НИЦЦА

Я долго не могла уснуть. Несколько часов я ворочалась, не находя себе места. Конечно, я старалась быть как можно более незаметной в своём шевелении, чтобы не разбудить её, но у меня вряд ли получалось. «Длинный и трудный день» был ничем в сравнении с событиями этого вечера. Я говорю именно о вечере, о том самом моменте, когда я ступила на аллею Александровского сада. Я не понимала, что происходит. Я не понимала, что происходит со мной. Даже сейчас, лёжа с ней в одной постели и слыша за своей спиной её размеренное дыхание, я ощущала исходящее от её тела тепло, волнительное и пугающее. Черт возьми, я даже не знаю, как её зовут! Как завтра я посмотрю в её глаза? Что мы скажем друг другу? А что, если она снова захочет меня поцеловать? Я в отчаянии вцепилась пальцами в простыню и зажмурилась. Но сон не шел. Когда, лёжа на боку, я снова совершила несколько движений ногами туда-обратно и застыла в позе эмбриона, я почувствовала, как она придвинулась ко мне, нежно обняла сзади и положила ладонь на мою руку, лаская. Из моей груди вырвался еле слышный стон. Сердце часто забилось. Почувствовав, вероятно, моё состояние, она крепче сжала меня и стала нежно целовать в голову, в области темени, всё еще неспешно поглаживая руку. Если я и совершила еще несколько резких движений ногами, то они были последними, так как её убаюкивающие ласки вскоре погрузили меня в некую обволакивающую негу. Я чувствовала её запах, ощущала тепло её тела и бархатистые прикосновения, и мне снова стало хорошо. Мне снова стало спокойно. Мне снова стало... правильно. Как тогда, когда я окунулась в бескрайнее изумрудное море её глаз, а её губы накрыли мои. И я погрузилась, наконец, в сон.

***

Я проснулась одна. Комната была залита солнцем, оттого казалась еще более пустой. Не было слышно ни звука. Я встала и, сонно походив туда-сюда, вышла в коридор. Ни её ботинок, ни её плаща больше не было видно: у двери сиротливо стояли лишь мои - слишком для этого места модные - Adidas Superstar. Войдя в кухню, я обнаружила на обшарпанном столе несколько пакетиков кофе и чая, а также начатую коробку кускового сахара. Я улыбнулась: тут же, в прозрачном целлофановом пакете, меня дожидались две свежие булочки из сдобного теста. Такие, которые когда-то назывались «по ГОСТу». И записка. На листе, явно вырванном из её альбома для рисования. Я мягко провела пальцами по буквам, а затем прочла: Встречаемся в 8 вечера в Александровском. Вещи можешь оставить. Мы вернёмся. Просто захлопни дверь. Доброе утро. Я перечла множество раз и покачала головой, улыбаясь. Эта записка была так похожа на неё саму: сухие факты и толика нежности в конце.

***

Я весь день не могла найти себе места. Точнее, физических мест я нашла сколько угодно: прогулки по роскошным местам; наблюдение за проплывающими кораблями, сидя на парапете набережной и свесив ноги; посещение церквей и Дворца Юсуповых. Я даже купила батон хлеба и покормила лебедей в Летнем саду, пусть и знала, что это запрещено. Кормила втихаря и наслаждалась. Но, тем не менее, я не находила себе места. Всё, о чем я только и могла думать, - это встреча в 8 в Александровском саду. Я увижу её снова. Я снова загляну в её глаза. Как я буду вести себя? Что скажет она? Да, как и вчера, было жарко. В городе снова стояла неимоверная жара. Но объясняет ли она мои непрестанно и весь день потеющие ладони? Почему в этом городе так трудно дышать? Что, черт возьми, происходит? Я присела на скамейку напротив лебединого пруда и прикрыла глаза. Мне нужно было хоть немного тишины. Я нуждалась в крупице спокойствия вне этого сбивающего с ног, одурманивающего вихря её потрясающих зелёных глаз, неотступно всплывающих в сознании. Где она сейчас? Что она делает сегодня? Кто все те люди, с которыми она видится, говорит, смеётся? Когда они наблюдают за ней, закуривающей сигарету, произносящей какую-либо колкость или выражающей слова заботы, когда они смотрят на её губы, могут ли они знать, что вчера ночью этим губами она целовала меня? Целовала так нежно, так ласково... Та самая она, которая - совершенно очевидно - готова была, скорее, превратиться в пепел, нежели отказаться от удачно произнесённого грубого слова, та, которая нагло и вальяжно подходит к краю пропасти, чтобы лицезреть мир, который лежит у её ног... Она целовала меня нежно. Ласково и нежно. Осторожно, будто боялась повредить хрупкий сосуд. Знают ли они? Знают ли они, какой она может быть? У меня не было часов. У меня не было телефона. И мне приходилось повсеместно справляться у прохожих о времени. Одна бабушка известила меня, что сейчас без пяти восемь вечера, и я ринулась через Дворцовую площадь к светофору, чтобы успеть перейти дорогу. Когда я ступила на аллею Александровского сада, тотчас же установилась полнейшая тишина. Я не слышала звуков своих шагов по гравию, только частые и гулкие удары сердца. Я увидела её сразу. Я сразу узнала её. Она стояла у «моей» вчерашней скамейки, спиной ко мне, поместив одну руку в задний карман брюк, и курила. На ней была белая футболка и светлые джинсы. Из вчерашнего гардероба на ней были лишь эти тяжелые черные высокие ботинки. Я не слышала своих шагов, но когда между нами оставалось три-четыре метра, она медленно обернулась. Я остановилась и замерла. Так, будто не могла больше сделать ни шагу. Мы смотрели друг на друга. Бабушка, её муж, Гриша. Невыносимая жара. Прохожие, поливающие себя водой. Злые глаза. Жестокие слова. Ощущение кнопки багажника под моими пальцами. Бег по тротуару Невского. Мужчина, который ругнулся, потому что я задела его плечом. Переулок, где я остановилась, чтобы отдышаться. Пункт обмена валюты. Хруст денежной бумаги в моих руках. Море блинчиков. Горячий чай. Писклявый голос администратора отеля. Дворцовая площадь. Высокие деревья аллеи. Скамейка. Дедушка с болонкой на поводке. Трое в черных плащах. Кельтская музыка. Очаровывающие завывания её голоса. Её пальцы, держащие в руке карандаш и водящие по бумаге. Её восхитительные зелёные глаза, смотрящие на меня снизу вверх, когда она опустилась передо мной на корточки. Её мягкое, но не терпящее возражений предложение о прогулке. Её чувственный рот, решительно и спокойно выдыхающий в небо плотный сигаретный дым. Властная поза её тела, опирающегося на стекло телефонной кабинки так, будто она имела на это полное право. Неясный голос Серёжи. Её сканирующие меня и насмехающиеся глаза, наслаждающиеся моим смущением и негодованием, когда она произнесла слово «секс». Её вызвавший неведомую волну дрожи хриплый шепот, произносящий «прости». Её стеклянный и убийственный взгляд, направленный на распивающих «Балтику». Её милое стремление выступить в качестве хозяйки дома и приготовить нам ужин. Её полные боли и отчаяния глаза, когда она осмелилась поделиться об отношениях с родителями. Блуждающая на её губах дерзкая улыбочка, когда она бесцеремонно отрицала обвинение в мошенничестве во время игры. Тёплая тяжесть её тела. Её бархатные губы, прикасавшиеся к моим так осторожно, будто она рисковала жизнью. Изумрудное море её глаз, в котором отчаянно хотелось утопиться. Вязкий жар её языка. Её целомудренный, успокаивающий поцелуй в лоб. Её рука, нежно приковавшая меня к себе и позволившая, наконец, уснуть. Всё. Всё это вернулось. Всё это - кадр за кадром - прошло перед моими глазами. Я слышала только звенящую тишину и глухие и частые удары моего сердца. - Привет. - хрипло проговорила она, наконец. - Привет. - так же хрипло ответила я. - Как ты? - сказала она тихо, прищурившись и внимательно следя за мной. Я откашлялась. - Хорошо. Всё очень хорошо. - сказала я неуверенно и стала носком кроссовка водить по гравию. - Лер... - тихо позвала она и сделала несколько шагов в мою сторону. Я быстро подняла голову, будто почувствовав опасность, и невольно обернулась. За моей спиной простиралось огромное пустое пространство. Передо мной была она. Но я не могла сделать и шагу ни в одном направлении. Я просто не могла. - Лер... - тихо повторила она и стала наступать. Её два-три больших шага, и я невольно попятилась назад. Но она настигла меня, протянув руки. - Лер... - прошептала она снова и заключила меня, наконец, в нежные, но крепкие объятия. Я издала тихий стон облегчения, прикрыла глаза и прижалась к ней. - Всё хорошо, милая. Я здесь. Я с тобой. Всё хорошо. Я уткнулась носом в её ключицу, вдыхая её любимый запах и ощущая теплоту её тела, не в силах вымолвить ни слова. Я подняла руки, обняла её и еще сильнее прижала к себе. Ничего более не существовало. Все болезненные размышления, все тяжелые ощущения этого дня - проведённого вне неё - растворились в небытии. И я почувствовала куда раньше, чем осознала: весь день я прожила только ради этого момента. Только для того, чтобы почувствовать, как крепко она прижимает меня к своему телу. К своему сердцу. - Всё хорошо, правда. - прошептала я, наконец. Она отстранилась, и прежде, чем я почувствовала на губах её короткий, горячий поцелуй, меня затопило малахитовое море её потрясающих глаз.

***

Уже который час мы веселились, дурачась и обсуждая прохожих, перепрыгивали с клумбы на клумбу у Казанского собора, и - когда никто не видел - держались за руки. Я уговорила её съесть по пломбиру, но это было далеко не просто: с несвойственной ей серьёзностью она целый час отпиралась, утверждая, что сладкое до ужина обязательно испортит мне аппетит. Но, как вы понимаете, я, конечно же, выиграла. И выиграла я не только пломбир, но и право выбрать вечернюю еду, поэтому и схватила с полки магазина две коробки «Доширака» с говядиной, которые мы должны были благополучно съесть после мороженого. Я была на седьмом небе. Когда мы расплачивались, я открыла сумку, и оттуда выпал конверт с «долларовым» подарком от бабушки. Да так, что деньги разлетелись по полу. Выглядело всё это довольно эффектно. Удивлённая тем, что я ношу с собой такую сумму денег (я не решилась оставить их в квартире Эдика), она собрала банкноты, положила обратно в конверт и передала мне, не преминув заметить, что для такой серьёзной девушки я веду себя слишком легкомысленно. За что, конечно, получила несильный удар в плечо и даже пискнула нечто вроде «Ай!».

***

Мы сидели на полу в квартире Эдика, опираясь на стену и вытянув ноги, и с наслаждением поедали «Доширак». Она рассказывала мне какие-то истории из жизни, в основном связанные с теми двумя друзьями-музыкантами, которых я встретила вчера в саду, но вот уже которую минуту я не слушала её. Весь сегодняшний вечер она была очень нежна со мной. После объятий на аллее она охотно брала меня за руку, поправляла футболку и даже дважды щелкнула по носу в приступе нежности. Но на этом - всё. Казалось, она держалась отстранённо. Так, будто она отдала себе приказ. Она избегала долго смотреть в мои глаза, не прикасалась ко мне больше положенного, а при редких интимных моментах - тогда, как всё вокруг останавливало свой ход, а мы были не в силах вынырнуть из вихря зрительной схватки - она тотчас же произносила какую-нибудь шутку. И я, может быть, вынуждена была бы признать, что она больше не хочет быть со мной так близка, как вчера. Может быть, я и признала бы это, если бы не ощущала каждым миллиметром своего тела этого дребезжащего напряжения между нами. Напряжения, куда более красноречивого, чем любые слова. Она рассказывала о том, как однажды пьяный Рыжий провалился в замерзшую Неву, и его еле спасли, и с тех пор он не пьёт. А я думала лишь о том, что теплота её губ способна растопить самый объёмный ледник. И что я хочу снова вкусить её. И что я ждала этого слишком долго. Она уже давно прикончила свою лапшу, но всё еще болтала, тряся пустой коробкой. Я взяла её из её рук, поставила на пол и медленно придвинулась к ней. Она продолжала жестикулировать, рассказывая уже давно непонятную мне историю, и её взгляд лишь на мгновение задержался на мне, будто понимая, но игнорируя значение моего приближения. Мы сидели очень близко. Я силилась восстановить нить её рассказа, но тщетно. Мне было плевать и на Рыжего, и на замерзшую Неву. Мне было плевать на Черного и его первую девушку-байкера. Мне было плевать на них всех. Всё, чего я сейчас хотела, - это её губы. Отчаявшись дождаться конца этой душещипательной истории всех мыслимых и немыслимых трудностей, с которыми сталкиваются представители готической субкультуры, я быстро наклонилась и... заткнула её поцелуем. И она замолчала. Она, наконец, замолчала. А я снова ощутила теплоту её губ, и снова эта теплота стала рассылать свои волны к шее, сердцу, а потом и дальше. Куда-то вниз. Куда-то вглубь меня. Она замерла. Она не шевелилась и не разомкнула губ, а, казалось, напротив, чуть-чуть плотнее сжала их. Я почувствовала, что она попыталась мягко увернуться, и я быстро подняла руку и положила ладонь на щеку и, придерживая за подбородок, повернула к себе. Не давая ей возможности опомниться, я развела её губы и с наслаждением скользнула языком в горячий рот. Она издала стон, и я не смогла больше ждать. Я хотела только одного - стать ближе к ней. Инстинктивно, не отдавая себе отчета, я, ни на секунду не прерывая поцелуя, приподнялась, перекинула через её бёдра ногу и оседлала. Она резко откинула голову назад, чуть ударившись о стену, и распахнула глаза. Мы смотрели друг на друга, не отрываясь, и тяжело дышали. Мои руки медленно ласкали её затылок и шею, а моя грудь находилась на уровне её подбородка. Эта поза... Сама по себе эта поза была какой-то... сладостной. Чарующей. Я смотрела на неё сверху вниз, видела её раскрытые, влажные и раскрасневшиеся губы и мою перед её лицом вздымающуюся грудь. Я приподнялась и одной рукой опёрлась на её плечо, а другой - на стену за её головой, став еще ближе к ней, ощущая низом живота её рёбра. Она хрипло ахнула и облизала губы. Её глаза цвета дикого малахита стали почти черными. Масляными. Я смотрела в её глаза, не отрываясь, и их цвет, текстура, блеск, мерцание выражали состояние, в котором я пребывала. Я растекалась. Глубоко внутри меня что-то ранее неведомое струилось и плавилось, заставляя по-новому ощущать своё тело. Не так, как всегда. Мои колени, инстинктивно сжимающие её бёдра, моя покачивающаяся перед её раскрытыми губами грудь, моя рука, упирающаяся в её плечо: всё, что я видела перед собой, всё, что я ощущала, было невыразимо сладким. Моё тело, которое до тех самых пор нужно было мне, чтобы ходить, бегать, защищать себя, выражать мысли, действовать... Моё тело, которое иногда льнуло к Серёже, которое наслаждалось горячей ванной или лучами солнце на пляже; моё тело, получавшее удовольствие от верховой езды; тело, которое любило ластиться к большим добрым и пушистым животным; моё тело, которое блаженствовало, рассекая прохладные и расслабляющие воды бассейна... Никогда ранее моё тело не ощущало себя так. Я растекалась, испытывая, при этом, доселе невиданную силу: некую сладостную власть. То, как я сжимала - кокетливо и страстно - её бёдра, то, как я выгнула спину, будто инстинктивно желая, чтобы она вдоволь налюбовалась видом моей нетерпеливо вздымающейся и уже хорошо сформировавшейся груди, то, как я неспешно и соблазнительно ласкала её затылок, - все эти умопомрачительные - для самой же меня - жесты были полны головокружительной красоты. Красоты и сладости. Так, будто хотелось провести подушечкой большого пальца по своим же губам, а затем неторопливо объять его кончиком языка. Так, будто хотелось запустить руку под свою футболку и медленно провести указательным пальцем по всей длине ложбинки, прикрыв глаза и издавая стон удовольствия. Так, будто хотелось наслаждаться своим телом у неё на глазах. Телом, которое я ранее не знала, но которое в ту минуту являло сладостное томление и слабость, будучи, при этом, неимоверно сильным: ибо об этом мне говорили её глаза. Она поглощала меня взглядом, ставшим угольно-черным и молящим. Так, будто я одна имела над ней власть. Непреложную и безраздельную. Так, будто эта дерзкая, смелая, высокомерная девчонка, никому не дающая отчета, на моих глазах превращалась в рабыню сладострастной силы, которой в этим мире обладала я одна. И я упивалась этим. Я чертовски этим упивалась. Но я хотела большего. Теперь я хотела... всего. Я настигла её одним рывком и взяла в плен её горячие, влажные, мягкие губы, пожирая их. Она застонала, и я, победоносно улыбнувшись, скользнула языком в её полыхающий рот, покоряя его. Я приподнялась еще выше, чтобы её шею ласкала моя грудь, и запустила пальцы в её волосы. Она была нужна мне. Я нуждалась в ней так, как никогда бы не поверила, что моё тело способно нуждаться. Я целовала её пылко, влажно, сладко, страстно желая лишь одного: чтобы её руки прикоснулись ко мне. Но она сжала ладони в кулаки и пригвоздила их к паркету. Так, будто она была неумолима. Так, будто моих - сводящих нас обеих с ума - поцелуев было недостаточно. Я дрязняще скользила языком по всей внутренней поверности её рта, слышала её хриплое дыхание и ощущала конвульсивные движения её бёдер, и, не понимая причин и не желая смириться с тем, что она отказывалась поднять руки и прикоснуться к моему телу, которое я без слов дарила ей прямо здесь и прямо сейчас, я не выдержала и скользнула губами по её шее, посасывая. Терпкий вкус её парфюма обжег язык, и я, зарывшись левой рукой в её волосы и сжимая их в кулак, провела им по всей длине нежной кожи её шеи. И она задрожала. Я оторвалась от неё на несколько миллиметров и удовлетворённо улыбнулась, не в силах поверить, что эта сильная, наглая, восхитительная, загадочная девушка дрожит в моих руках. Я ощущала её мускусный запах, горячую шелковистость её кожи, и ничего иного - вне неё - для меня не существовало. Так, что в ту минуту я с трудом могла бы назвать своё собственное имя. Испытывая - как и каждый раз, когда я отрывалась от неё - чувство невосполнимой потери, я переместила левую руку на её подбородок и аккуратно повернула, чтобы смочь провести языком по внешней стороне шеи, от яремной впадины до самых губ. Когда мой язык достиг выступа гортани, я ощутила вибрацию, и из её груди вырвался протяжный стон. Но когда я достигла её подбородка и охватила губами, намереваясь снова страстно поцеловать её, я почувствовала, как она двумя руками упёрлась в мою грудь. Я распахнула глаза. - Нет. - хрипло выдавила она, тяжело дыша. Её зелёные глаза были иссиня-черными. Я опешила и нахмурилась. - Нет? - неуверенно повторила я, силясь дышать. Она медленно покачала головой, облизывая губы. - Нет. Ты еще не готова к этому. - тихо, но твёрдо произнесла она после некоторой паузы, не сводя с меня глаз. Мне всё это казалось нереальным. Я мягко усмехнулась. - Я готова. - прошептала я со смущенной улыбкой и снова потянулась к ней. Но она не убирала останавливающих меня рук и снова покачала головой. - Ты сама не понимаешь, о чем просишь. - нежно парировала она, все еще тяжело дыша. Я нахмурилась, действительно не понимая. Всё - вне её глаз, вне её рук - было будто заволочено туманом. Я снова рывком попыталась приблизиться, и она снова остановила меня. - Ты отвергаешь меня? - спросила я тихо. Казалось, восхитительный мир, который только что родился на моих глазах, тотчас же рушился. Она посмотрела на меня с нежностью, отняла одну руку от моей груди и ласково обхватила мой подбородок. - Я не отвергаю тебя. Но ты к этому не готова. - произнесла она спокойно и решительно. Я не могла выносить её решительного и спокойного взгляда. Только не после того, что только что произошло. Я вскочила, обошла матрас и подошла к окну. Мне вдруг стало нестерпимо холодно, и я обхватила себя руками, силясь понять хоть что-либо. - Я готова. - тихо, но решительно проговорила я, оглядывая мерцающие вечерним светом дома по другую сторону набережной. Я услышала, как она поднялась на ноги. - А как же Серёжа? - спросила она как-то... странно. Я нахмурилась. При чем, вообще, здесь мог быть Серёжа?! - Это другое! - выпалила я, возмущаясь. Я услышала, как она усмехнулась. - Другое... - проговорила она с горечью. - Это потому, что он - парень, да? - я услышала в её голосе разочарование и... боль. Я резко обернулась и подошла к ней, с вызовом глядя в глаза. - Серёжа здесь совершенно ни при чем! - воскликнула я с нетерпением. - Мы говорим о тебе и обо мне. Мы говорим о нас! - и я услышала, как сорвался мой голос, произнося последние слова. Несколько долгих мгновений мы сканировали друг друга. Как две дикие львицы мы высматривали в глазах друг друга правду, будто искали отделить её ото лжи. Наконец, она настигла меня одним рывком и повалила на матрас. Я ахнула. Она решительно накрыла меня своим телом, будто желая, чтобы я ощутила всю его тяжесть, и впилась страстным поцелуем в мою шею. Она посасывала, захватывала чувствительную кожу зубами, затем выписывала на ней невообразимые мотивы языком, чтобы снова прикусить. Я задохнулась и запустила руку в её волосы. То её действия были нежными и сладкими, то нестерпимо неистовыми, чтобы снова сбавить темп и вернуться к успокаивающей ласке, а потом вновь безудержно и дико целовать. Я стонала, и у меня кружилась голова. И если там, у стены, я лишь ощущала неизбежное приближение неведомой силы, которая рисковала взорвать границы моего тела, то здесь, сейчас, я словно неминуемо теряла себя. Ту, какой я себя знала. И когда она сжала мою грудь, я от неожиданности вскрикнула. Она отстранилась, тяжело дыша. - Теперь ты понимаешь, почему я говорю, что ты не готова к этому? - прошептала она, и я нахмурилась, силясь понять значение хоть чего-либо. Она закусила губу, раздумывая. - Это не всегда бывает так нежно, как это было вчера. Иногда это бывает... мощно. Бурно. Страстно. И это может напугать. - она с тёплой улыбкой посмотрела на меня, лаская большим пальцем мою скулу. - Ты можешь испугаться того, что ты вызываешь во мне. Но ты можешь испугаться и того, что ощущаешь в своём теле. Понимаешь? - она приподняла бровь. Я чуть слышно фыркнула. - Ты говоришь со мной как с маленькой. - парировала я. - Откуда ты знаешь, что я не делала этого раньше? - спросила я с вызовом. Моё сердце оглушительно билось. Она смотрела на меня очень пристально в течение нескольких мгновений. - Если ты не делала этого с Серёжей, значит, ты не делала этого ни с кем другим. - произнесла она серьёзно. Я закусила губу и отвела взгляд. - Лер, если это случится сегодня... - продолжила она напряженно, теребя простыню. - Завтра ты будешь жалеть об этом. Завтра ты возненавидишь меня. И я не смогу этого вынести. - она помедлила. - Я хочу, чтобы ты была готова. - и она осторожно провела пальцем по моим губам, обволакивая меня своим нежным взглядом. - Я хочу, чтобы ты никогда этого не забыла. И, не дожидаясь моего ответа, она притянула меня и обняла. Крепко и нежно. Не знаю, как долго мы лежали так, прижимаясь и даря друг другу нежные, успокаивающие ласки, но в какой-то момент она мягко оторвалась от меня, встала, выключила свет и, вернувшись ко мне, как и вчера заключила в убаюкивающие объятия. И я, ощущая её руки как крепчайшую и сладчайшую цитадель, провалилась, наконец, в глубокий сон. Не успев загадать, что же, черт возьми, мне принесёт завтрашний день. Еще один день. С ней. Не осознавая. Не ведая. Не веря: Этот день станет последним.