегодня слилось с небесами.       — Мой отец не святой, я это знаю. Но я уверена, твердо уверена, что он не имеет никакого отношения к тому, что произошло. Он был раздавлен всем этим. Я видела его глаза, он не мог мне солгать. Молчи, не говори ничего. Выслушай меня. Конечно, можно сказать, что это все лишь моя интуиция, у меня нет никаких доказательств. Ты волен подозревать его, это же от его имени твоему отцу была подарена та машина. — Так трудно подобрать слова, хотя она столько раз в уме прокручивала то, что однажды скажет Даниэлю все это, но нужное вдруг повылетало из её головы, остались только волнение и тревога. — Он сделал все, чтобы узнать кто предатель в его кругу, но ему это не удалось. Кто-то явно не хочет, чтобы правда всплыла и пытается очернить моего отца больше, чем он заслуживает. Не думаешь ты, что это несправедливо? Да, он был не в восторге от нашей свадьбы, но он не такой подлец, чтобы…чтоб…       Слов не хватило, она замолчала, поджав губы. Вышло не очень. Совсем не то она хотела ему сказать. Ну и ладно!       Даниэль не верил. Хотел бы сказать «да, это не он, все так…ты права, я верю тебе», но…не мог лгать. Ни себе, ни ей.       — Я понимаю, что тебе хочется в это верить, Ками. Мне бы тоже хотелось, чтобы все так и было, но я не верю в это. — Погода была теплой, но по коже пробежался холодок, ему стало вдруг неуютно. И дело было не в месте и не во времени. Ему стало неуютно с ней. Вдруг пришло понимание, что он не прав лишь в одном. Их отношения исчерпывают себя именно потому, что ее отец уничтожил всю его жизнь. И хотя он не мог ее винить в этом, отпечаток событий был слишком глубок.       — Ничего уже не будет как прежде. Ничего не вернуть. И нашу любовь тоже. — Он обнял себя за плечи, силясь не смотреть ей в лицо.       — Я не понимаю.       — Прости, просто так получилось. Я не готов сейчас делить свою жизнь с тобой, не так… да и не жизнь это, понимаешь? Ты прекрасна, ты луч света, ты все для меня сейчас, или почти все. Нет. Я лгу себе и тебе. Сейчас мне лучше всего быть одному.       Она закусила губу.       — Значит все? Это ты хочешь мне сейчас сказать? — она не стала поднимать на него глаз, в которых уже заблестела влага. — Ты … бросаешь меня? Совсем не так она представляла себе их жизнь. Вот уже несколько лет она мечтала о белоснежном платье и море цветов, мелькании знакомых лиц, лучившихся радостью, они вдвоём в своём собственном доме где-нибудь в Испании или во Франции, подставляют счастливые лица нежным солнечным лучам, рядом с ними носятся как угорелые пара темноволосых пухлощеких малыша, которых они обожают.       Грудь сдавило, когда она попыталась спросить его, -«А как же «мы»? Ты обещал всегда оберегать меня и быть рядом со мной! И вот теперь ты вот так просто отказываешься от собственных слов и уходишь?! Неужели для тебя это так мало значило…»       — Бросаю? Нет, отпускаю.       — Если это то, чего ты хочешь… я… не стану неволить тебя, Дани. Позволь мне хотя бы остаться тебе другом.       — Друзьями… да. — Он мельком глянул на оставленную поодаль машину. — Прости, я хотел бы вернуться домой. У меня сегодня ночью выступление.       — Конечно.       — Тебя подбросить до дома, или ты еще прогуляешься? -«Друзья. Вот так просто? Теперь я один? Я ведь этого хотел…»       — Поезжай, тебя ждут. Я ещё пройдусь. — Камилла, в последний раз касаясь его руки, пошла ближе к кромке воды. Ей тоже хотелось сейчас побыть одной, все обдумать, решить, как жить дальше. Без него. Сперва ушла мама, теперь человек, которого она любила с самого детства. Отец впал в состояние анабиоза, часто пил, и почти не выходил из дому. Она осталась одна. Снова навалилось давящее чувство одиночества, которое она только успела позабыть. Ей стало немного страшно — сможет ли она смириться с тем, что Даниэль больше не является частью её жизни? - «Время покажет. Ему надо разобраться в себе. Да и мне тоже».       Волна набежала так стремительно, что она не успела отскочить и промочила ноги. Криво усмехнувшись собственной неуклюжести, она не заметила, как по щекам ручьями покатились слёзы.       Даниэль помедлил с уходом, он еще некоторое время просто сидел в машине, наблюдая за Камиллой. Ему казалось, что за этот год он выплакал все слезы, которые в нем только были, но глаза вновь предательски намокли. Он завел мотор. Резко развернувшись, красная «Феррари» помчалась прочь с пляжа. Он включил музыку так громко, как только возможно, но душа кричала от боли еще громче.