НИЦЦА

Вот уже двадцать минут мы стояли в пробке, стараясь пересечь Невский проспект. Невыносимая июльская жара была для пешеходов столь мучительна, что они поливали свои футболки и лёгкие платья водой из бутылок. Нам, правда, было куда легче: кондиционер в автомобиле мужа моей бабушки работал отменно, и я была лишь невольным наблюдателем тягостного для жителей Петербурга нахождения на улице под палящим солнцем. Правда, пусть и по иной причине, но и мне было крайне не просто. Откровенно говоря, я ненавидела и обстоятельства, и компанию, в которой вынуждена была находиться. Мы возвращались в Москву после двухнедельного отпуска в Финляндии. По итогам успешного окончания десятого класса моя бабушка «преподнесла мне ценный подарок, который не каждая бабушка имеет возможность преподнести», а именно: так называемое беззаботное время среди шикарного финского леса в домике на берегу озера, который я делила с ней, её мужем и его сыном Григорием. Лучше не придумаешь! Гриша был старше меня на десять лет. У нас не было ничего общего. Он не нравился мне, и делить с ним комнату - пусть и в шикарном финском шале - было мучением, как была мучением вся эта невообразимая поездка. Гриша не приставал ко мне, но я так до конца и не разобралась в его намерениях. Я знаю только, что он очень боялся мою бабушку, поэтому его «ухаживания» были столь же осторожными, каковыми они могут быть, к примеру, в тюрьме или женском аббатстве. Но мне всё это было противно, как и бесконечные разговоры о том, «что я должна и чего не должна делать после одиннадцатого класса, а также и каждый день моей сознательной жизни». Моя бабушка уже вполне решила мою судьбу. По её мнению, через год я должна была поступить в нефтегазовый университет, чтобы «пойти по её стопам, продолжить благородное дело и выкинуть из головы безрассудные, безответственные мысли». Я же мечтала стать журналистом и вот уже второй год бесплатно пописывала статьи в одну московскую районную газету. Меня интересовали расследования, и я, действительно, часто пропадала допоздна: я была несовершеннолетней и, чтобы заслужить доверие редактора, обязана была работать больше взрослых коллег. Так, я подслушивала разговоры матёрых журналистов в курилке и, пользуясь полученной информацией, проводила собственное исследование, искала свидетелей, иногда карауила их у дома и брала, наконец, интервью, которые помогали мне создавать шикарный материал, на радость и удивление редактора, а также на зависть и скептицизм старших коллег. Я работала не покладая рук и не получая ни копейки денег. Но я также училась в школе. И училась я на «отлично». И это всех раздражало. В первую очередь - членов моей собственной семьи. Мои родители не отдали меня на воспитание бабушки, нет. Я жила с ними. Но сами они всё еще были её детьми, и она решала судьбу каждого из нас. У неё были деньги. У неё была власть. И она обладала четким и безапелляционным видением нашей жизни. Моей жизни. Я зависела от своих родителей, а они - от моей бабушки. Если же просто убрать в этой последовательности одно-единственное звено, то моя бабушка была моим боссом. Моим шефом. Моей патронессой. - Валерия. - вдруг произнесла бабушка с пассажирского сиденья, и я от неожиданности вздрогнула и повернула голову от окна, в которое напряженно глядела уже которую минуту. - Что ты собираешься делать с деньгами, которые я тебе подарила? - повелительно произнесла она, не удостоив меня взглядом. Мой шестнадцатый день рождения пришелся на этот невообразимый финский отдых, и моя бабушка - торжественно и с барского плеча - «отслюнявила» мне шестнадцать сотен долларов, сказав, что это сумма должна покрыть «все мои карманные расходы вплоть до дня совершеннолетия, и чтобы до этого момента я больше не просила». Стоит заметить, что я никогда не клянчила деньги ни у бабушки, ни у родителей. Мне вообще не нужны были бы деньги, если бы моя работа в редакции оплачивалась. Однако, приходилось признать, что, увы, до восемнадцати лет рассчитывать мне было не на что. Конечно же, я не собиралась говорить правду. Это была большая сумма, которая помогла бы мне окончить как минимум три мастер-класса по журналистике до поступления в универститет, а, может быть, взять парочку еще и на первом курсе. Моей целью было получить место журналиста-стажера в крупной национальной газете уже в будущем году. Как и сейчас, учась в школе на одни пятёрки, я находила возможность работать в полную силу, так и будучи выпускницей и абитуриенткой я не собиралась менять стратегии. Но мне нужен был мастер, который научил бы меня основам расследовательской журналистики на федеральном уровне. Мне нужно было найти такого учителя. А для этого мне нужны были деньги. - Я еще не знаю, бабушка. - пролепетала я, снова обращая взгляд в окно. Мне очень не хотелось говорить об этом сейчас. Бабушка медленно повернулась и грозно посмотрела на меня: - Не знаешь, Валерия? А что тогда ты знаешь? Ты понимаешь, насколько это большие деньги? Знаешь ли ты, какой труд представляет собой зарабатывание таких денег? - отчеканила она каждое слово. - А тебе они с неба упали. И ты, видите ли, не знаешь? - она фыркнула, ожидая моего ответа. Я молчала. В день, когда бабушка подарила мне конверт с деньгами, я поблагодарила её несколько раз. И на следующий день. И в течение всего пребывания в Финляндии я благодарила её ежедневно. Но эта поездка была для меня столь эмоционально трудной, столь мучительной, что у меня не было сил о чем-либо разговаривать. Я просто хотела поскорее остаться одна. - Да когда, черт возьми, ты начнешь двигаться?! - рявкнул бабушкин муж, говоря, видимо, о впереди стоящей машине. - Николай! - раздраженно произнесла бабушка. - Сколько раз я просила тебя не ругаться? Атмосфера в салоне автомобиля была крайне напряженной. Я от бессилия прикрыла глаза. Я знала, что всё будет именно так. Путешествие из Москвы в Финляндию было катастрофой. Я мечтала скорее покинуть этот автомобиль, а когда мы приехали на место, то просто пошла куда глаза глядят и весь день просидела у озера. Сейчас же я спрашивала себя, хватит ли у меня душевных сил вынести еще 800 километров до Москвы в этой удушающей атмосфере, или же стоит рискнуть и приступить к выполнению моего плана? Плана, который может очень дорого мне обойтись. Но если я заполучу 3 дня свободы... Что может сравниться с этим? - Валерия! - рявкнула бабушка, и я встрепенулась. Скачок адреналина, и мои ладони тотчас же вспотели. Я силилась глубоко дышать. - Почему ты игнорируешь Григория? Он с тобой разговаривает! - процедила она. - Я не слышала, что он сказал. - тихо ответила я и закусила губу. Я всё это ненавидела. Гриша молчал, но моя бабушка - его пресс-секретарь - всё не унималась. - Как можно быть настолько невежливой?! - взвизгнула она, произнося последний слог последнего слова, и я уже знала: бабушка рискует пуститься во все тяжкие и совершенно потерять самообладание. - Как у моей родной дочери может быть настолько невежливое потомство?! Что ты из себя представляешь? Что ты за человек? Как ты дальше жить собираешься с такой моралью, а? - и она повернулась и убийственно посмотрела на меня. Я с силой сжала ручку пассажирской двери. Я боялась её. Да, черт возьми, я боялась собственную бабушку. - Мне иногда искренне жаль мою дочь. - она зло усмехнулась. - Конечно, я не имею к этому... - она пренебрежительно кивнула в мою сторону. - никакого отношения, но мне всё же по-человечески жаль её. Если бы у меня была такая дочь как ты... - её злые глаза метали молнии. - Я бы выбрала вообще никогда не быть матерью! - закончив, она удовлетворённо вздохнула и вперилась в меня безжалостным взглядом, наслаждаясь своим триумфом. Я застыла, не в силах пошевелиться. От кончиков пальцев ног стала подниматься приносящая онемение холодная волна, прошедшая сквозь голени, чашечки колен, бёдра, живот. Я не чувствовала пальцев рук, когда постепенно холодели ладони, предплечья. Я чувствовала, что вот-вот упаду в обморок. Однако, моё сознание было кристально чистым, и когда эта знаменитая волна достигла сердца, оно разорвалось на тысячи оглушительных биений, и всё тело стало наполняться теплом. Мне вдруг стало чертовски хорошо. Хорошо и свободно. Я подалась вперёд. Туда, где царственно восседала и убийственно смотрела на меня моя родная бабушка. Я выдержала торжественную паузу и лучезарно улыбнулась. В этой улыбке не было ничего доброго. - Поздравляю тебя, бабушка. Поздравляю, потому что у тебя никогда не будет такой дочери. Как у тебя и нет такой внучки. - отчеканила я каждое слово, не сводя с неё глаз. Она опешила и молчала. Все в салоне машины замерли. - Зато у тебя есть такой сынок. - я злорадно посмотрела на Гришу. - И, я уверена, он тебя очень порадует. Правда, Гриш? И ты даже найдёшь ему невесту, которая тебе понравится. Потому что сейчас есть одна проблема: его привлекают несовершеннолетние девочки. И он даже пытается к ним «клеиться». Правда ведь, Гриша? - я снова злорадно посмотрела на Григория. На нём не было лица. Моя бабушка молчала, не в силах вымолвить ни слова. Казалось, она впервые в жизни была обескуражена. Но мне её молчание было на руку. - А ведь это - уголовное преступление. Не думаю, что это так уж замечательно для твоей репутации, правда, бабушка? - спокойно произнесла я и улыбнулась. Моё сердце оглушительно билось. Я знала, что совершаю самоубийство. Бабушка позеленела, и когда я почувствовала, что она раскрыла рот в намерении заставить меня ответить за угрозу, то быстро проговорила, с улыбкой: - Счастливого вам пути! Я стремительно открыла дверь автомобиля, выскочила на проезжую часть, подлетела к багажнику и, быстро распахнув его, ловко схватила мою - предусмотрительно поставленную первой - сумку и бросилась к тротуару, огибая многочисленные автомобили. Когда я оказалась среди прохожих, то стремглав помчалась по Невскому проспекту куда глаза глядят. Сворачивая туда и сюда, я то и дело замечала ненавистную кудрявую голову Гриши где-то позади меня, но уже через пару-тройку домов мне удалось от него избавиться: я немного знала этот город, несколько раз приезжая сюда во время школьных поездок, поэтому и примерно понимала, куда вели прилегающие к Невскому проспекту улицы. Когда после десяти минут интенсивного бега я оказалась в каком-то тихом переулке, хорошо просматриваемом с обеих сторон, то остановилась и согнулась пополам, стараясь отдышаться. Когда мне удалось восстановить дыхание, я распрямилась, и мой нервный, безудержный хохот заполнил пустое пространство переулка. Редкие прохожие стали с любопытством рассматривать меня. - Вот это да... - весело проговорила я, обращаясь к самой себе. Я не могла в это поверить. Я просто не могла в это поверить. Мне было трудно осознать, что я сделала это. Что я всё-таки сделала это. Даже если с самого детства я была категорически не согласна с этой сомнительной семейной политикой, проводимой моей жаждущей власти и часто жестокой, бесчуственной и крайне несправедливой бабушкой, я ранее не находила в себе сил взбунтоваться. Но сейчас... Гнетущая поездка в Финляндию и произошедшее за две недели - всё это стало последней каплей. Когда я укладывала свою сумку в багажник последней, побег был крайней мерой, прибегнуть к которой я наказала себе лишь в случае экстремальной ситуации: тогда, когда я больше не смогу это выносить. И этот час настал. Если бы я провела в том злополучном салоне автомобиля еще минуту, я бы перебила их всех к чертям. Так, я просто обязана была уйти. Сбежать. Освободиться. В конце концов, в этом городе меня не знает никто. Никто не сможет найти меня. По крайней мере, не сразу. А деньги у меня есть. Деньги, свобода, Петербург, шестнадцать лет. О чем еще можно мечтать?

***

Я отправилась в обменный пункт, где за купюру в сотню долларов мне выдали немалую пачку рублей. Первое, что я сделала - это съела тонну блинов в каком-то кафе и выпила два стакана обжигающего чая: очень горячий напиток и долго после той поездки оставался для меня единственно действенной панацеей от невыносимой жары. Наевшись и напившись, я пошла гулять. Величественные, но по-человечески понятные и осязаемые проспекты, элегантные, прекрасные в своей сдержанности исторические здания, живописные набережные... Мне всегда очень нравился этот город. Помнится, кто-то из друзей родителей упомянул, что Петербург очень похож на Париж. Не могу судить, потому как никогда в Париже не была, но этот город... В моём представлении, Петербург не мог быть похож ни на один другой. Петербург уникален, и в моём сознании молодой девушки всегда был синонимом красоты, свободы и любви. И сейчас, бесцельно бродя по его царственным, но столь уютным улицам, я упивалась и красотой, и свободой, и любовью. Одна. За девять часов я излазила, казалось, все уголки города, прошлась по всем набережным, посидела во всех садах и парках. Конечно, увидела я далеко не всё, но в те мгновения мне казалось, что я знаю этот город как никто: в Петербурге я была совсем одна, мне некому было позвонить, не к кому было прийти в гости, и даже если этот побег не вызывал в душе ничего, кроме восторженного, возбуждённого воодушевления, мне всё же было немного боязно, особенно из-за приближения ночи. Поэтому, мне хотелось думать, что я знаю этот город достаточно хорошо, чтобы не потеряться. Не потерять себя. Обмененных ста долларов вполне хватило бы на несколько ночей в гостинице, однако, я обошла уже три, и каждый раз мне отказывали в продаже номера ввиду несовершеннолетия. «Вот если бы ваши родители прислали бы нам по факсу разрешение...», в очередной раз сообщил администратор. Ситуация усложнялась: у меня были деньги, но у меня не было права провести ночь в отеле. Конечно, не было и речи о том, чтобы звонить родителям. Мне обязательно нужно было что-то придумать.

***

Было почти 20:30, когда я вошла в ворота Александровского сада. Не могу сказать, что пришла туда намеренно: я сперва исходила вдоль и поперёк Дворцовую площадь, судорожно думая о том, что же мне делать дальше, когда неожиданно пересекла какую-то улицу и оказалась посреди длинной аллеи, с двух сторон обнесённой рядом деревьев, и присела на скамейку. Оглядевшись, я увидела сидящую неподалёку парочку влюблённых, еще на одной лавочке - старичка с маленькой болонкой на поводке, а на скамейке по диагонали устроилась группа подростков-музыкантов, занятых расчехлением гитар. Я удивилась: всё еще было неимоверно жарко, а эти двое парней и девушка были одеты в длинные кожаные черные плащи и высокие кожаные ботинки. Черные, разумеется. Они все были в черном: и их джинсы, и их футболки, и даже их волосы были цвета воронова крыла. Я вздохнула, откинулась на спинку скамейки и прикрыла глаза. В принципе, погода такова, что я могла бы ночевать и на улице. Предположим, прямо здесь, в этом саду. Но ночами милиция, наверное, не дремлет? А что, если меня увезут в отделение за нарушение порядка? А если всю ночь сидеть на скамейке и бдеть, то лучше и вовсе не спать? А что, если отправиться на вокзал и переночевать там? Ведь так многие делают? И ведь на вокзале легче затеряться?... Мои мысли прервало первое звучание гитары, и я открыла глаза. Музыкантов, действительно, было трое: два высоких парня и одна девушка. Она сразу привлекла моё внимание, и я оглядела её. Даже если её черные волосы были не по-девичьи короткими, если и одета она была точно так же, как и её друзья, в жестах, повороте головы, в движении длинных пальцев по струнам гитары, в том, как она закрывала глаза и что-то шептала себе под нос, будто вспоминала аккорды, было что-то... нежное. Спокойное. Уверенное. Медленное. Ласковое. Её довольно пугающий внешний образ никак не клеился с языком её тела. Я прищурилась, вспоминая, что в параллельном классе моего лицея училась девочка, которая одевалась подобным образом, но я избегала смотреть на неё. Не то, чтобы она мне не нравилась, но смотреть на неё было как-то боязно. Тогда как эта девушка-музыкант совсем не вызывала страха: так, будто я интуитивно чувствовала, что её одежда - это мундир, щит, броня, но что сама она совсем не такая. И когда она медленно подняла руку и осторожно заправила за ухо выбившийся локон, я поймала себя на мысли, что она сделала это слишком быстро, и что я хотела бы посмотреть еще раз. Почувствовав мой взгляд или нет - не знаю, но она подняла голову, и наши взгляды встретились. Я быстро отвернулась, смущенная тем, что была застигнута врасплох. Я снова закрыла глаза, решив поразмыслить о месте своего сегодняшнего ночлега, но когда, через пару минут, услышала её плавный, тягучий, будто обволакивающий голос, то мне почему-то уже перехотелось думать о том, где я проведу ночь, а захотелось открыть глаза и смотреть на неё. Смотреть и слушать. Оба парня играли на гитаре, она играла тоже, но была единственной, кто пел. Сложно сказать, что это была за музыка: я такой никогда не слышала. Когда я увидела эту троицу с гитарами, то подумала о том, что играть они будут тяжелый рок или какой-нибудь металл. Однако, их музыка была мелодичной, больше похожей на кельтскую. Но я могу ошибаться, конечно. В музыкальной культуре сверстников я никогда не была сильна. И да, мне казалось, что они, действительно, мои ровестники: в таком возрасте, как правило, узнаешь «своих». Им было лет шестнадцать-семнадцать, не более, пусть их странные плащи и придавали им грозный вид. Сложно было разобрать, что именно эта девушка пела. Даже сложно было подтвердить, что она произносила какие-либо слова: скорее, это были мелодичные завывания, очень лирические, очень трогательные. Очень красивые. Во время пения она закрывала глаза и будто исчезала, словно полы длинного плаща как крылья уносили её прочь, далеко от нас, оставляя в душе какое-то сладкое, томительное ощущение грусти. Но песня заканчивалась, она открывала глаза, отставляла гитару, доставала небольшую тетрадь и... рисовала. Рисовала, не поднимая головы. Её друзья болтали между собой, смеялись и иногда косились в её сторону, но она сосредоточенно занималась рисованием, не обращая на них никакого внимания. Когда перерыв заканчивался, все снова брались за гитары, и она начинала петь. И пела она так, что я не могла пошевелиться. В начале каждой песни я задерживала дыхание, имея возможность отдышаться только тогда, когда наблюдала, как её кисть аккуратно водила по бумаге. Мои мысли прервал один из её друзей, направлявшийся ко мне. Высоченный и очень худой парень. От удивления я заморгала. - Эй, привет! - произнёс он вальяжно, подходя ко мне. За его спиной я увидела, как девушка подняла голову и теперь смотрела на нас. - Привет. - просто ответила я, немного нервничая. - Смоук не найдётся? - пропел он. Я вскинула бровь. - Сигареты? - переспросила я. Он как болванчик закивал. Я покачала головой. - Нет, я не курю. Прости. - пролепетала я. Он расхохотался. - Да ладно, ты же не сердце мне разбила. «Прости»... И он повернулся и пошел к своей «компании», повторяя «прости» и смеясь. Я смутилась. Когда он подошел к скамейке, девушка отложила гитару, подошла к нему и что-то сказала. Он показал в мою сторону, пожал плечами будто оправдывался и что-то стал ей отвечать. В разговор вступил второй парень. Они не ругались, но было видно, что говорила девушка, а парни её слушали. Они были куда выше её и шире в плечах, но главарём была она. Сто процентов. Наконец, «конфликт» прекратился, и все снова взялись за гитары. Когда девушка проследовала на своё место, она посмотрела на меня и... улыбнулась. Я опешила и уставилась на неё. Я даже не успела улыбнуться в ответ. Всё произошло очень быстро. И всю последующую песню почему-то корила себя за это. Но моя новая петербургская жизнь дала мне второй шанс. Во время перерыва ко мне снова подошёл парень из их компании, но уже другой. Он был ниже первого и будто чуть менее нахальный. - Эй, привет! - поздоровался он. Видимо, в Петербурге в тот год среди подростков была мода на это приветствие. Я же москвичка, знать не могу... - Привет. - ответила я, но куда смелее, чем в первый раз. Он кивнул на мои кроссовки. - Adidas Superstar с золотой полоской? Я таких в магазине еще не видел. - озадаченно произнёс он, почесывая нос. Я вскинула бровь и оглядела его ботинищи. Он не производил впечатления большого специалиста по сникерсам. Однако, он был прав. - Да, пока еще нет. Может быть, к концу года будут или в начале следующего. - ответила я, замечая, как та девушка снова поглядывает на нас. Он почесал затылок. - Да ладно! А ты-то где взяла тогда? - спросил он так, будто не то удивлялся, не то насмехался. - В Лондоне. В начале года. - просто ответила я, и, видя, как у него на лоб полезли глаза, мило улыбнулась. Я была почему-то очень довольна собой. Это был мой триумф. - В Лондоне? - с недоверием переспросил он. - Ну-ну. Бросив мне какой-то недобрый взгляд, он пошел к «своим», а я продолжала улыбаться ему в след. Правда, ему тоже пришлось «оправдываться» перед девушкой, которая тотчас же подскочила к нему и стала что-того говорить на ухо, а он всё разводил руками. Мне стало не по себе от того, что мои кроссовки могли привести к конфликту между друзьями или чему-то подобному. Они спели и сыграли последнюю песню, и мне даже стало немного грустно. За последний час я ни разу не вспомнила о том, что мне нужно найти место для ночлега. В последний час мне было хорошо и спокойно. Иногда весело. Смешно даже. Любопытно. Таинственно как-то. Тепло. Мне не хотелось, чтобы они уходили.

***

Когда они убирали в чехлы свои гитары, я не смотрела на них прямо. Просто поглядывала. Не знаю, может быть, когда мне чего-нибудь очень хочется, моё тело излучает какие-то особенные флюиды, но стоило мне подумать о том, что, вот, они сейчас уйдут, и я их больше никогда не увижу, как девушка, собравшись раньше парней и закинув ремень гитары на плечо, направилась в мою сторону. Я застыла и вжалась в спинку скамейки. Признаюсь, я не думала о таком раскладе. Да, я не хотела, чтобы они уходили, но... - Привет. - сказала она, подходя ко мне, и улыбнулась. Первое, что я увидела - это её глаза. Большие, зелёные, как-то по-особенному сверкающие глаза. Магические, что ли. Затягивающие. У меня было время, чтобы рассмотреть их, потому что она глядела на меня совсем не так, как обычно смотрят люди: она несколько секунд смотрела мне в глаза, а потом охватывала взглядом всё лицо и детали, будто изучала, а потом снова смотрела прямо. Это было странно. И странным еще было то, что, мне казалось, будто моё сердце часто билось. Я первой отвела взгляд. - Привет. - пролепетала я, делая вид, что ищу что-то в сумке. - Как тебя зовут? - спросила она, улыбаясь. Я осторожно подняла голову посмотрела на неё, прищуриваясь. Я ведь не обязана называть ей своё имя, правда? Я ведь её совсем не знаю. И почему она так смотрит? - Лера. - пропищала я, окончательно растерявшись. Она широко улыбнулась и показала на «своих» парней. - Ты извини моих друзей, Лера, они иногда бывают приставучими. Но я уже провела с ними воспитательную беседу. - шутливо-заносчиво произнесла она. Я не могла не улыбнуться. - Значит, так и есть? Ты - главарь? - неуверенно спросила я. Она рассмеялась очень... нежным смехом, откинув голову назад. - Значит, ты уже наблюдала за мной и всё поняла? - заговорщически спросила она в ответ, подмигнув, и я... покраснела. Но нас прервал подошедший высокий парень. - Мы готовы. Ты идешь? - буркнул он, с недоверием посмотрев на меня. Девушка вскинула обе брови и посерьёзнела. - Нет, не иду. Сами не справитесь, что ли? - довольно резко парировала она. Парень нетерпеливо повёл плечами. - Ты обещала! - проворчал он. Девушка снисходительно улыбнулась. - Я сдерживаю свои обещания. Но когда их сдерживать - решаю тоже я. Ясно? - властно заявила она. Я посмотрела на неё. Она была совсем не такой, как минуту назад. Она была совсем не такой со мной. - Ясно. - буркнул парень и развернулся, чтобы уйти. - Тогда пока. - Эй, Черный! - окликнула его девушка, и он как по приказу остановился и развернулся. Я подумала о том, что это прозвище - самое очевидное определение в истории русского языка. - Смоук гони. - сказала она грозно, и, разочарованно вздохнув, Черный вынул из кармана плаща пачку сигарет и нехотя передал ей. Она взяла её и покровительственно улыбнулась. - Теперь можете идти. - нахально произнесла она, и оба парня удалились. «А она дерзкая. - подумала я. - Очень дерзкая. А ведь сперва не скажешь». - Идём? - спросила она, поворачиваясь ко мне. Я распахнула глаза. - Куда это? - спросила я с недоверием. Она пожала плечами. - Ну, не знаю. До дома тебя провожу. Расскажешь о себе. - она смотрела на меня уверенно, обжигая сиянием своих зелёных глаз, и нежно улыбалась. Как можно быть такой нежной и такой дерзкой одновременно? Я покачала головой. - У меня здесь нет дома. - тихо ответила я и исподлобья посмотрела на неё. Она нахмурилась. - В смысле, нет? Где твои родители живут? - На «Академической». - тихо ответила я, про себя предвкушая забавную ситуацию. Она продолжала хмуриться. - «Академическая» - это где? - будто старалась вспомнить она. Я, наконец, улыбнулась. - В Москве. - просто ответила я, продолжая улыбаться. Теперь глаза в удивлении распахнула она. - В Москве? Ого! - она присвистнула. - А здесь ты какими судьбами? И надолго? - казалось, она была очень удивлена. Я пожала плечами. - Надолго - не знаю. Я сбежала. - произнеся это, мне стало грустно и немного боязно. Я криво усмехнулась. - Сбежала? Ты? - воскликнула она и стала разглядывать меня с головы до ног, будто не в силах поверить, что такая как я могла сбежать. Она снова присвистнула. - Ну и дела... А в Питере ты как оказалась? - задумчиво спросила она, всё еще заинтригованно меня рассматривая. Я отмахнулась. - Так, долгая история... Так что я не отсюда. И провожать меня некуда. - немного разочарованно произнесла я и коротко улыбнулась. Девушка снова нахмурилась. - Что, ты даже не знаешь, где будешь сегодня ночевать? - спросила она. Я покачала головой. - Нет. У меня есть деньги, но остановиться в гостинице не могу: мне нет восемнадцати. Я думала остаться здесь, на скамейке, или пойти ночевать на вокзал. - честно ответила я. Девушка пристально смотрела на меня в течение нескольких долгих мгновений. Мне было не по себе от её внимательного взгляда. Она заставляла меня нервничать. Я совсем не знала её. Но мне и не хотелось, чтобы она уходила. Совсем не хотелось. Наконец, она протянула руку и нежно произнесла: - Пойдём со мной.