СИЦИЛИЙЦЫ

2 ноября 2020 года. Santa Maria dell'Ammir       День памяти усопших в церкви Марторана начинался с утренних литургий, небольшого крестного хода, с посещением кладбища, после чего, всех горожан ждали на чтении проповеди в самом храме, сопровождавшиеся молитвами по почившим родным и близким. День выдался погожим, несмотря на то, что многие сердца в этот день скорбели: кто-то искренне скучал по отцу или матери, сестре, брате или друге… а кое-кому приходилось надевать маску скорби, скрывая внутреннее ликование.       В передних рядах этой службы всегда сидели самые достопочтенные и влиятельные жители Палермо с их родственниками. Впрочем, именно в этой церкви не стоит надеяться увидеть мэра Палермо. Здесь обычно восседали более скрытые, но не менее наделенные властью люди. Старинный средневековый храм молчаливо принимал всех — святые и грешники в этот день собирались под одной крышей с одной общей целью — почтить тех, кто уже не с нами.       Здесь же сидел, склонив голову и теребя четки с крестом, Антонио Морелло — один из немногих, кто молился стоя на генуфлектории и молился искренне, от души, уповая на Господа в том, что, когда придет его смертный час, тяжесть его грехов не утянет его в Ад, где его наверняка уже с фонарем ищут. Он вспоминал Гатто, своих товарищей по клану, своего старого отца, ушедшего в мир иной несколько лет назад после тяжелой болезни и мать, коей не было в этом мире столько лет, сколько он себя помнил; и даже свою собаку, что была у него в далеком детстве, и которую однажды сбил пьяный лихач.       Тасканьо утомленно взиравший на проповедника, не упуская из поля зрения племянника. Даниэль не жаловал безликие и скучные черные деловые костюмы, но сегодня ему пришлось одеться «поприличнее». Дядя настоял. Даже волосы, обычно небрежно распущенные, сейчас были гладко зачёсаны и собраны в хвост, не считая тонкой короткой пряди у лба, по обычаю маячащей перед глазами и так раздражавшая Леонардо. Даниэль сидел как бы поодаль от своей «семьи», не желая, по возможности, иметь с ними что-то общее или быть причисленным к кровавой репутации. Впрочем, он понимал, что уже по рождению его лишили выбора в этом вопросе. Откинувшись на спинку скамьи, он замер в одной позе, устремив отсутствующий взгляд куда-то наверх за алтарь, туда, где сквозь цветную мозаику витражей настойчиво пробивался солнечный свет, отбрасывая радужные блики на сам алтарь и на проповедника, затем стелился по мраморному полу, подбираясь к ногам молящихся, словно цветной ковер, сотканный из света. Даниэль не хотел молиться. В душе его было пусто и холодно, а слез давно не осталось. Память… Для него это было проклятье. Он помнил и отца, и Габриэля каждый день, каждую минуту, и для этого не надо было приходить в церковь. Где бы он ни был, они всегда были с ним, в его сердце, в вещах, что были в доме, в запахах, что хранили их вещи и от которых он не мог избавиться. Даже захоти он забыть их — не сможет. Все что ему осталось — это помнить.       Мысли об отце потекли ровным потоком, окутывая его теплом. Запел хор. Переливы ангельских голосов поднялись под купол храма, словно вознося, донося мысли молящихся до тех, кому они были адресованы. Голосам вторил орган. Музыка. Плавная, тягучая. Под нее не хотелось танцевать. Под нее душа неслась в высокие просторы Небес, где всегда светло, все правильно, и все всегда счастливы.       Отец каждое воскресенье водил своего маленького сынишку в этот храм. Маленький Даниэль любил рассматривать здешнее простое, но какое-то уютное убранство, ему нравились длинные красивые праздничные мантии священников, их искренние взгляды, цветы у алтаря, немного душноватые сладкие запахи ладана, а в конце службы даже давали небольшую сухую печеньку, смоченную настоящим вином, и отец в этом храме был всегда рядом, он только здесь никуда не спешил. Здесь он учил Даниэля молиться. Складывал его тогда еще маленькие ладошки вместе и шепотом, как бы в секрете, говорил слова, которые сынишка должен был повторять. Не все получалось у малыша выговорить сразу, но Ладзаро не ругал его, он улыбался, не так как с другим, он улыбался мягко и глаза его светились.       «Папа, а он нас всегда-всегда видит?» — спросил мальчик шепотом, чтобы никто не услышал, кроме папы.       «Да, слышит», — ответил отец.       «Даже когда я плохо поступаю, или говорю плохие слова?»       «Особенно тогда», — улыбнулся Гатто.       «Но, если он видит, то почему не останавливает плохих людей?»       «Плохих людей он всегда наказывает за их поступки»       «Тогда я буду хорошим, пап. И ты тоже, ладно?»       «Ладно».       Глубокий вдох, сглотнув ком в горле, и он наконец поднял глаза к распятию, руки его сами сложились ладошками друг к другу. Так когда-то учил отец.       Он слишком увлекся нахлынувшими воспоминаниями, и не мог заметить, что подле него, на свободное место кто-то присел. Тёплая женская рука легла на его колено, привлекая внимание. Камилла. Она не могла не прийти. Сегодня ровно год с того дня…дня, когда все случилось и стало началом конца, их с Дани. Она знала, что он, вопреки всем возражениям, будет нуждаться в поддержке, и её сердце грела мысль, что она хоть немного сможет поддержать его в такую горькую минуту.       Камилла пришла не одна. На задних рядах, не желая афишировать своё присутствие, сидели её отец и Арно.       Даниэль украдкой перевел взгляд на Камиллу. Он был благодарен ей за то, что даже после разрыва, случившегося совсем недавно, она все еще рядом, пусть даже всего лишь и как друг.       — Спасибо, что ты здесь.       — Я всегда рядом, Дани. — Она ласково улыбнулась, сжала его руку и повернулась к священнику.       Ее прибытие вполне ярко заметил Леонардо. Он оглянулся, чтобы подтвердить присутствие еще более нежеланных гостей, и легонько ткнул в бок Тони, отвлекая того от самозабвенного молебна. Как раз в этот момент священник продолжал проповедь о всепрощении, увещевая присутствующих и нагоняя страх о неминуемой расплате после смерти.       — Как он вообще посмел сюда заявиться?! — недовольно прошипел Лео. Играть возмущение ему не пришлось.       — У этой семьи вообще нет ничего святого. — Так же тихо ответил Блэк-джек. — Давно говорил, что его надо было грохнуть сразу после смерти Гатто.       — Излишняя шумиха не придаст нам чести, и не вернет Ладзаро. Хорошо хоть Даниэль не успел связаться узами брака с этой девицей. Слава Богу, что он перестал думать «не тем местом».       — Что ты хочешь, он еще молод. Вспомни себя в его возрасте.       — Это да. Но ему пора бы уже подумать о своем будущем, а не танцульки танцевать и обивать пороги всех местных баров.       — Придет время, и он возьмется за дела. Неужели ты думаешь, что он не захочет отомстить за своего отца?       — А похоже, что ему есть до этого дело? — Лео кивнул, указывая в сторону Даниэля и Камиллы.       Тони оценил это зрелище и грустно вздохнул, ответить было нечего.       Франческо Канторини пребывал не в настроении. Уже несколько дней на его лице оставалось одно и то же выражение, и даже крайне удачно провернутая махинация с оружием не прибавила ему благодушия. Чего уж говорить об идее Камиллы прийти на панихиду? Он наотрез отказался, но дочь была крайне настойчивая. Вся в мать! В итоге он сидел, закинув недовольно ногу на ногу, следя краем глаз за дочерью и отпрыском Гатто. Канторини не жаждал встречаться с ним, но отказать дочери просто не мог.       Священник завершил проповедь и молитвы, теперь пришло время причаститься. Люди организованно выстроились в очередь, чтобы принять плоть и кровь Христову, получить благословение, после чего все потихоньку расходились. Хор затих, но по храму все еще лились звуки органа.       — Я думал ты не придешь, но рад, что ошибся. А твой…- Даниэль осмотрел бегло зал, приметив взгляд Ангела на себе. — Прости, но его я видеть тут желал меньше всего. Лео молча подал знак Даниэлю, что пора бы закругляться, но тот упрямо отвернулся от него, намеренно медля.       Канторини поймал на себе взгляд Даниэля. Он не мог понять, что именно его больше гложет: присутствие Даниэля, или то чувство вины, что он испытывал всякий раз, когда его видел или слышал, как кто-то произносит его имя. Конечно, он не виновен в смерти Гатто, но тот факт, что тот отправился к праотцам руками его человечка, накладывало отпечаток и на расшатанную психику Ангела. Он поднялся и подошёл к юнцу, вопреки возражениям Арно и растерянному взгляду Камиллы. Встал прямо за ним в очереди на причастие.       — Даниэль. Я хочу, чтобы ты знал… я разделяю твою скорбь. Что бы не происходило между мной и твоим отцом тогда, поверь, я не желал ему смерти.       У Даниэля было ощущение, что он спиной чувствует этого зверя и вот, когда тот еще и вымолвил в его адрес соболезнования… очередь как раз дошла до Дани, следовало взять из рук священника хлеб, парень выпалил:       — Да пошел ты! — так и не причастившись, он грубо оттолкнул Франческо от себя. Канторини ухватил его за локоть и притянул к себе так сильно как смог, шипя ему на ухо:       — Даниэль, поберегись Тасканьо. Твой отец зря доверял ему. Это его рук дело! Луциан узнал всю правду, и он убил его! Ты будешь следующим!       — Так может ты и его убьешь? — прошипел Даниэль, не веря ни единому слову, — всю семью, которая у меня еще осталась.       — Пусти его! — Лео уткнул кончик трости в руку Ангела. Тони уже потянулся к рукояти своего пистолета.       Народ нервно зашуршал и потянулся спешно к выходу. Священник, видя назревающий конфликт, попытался призвать всех к спокойствию.       — Это храм Божий! — сурово напомнил он, — ведите себя как подобает! Или немедленно покиньте эти стены.       Слово священника много значит для сицилийца. Скрепя зубами Леонардо осекся, Тони смиренно опустил глаза и запахнул пиджак. Даниэль стыдливо кивнул священнику, но зло зыркнул на Канторини.       Ангел не обращал внимания на писк Дани, его взгляд устремился на Тасканьо. Впервые за год, он видит его снова так близко, и в который раз надменный взгляд этого ублюдка, выворачивает в нём все нутро. Как он хотел убить его прямо здесь и сейчас!       Оба семейства нехотя приняли причастие, получили благословение и потянулись на выход, но уже на ступенях, когда Тасканьо демонстративно задел плечом проходящего мимо Ангела, тот взбрыкнул:       — За этот год я имел возможность много раз придушить тебя как гниду, сам не понимаю, чего я жду. Тебе давно в Аду ставят прогулы, тварь!       — Франческо, перестань! Сейчас не место!       — Уйди, Арно! Не лезь! — в руке Канторини блеснул пистолет, устремленный в голову Леонардо, — может расскажешь Дани как именно умер его отец? А, Лео?       — Папа! — Камилла стояла бледная как смерть и не знала, что делать. Кто-то из прихожан уже звонил в полицию. — Папа, не надо, папа!       — Он и так знает, кто убил его отца. — Спокойно ответил Тасканьо, словно ничего и не случилось.       В этот момент «Беретта» Тони направила свое дуло в лицо Арно, и вот уж чего никто не ожидал, Даниэль оказывается, тоже припас сюрприз, который немного колеблясь приставил к виску Ангела.       Как давно он хотел это сделать, но рука дрожала. Тасканьо довольно улыбнулся, отмечая, что все попытки Ангела очернить его в глазах племянника — тщетны.       -«А этот птенчик не так уж бесполезен, как я думал… ну, нажми на курок, избавь своего любимого дядю от проблем».       Канторини удивлённо поднял брови, но не более того. Он был уверен, что у Дани кишка тонка убить человека, пусть даже он считает его виновником всех своих бед, поэтому он решительно, без тени страха смотрел ему в глаза.       Камилла на свой риск вклинилась между ними:       — Даниэль, хватит! Что вы делаете?!       — Уйди, Ками. Пусть делает, что считает нужным. — Сквозь зубы прошипел на неё Канторини и попытался отпихнуть. Не тут-то было. Девушка, перепугавшись за них обоих, не желала сдавать позиции.       — Арно, мать твою, уведи её отсюда! — рявкнул Ангел.       — Только двинься! — шикнул Тони в сторону Арно.       Вдали послышался гул полицейских машин.       Даниэль посмотрел в тревожное лицо Камиллы, вновь на Ангела. Он не хотел, чтобы она пережила смерть отца как он, это все, что могло его остановить сейчас. Дани опустил пистолет.       «Слабоват… ничего, я тебя натаскаю», — разочарованно подумал Лео.       — Ладно, ребята, закругляемся. — Тасканьо жестом попросил Блэк-джека опустить пистолет. — Дани, мальчик мой, успокойся, еще не время. Даниэль убрал пистолет обратно под пиджак. С нескрываемым отвращением посмотрел он в лицо Канторини:       — Наверно, я об этом однажды пожалею. Но в следующий раз я не опущу оружие, будь уверен. Ее не будет рядом, чтобы прикрывать тебя.       Никого не дожидаясь, Даниэль сел в машину, что уже ждала возле выезда.       Ангел понимал его гнев, но не понимал этой его наивности и глупости, как он может не видеть очевидного?! Тасканьо подлец — это написано у него на лице!       — Не думай, что это тебе сойдёт с рук, Тасканьо. Даниэль узнает правду и убьёт тебя с ещё большим удовольствием, чем я.       — Папа, нам пора. Идём! — Камилла, все ещё боясь за отца, тянула его прочь, сверля Тасканьо взглядом отвращения. Она не понимала, что именно пытается доказать её отец, что Тасканьо имеет отношение к смерти отца Дани, или что он знает, кто это сделал и молчит?! В любом случае у них с отцом будет серьёзный разговор вечером!       — Не понимаю, о чем ты, Франческо! — Лео изобразил изумление, но на ус намотал слова Ангела, стало быть, пришла пора подумать, как избавиться от лишних людей.       -«Если племянничка удастся подмять и натаскать немного на Ангела, возможно все сложится удачнее чем я думал».       Проблем с полицией, конечно, не сложилось. Связи в Палермо играли огромную роль, и эти связи были у обеих Семей. Все разъехались в разные стороны, каждый остался при своем. До поры до времени.

***

Год назад       День выдался трудный, Леонардо окончательно вымотался. Отпустив Алессио, он остался в полном одиночестве, в тишине своего кабинета. Тасканьо выдохнул и закрыл глаза. Какой долгий день… Он посмотрел на лежащую прямо перед ним толстую книжицу в черном кожаном переплете. Он не спешил, смаковал этот момент, а потому открыл её не сразу. Он прошелся по мякоти дорогого переплета, очертил витиеватые инициалы посередине.       — «Л.В.»… Луций, сколько пафоса.       Дневник открылся где-то посередине, где странички были разделены тонкой шелковой закладкой. В глаза сразу бросилось его имя и Лео начал читать, хмуря брови. Как он и подозревал, Луциан слишком близко подобрался к нему, и он все сделал правильно, раз и навсегда решив для себя эту проблему, но вот упоминание в последней записи имени Марко Конти его насторожили. Значит, этот малец все же вычислил заказчика, хотя Лео очень тщательно скрывал свою причастность. Что ж. Его судьба будет решена. Свидетели ему не нужны.       Тасканьо пролистнул странички назад, вычитывая в беглом почерке автора интересную для себя информацию. Надо признать, стиль Луция оказался весьма недурным, писал он бойко и откровенно. Здесь в основном говорилось о внутренних делах Семьи, много грязных интриг и планов, но все они были слишком мелковаты, чтобы за них уцепиться. Лео почти пролистал записи к началу, когда его внимание снова уцепило упоминание имени Марко Конти. Он начал жадно вчитываться в текст, чувствуя, как вытягивается его лицо, падает на пол челюсть и взмывают вверх брови.