НИЦЦА

Не имеет никакого значения, как прошел этот день. Яркая вспышка. Ослепляющая молния. Комета, пронёсшаяся перед глазами или безжалостно ударившая в голову, не оставившая ни толики надежды на воспоминание. Моя жизнь - вся я - была не вовне. Ни секунды этого дня я не принадлежала миру. Как ни секунды я не принадлежала себе. Но этот день - как один длительный, мучительный час нестерпимого ожидания - завершился. Множество раз моё сердце замедляло ход, через минуту разрываясь оглушительными биениями, стоило лишь мне провести пальцем по ровному почерку её утренней записки. Не имеет значения, как прошел этот день. Потому что этот день не имел значение. Как и всё - вне неё. Часы показывали 20:55, когда я выскочила из вагона метро на станции «Гостиный двор». Надо сказать, что весь день я была словно одурманена: надела чистые джинсы и забыла в старых жетоны на метро; покупала блинчики и не забрала сдачу; села в поезд, идущий в противоположном направлении, и уехала далеко-далеко. Поэтому, когда я выскочила из вагона, то стала судорожно рассматривать таблички с названиями выходов и молилась, чтобы сразу узнать, в какую сторону мне предстоит бежать по Невскому. Выйдя из метро, я ринулась сломя голову, но потом резко остановилась: казалось, ничего, что перед собой видела, я не узнавала. Безжалостный панический прилив адреналина, и я стала исступлённо кидаться к прохожим. Одна очень интеллигентная дама по-петербургски дружелюбно не преминула - несмотря на моё состояние - отметить, что «Александровский сад» - это именно сад, а не парк, и с прискорбием констатировала, до какой степени современная молодёжь не уделяет должного внимания деталям, которые, однако, имеют важное историческое значение... Как вы понимаете, я, несмотря на то, что всегда считала себя вежливой, в одночасье примкнула к этой «невежественной молодёжи», и это - с большим удовольствием. Я не могла иначе: мне по-настоящему казалось, что тридцатисекундный разговор с этой дамой занял, как минимум, два часа, и что сейчас, несмотря на световой день, уже давно за полночь, и что она не дождалась меня и ушла, и что я обязательно забуду дорогу в квартиру Эдика, и что я не знаю, как её зовут, и что я никогда её не увижу... - Пожалуйста, прошу Вас, скажите мне, в какой стороне находится Александровский сад? Пожалуйста... Прошу Вас. - молила я исступлённо, подлетая к какой-то пожилой паре. Моё появление было столь неожиданным, что они только и успели что распахнуть глаза в недоумении, и приятный господин лет 70-ти просто поднял руку, показал, и... Я побежала. Я бежала, маневрируя между прохожими, и снова задела кого-то плечом. И мне снова ругнулись в спину. Как давно это было... Еще позавчера, по этому самому проспекту я убегала от Гриши. И от бабушки. От моей несносной жизни. Я неслась стремглав, вырывая из лапищ деспотичных родственников мизерный кусочек свободы. Тогда я бежала, испытывая гордость и ощущение триумфа: я бежала, борясь за себя. Борясь за своё настоящее. За ту, какой я была. Тогда. Сегодня, только два дня спустя, я бегу навстречу своему будущему: волнительному, красивому, чувственному, вдохновляющему. Я бегу, потому что в этом мире есть два человека, достойных моего стремительного бега: я и она. Мы. Я бегу ради нас. Я бегу для нас. Я бегу к нам. Мне не хватало воздуха. Лёгкие сковало, и они будто горели. Но я не могла позволить себе передохнуть. Я не могла позволить себе остановиться. Казалось, весь жар моего тела скопился в лице, и отчаянно хотелось обдать его веером или ополоснуть ледяной водой. Но мне было плевать. Я бежала. Кое-где я поскользнулась, кое-где снова задела кого-то плечом. Кое-где варварски затоптала цветочную клумбу, желая обойти группу неспешно прогуливающихся. Но мне было плевать. «А что, если она уйдёт?», - сипло шептала я себе под нос. И от этой мысли хотелось зареветь или разораться. Эта мысль заставила бежать еще быстрее и дышать еще чаще. Задыхаться. Сжимать кулаки. И бежать. Бежать. Бежать. Бежать. А что, если я её выдумала? А что, если её, вообще, не существует? Что, если позавчера я всё-таки пришла на вокзал, села на скамейку и уснула, и теперь всё это мне снится? А что, если она есть, и мы правда встретились и правда поцеловались, но потом она сказала, что это было неправильно, что это было ошибкой, а я просто отказываюсь в это верить, поэтому всё, что произошло вчера, я выдумала? А что, если я прибегу сейчас в сад, а её нет? А что, если я подожду час-два-три, а она не придёт? А если я приду к дому Эдика и проторчу у парадной всю ночь, а утром она так и не выйдет? Что, если квартиры Эдика, вообще, не существует? Что, если я никогда больше её не увижу? Эта мысль заставила меня остановиться. Я встала как вкопанная, за миллисекунду прекратив любое движение. Я распахнула глаза и стала тупоумно озираться вокруг, ничего не узнавая. Сердце будто остановилось: я больше не чувствовала, как в лёгкие входит прохладный летний воздух. Я попыталась медленно поднять руки и рассмотреть ладони, но они словно онемели. Я стояла, но будто не чувствовала ног. Всё - во мне и вне меня - казалось каким-то нереальным. Меня будто ударили обухом по голове. Я прикрыла глаза. Этого не могло быть. Этого просто не могло быть. Я не могу не увидеть её. Я не могу потерять её. Это невозможно. Это просто невозможно. Я резко распахнула глаза и нервно рассмеялась. Как и два дня назад, на меня стали поглядывать прохожие. Нет! Она будет там. Она обязательно там будет. Она ждёт меня. Всё, что было - правда. Всё, что было между нами - по-настоящему. Она ждёт меня! И она всегда будет меня ждать. Я широко улыбнулась, пьяно рассматривая прохожих и встречая любопытные взгляды. «Она всегда будет меня ждать!» - кричала я про себя. Оставалось только крикнуть это на весь Невский, но... Нужно было бежать. Нельзя заставлять её ждать. Нельзя, чтобы она подумала, что я не приду. И я сорвалась и продолжила свой путь. Я мчалась вперёд, улыбаясь и иногда - когда позволяло дыхание - смеясь. Я бежала к своей радости, к своей страсти, к своей мечте. Я бежала к человеку, который за два дня стал мне самым близким в этом мире. Только она была способна утешить меня. Только она была способна подарить мне сладость. Только на её плече я хочу заснуть. Я хочу бежать только к ней. Я хочу быть только с ней.

***

Я влетела в ворота Александровского сада и сразу же бросилась к главной аллее. Моё сердце оглушительно билось. В мою горячую голову продолжали вторгаться жестокие мысли о том, что она могла не прийти. Или уже уйти. Или что я никогда её больше не увижу. Но я заглушала их, будучи абсолютно уверена, что она будет ждать меня. И когда я завидела её, стоящую у «моей» скамейки, одетую в светло-синий джинсовый костюм и красивого цвета зелёную футболку и беззаботно курящую, всё моё существо в секунду расцвело неимоверным ликованием. Эйфорией. Той, которую хочется назвать счастьем. Сердце готово было выпрыгнуть из груди, и я, не замедляя бега, понеслась к ней, настигла и бросилась на шею. Мускусный запах. Тепло. Защищенность. Сила. Ощущение родства. Ощущение подлинной близости. Безмятежность. Дом. Я зажмурилась, зарываясь в её шею, силясь не заплакать. Она подняла руку и обняла меня, ласково гладя по спине. - Ну, ты чего, Лер? Всё хорошо? - нежно произнесла она, целуя меня в макушку. Я еще сильнее зажмурилась, прикусила язык и впилась ногтями в подушечки пальцев. От её нежного голоса хотелось разрыдаться. - Я очень скучала. - прошептала я, ластясь к ней. Я ощущала её такой сильной, такой непоколебимой. И такой нежной, что от этого разрывалось сердце. Она мягко рассмеялась. - Я тоже скучала. - прошептала она и поцеловала в лоб. - Смотри, что у меня есть. - она отстранилась, лучезарно улыбнулась и подняла левую руку, в которой болтался прозрачный пакет с двумя пломбирными стаканчиками. Я от удивления и радости ахнула, прикрыла рот ладонями и даже несколько раз подпрыгнула. Её глаза восхитительно и удовлетворённо сверкали. - Подумала, что тебе не помешает подкрепиться перед ужином... - заявила она смущенно, и на её фарфоровой коже выступил румянец. Она была прелестна. - Мне нравится, когда ты играешь по моим правилам. - низко и хрипло проговорила я, подчиняясь вдруг и из ниоткуда взявшейся дерзкой игривости, подмигнула и, наслаждаясь её замешательством, поцеловала тёплые и столь желанные губы. Мы почти не говорили. Мы еще немного посидели на скамейке, поедая мороженое и рассматривая голубей, собачек, проходящую молодёжь. Мы сказали друг другу, может быть, пару-тройку незначительных фраз, но в остальное время просто наслаждались обоюдным присутствием. Мне было неимоверно хорошо. Я любила её слушать, но сейчас я упивалась тем, что она просто была рядом. Её близость была тёплой, доброй, утешающей. Сидя рядом на скамейке, я повсеместно ощущала слева от меня исходившую от неё мощную ауру. И мне было спокойно. И нежно. Я положила голову на её плечо и прикрыла глаза. Она повернулась и ласково поцеловала в макушку. Было еще не поздно, и я не была утомлена (ибо, кроме бега, весь день ничего особенного не делала), но мне хотелось уснуть. Уснуть у неё на плече. Здесь, в парке. Или у Эдика. Или на центральной площади какого-нибудь города. Необязательно Петербурга. Мне просто хотелось навсегда вобрать в себя эту силу и это спокойствие. И уснуть.

***

Наконец, она предложила прогуляться, и мы неспешно покинули сад. Когда мы пересекали Дворцовую площадь, она - как и два дня назад - закурила. Я улыбнулась. Мне нравилось смотреть, как она курит. Она делала это с особым шиком. Аристократично. Как дерзкая аристократка. Она вытаскивала из пачки сигарету и закуривала абсолютно по-пацановски, но после первой затяжки она превращалась в истинную леди, выдыхая в небо так, будто оно принадлежало ей одной. Я улыбнулась и прижалась к ней, взяв под руку. Мы шли в такт, я чувствовала её тепло и запах сигаретного дыма, и, размышляя о том, что именно я в тот момент ощущала, не без удивления обнаруживала, что впервые по-настоящему чувствую себя... девушкой. Очень странное и очень приятное чувство. Хочется прижиматься к ней, а потом хочется дерзить. Хочется игриво и загадочно прикусывать фалангу пальца и отводить взгляд, невинно улыбаясь. Хочется спорить, доказывать своё мнение и заставлять её идти на поводу. Хочется зарыться в её шею и заплакать. Хочется уснуть у неё на плече. Хочется делать ей комплименты и принимать их с псевдо-смущенной улыбкой робости. Хочется погладить её футболку и начистить ботинки. Хочется аплодировать после исполнения каждой её песни. Хочется организовать выставку её рисунков: я абсолютно убеждена, что они потрясающие. Хочется приготовить ей настоящий ужин и умилённо наслаждаться тем, как она его уплетает. - Почему ты улыбаешься? - заинтриговано спросила она, отстраняясь, и смешно нахмурила брови. Я медленно покачала головой, не в силах перестать улыбаться. Она еще сильнее нахмурилась и улыбнулась, не понимая. - Ну, что? Почему ты так на меня смотришь? - игриво протянула она. Я не ответила. Я схватила её руку и, ласково проведя пальцами по внешней стороне ладони, наклонилась и поцеловала. Я целовала каждый миллиметр нежной ладони этой уникальной девушки, не в силах насытиться. Затем, я повернула голову и прижалась к её руке щекой, прикрыв глаза и наслаждаясь каждым мгновением. Послышались голоса прохожих, и я медленно опустила её руку. Её взгляд... Она будто застыла в немом напряжении. Глаза замечательно мерцали, но её лицо выражало нечто, что я не смогла прочесть. Она была потрясена и будто не находила слов. Она была обескуражена. Вместе с тем, было что-то еще. Что-то, чего я не видела в ней раньше, и чего в тот момент постичь не могла. Наконец, она прервала нашу зрительную схватку, совершив странное движение вскинутого подбородка, будто кивала, указывая на что-то. Я нахмурилась и медленно обернулась. Перед нами стояла телефонная будка. Та самая, из которой я два дня назад звонила Серёже. Та самая, с которой всё началось. Я, продолжая хмуриться, обернулась к ней. Несколько долгих мгновений мы смотрели друг на друга. Я отказывалась читать между строк и решила, что если ей есть, что сказать по поводу таксофона, она должна сделать это первой. Но она молчала. Как молчала и я. И когда мы, как казалось, вдоволь посостязались в зрительной баталии, то, не сговариваясь, пришли в движение и продолжили свой путь.

***

Она привела меня к какому-то месту, где на вынос продавали шаверму. Здорово проголодавшись (и явно усилив аппетит пломбиром), я попросила самую большую порцию. Мы наслаждались едой, сидя на поребрике в каком-то дворе, и молчали. Мне всё еще было очень хорошо. Мы не говорили. Но она была рядом. И это всё, что имело значение. Честно говоря, меня подмывало спросить, почему она кивнула на телефонную кабину. Было ли это заботой? Или провокацией? Хотела ли она спросить, звонила ли я Серёже, как обещала? Конечно, я бы ответила честно. Хотела ли она спросить, известила ли я родителей? Не знаю. Она молчала, а мне не хотелось начинать этот разговор. Скажем, мне был любопытен её жест, но я не была уверена, что по-настоящему хотела знать, о чем именно она в тот момент думала. Когда со вкуснейшей шавермой было покончено, она встала, протянула мне руку и с нежной улыбкой произнесла: - Пойдём.

***

И я, конечно, пошла. Потому что за ней я пошла бы куда угодно. Мы исходили несколько улиц, переулков, тупиков, пока не оказались у парадной какого-то дома. Я нахмурилась и уже хотела было спросить, но она быстро подошла к двери, открыла её и, обернувшись, заговорщически произнесла: - В этот доме домофон не работает. - довольно пропела она и вошла в парадную. Я последовала за ней. - Откуда ты знаешь? Ты здесь бываешь? - спросила я, не понимая. Я не могла приложить ума, что мы здесь делали. Она повернулась, лучезарно улыбнулась и подмигнула. - Да. Я прихожу сюда, чтобы выйти на крышу. - удовлетворённо пропела она, когда мы поднимались по лестнице. - Чтооо? - протянула я в удивлении. Такого поворота событий я не ожидала. Она остановилась и снова обратилась ко мне. - Тебе понравится, Лер. Обещаю. - и она снова подмигнула. А когда она подмигивала... Не думаю, что я когда-нибудь смогла бы отказать. Мы достигли, наконец, последнего этажа дома, а затем забрались на чердак. Но все эти манипуляции, оказывается, были ничем, по сравнению с тем, что меня ждало дальше. Вероятно, в этом доме было несколько чердаков, потому что этот чердак выходил не на крышу, а на строительные леса, которые не примыкали к кровле. Чтобы оказаться на крыше, нужно было забраться на леса, а оттуда прыгнуть на навес. Расстояние между лесами и крышей было, может быть, и не таким большим, но покрывали они фасад, а, значит, парили над бездной улицы. Кроме того, прыгать нужно было вбок, с узкой перекладины раскачивающихся лесов. Я застыла в ужасе. - Я не могу. - тихо проговорила я, дрожа, в панике глядя на весь этот кошмар. - Ну же, Лер. - мягко увещевала она. - Там будет очень здорово, вот увидишь. Ты не пожалеешь. Обещаю. - Я страдальчески покачала головой. - Там, может быть, и будет здорово, но туда нужно еще добраться. А я не могу этого сделать. Просто не могу. - быстро проговорила я. От одной мысли меня сковывал страх. Она принялась уговаривать. Как лучший рекламщик крыш Петербурга она увещевала меня всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Но я не сдавалась. Я просто не могла этого сделать. И когда, вероятно, все аргументы были исчерпаны, я почувствовала, как она обняла меня сзади. Она прижалась ко мне так близко, что, казалось, я ощущала каждый капилляр её тела. Она буквально вжалась в меня, заставив сердце оглушительно биться. Она ласкала губами чувствительную кожу шеи, неспешно поглаживая живот. Её ускорившееся дыхание обжигало, а прикосновения заставляли и без того слабое в её присутствии тело полыхать. Мне уже было плевать и на крышу, и на леса, и на бездну. Всё, чего я хотела и всё, что ощущала внутри и снаружи, - была она. Я издала хриплый стон и откинула голову, словно под жертвенный нож подставляя шею её разящим поцелуям. - Магия начинается там, где заканчивается твой страх. - хрипло прошептала она. Я распахнула глаза, глядя в ночь и силясь понять значение её слов. Наконец, она резко отстранилась, и я издала протяжный стон разочарования. Не давая мне опомниться, она лихо обошла меня, запрыгнула на леса, сделала два-три шага, присела, оттолкнулась и - гоп - уже красовалась на крыше. Я вскинула обе брови. Мне казалось, что меня махом отбросило в иной мир: я всё еще пребывала в состоянии наслаждения её ласками, а она, вот, уже на крыше. Оказывается, крыша, действительно, существует. Существует Санкт-Петербург. Существует лето. Существует ночь. Существует она. - Почему ты так на меня смотришь? - недоумённо проговорила я, видя, как вальяжно она пялится, самодовольно скрестив руки на груди. - Я думаю о том, как страстно поцелую тебя, когда ты, наконец, допрыгнешь до меня. - хрипло и соблазнительно пропела она. Мне хотелось захныкать. Я всё еще чертовски боялась этой крыши! - Это нечестно... - страдальчески протянула я, оглядывая леса и прикидывая, каков шанс, что я вдребезги расшибусь на тротуаре Петербурга. Вот моя бабушка будет довольна... - Почему же? Разве нечестно хотеть поцеловать тебя и целовать долго-долго-долго на этой замечательной крыше? - продолжила она свою провокацию. - Смотри, как здесь красиво! - она разомкнула руки и показала на панораму, которая, действительно, была сногсшибательной. Я закатила глаза. - Ты просто хочешь, чтобы я прыгнула, поэтому и говоришь мне все эти слова... - парировала я обидчиво. Она мягко усмехнулась и присела на корточки. - Лер, ты сама не знаешь, что говоришь. Это был бесконечно длинный день. Без тебя. И я безумно хочу поцеловать тебя. И я хочу целовать тебя долго. Я хочу... - хрипло произносила она. Но я уже запрыгнула на леса. Присела. Гоп. И я уже на крыше. Моё сердце оглушительно билось. Уверена, его гул слышали даже в Эрмитаже. - Моя храбрая девочка... - хрипло прошептала она, заключая меня в объятия. И тотчас же накрыла мой рот в сумасшедшем поцелуе. Что это был за поцелуй... Страстное, сокрушительное завоевание, каким бывает штурм крепости. Собственнические вторжения её языка не оставляли ни единого шанса на оборону. Даже если бы часть меня хотела защищаться, я бы не смогла этого сделать. Я обожала этот рот. Я обожала эти губы. Я обожала это божественное ощущение, которое дарили мне её поцелуи: так, будто я - единственная девушка на Земле. Крепко удерживая меня за поясницу и не прерывая поцелуя, она сделала шаг назад и опустилась на какую-то трубу, усадив меня на колени. Моя грудь снова находилась на уровне её рта, и эта поза... Я запустила руки в её волосы и провела по затылку, и она издала хриплый стон. Воспользовавшись её секундной капитуляцией, я увеличила ритм и стала властно исследовать её чертовски соблазнительный рот. Мой расслабленный язык всей своей поверхностью ощущал нежную кожу, передавая ей электрические импульсы и заражая чувственной страстью. Я брала верх. - Ты целуешься... - хрипло произнесла она, оторвавшись, силясь подобрать слова. Я замерла. - Как я целуюсь? - смущенно спросила я, тяжело дыша, испугавшись, что ей могли не понравиться наши поцелуи. Что я не умею. Что... Но она мечтательно улыбнулась, облизывая губы. - Ты целуешься потрясающе. - прошептала она, обволакивая меня мерцающим взглядом своих неповторимых глаз. - Правда? - переспросила я, всё еще крайне смущенная. Она кивнула и обхватила пальцами мой подбородок. - А ты? Что ты думаешь о наших поцелуях? - тихо спросила она и чуть прищурилась. - Сладко. Целовать тебя - сладко. - прохрипела я, восхищенно глядя на неё. Она довольно улыбнулась. - Сладко - это вот так? - спросила она шепотом. И притянула меня, подарив глубокий, чувственный, сногсшибательный поцелуй. Она ласкала меня языком, вызывая непередаваемое ощущение наполненности. Я ощущала её такой неотразимой, такой мужественной, а себя - такой маленькой и уязвимой в её сильных руках, что мне хотелось стать еще меньше, с каждым поцелуем отдавая еще больше. Мне хотелось, чтобы ей мужественность властно дарила мне сладость, и мне хотелось просить еще и еще. Я готова была быть крошечной, только бы получить еще и еще кусочек этой божественной сладости, которую одни лишь её губы, одни лишь её руки могли мне подарить. Я готова была умолять. Я впервые чувствовала себя живой. Я впервые чувствовала себя той, кем должна быть. Наконец, она отстранилась и целомудренно поцеловала в лоб. Меня такое положение дел не устраивало, и я снова притянула её. Но она увернулась. Я нахмурилась, и она мягко рассмеялась. - Ты ненасытная. - игриво прошептала она. - Это ты сделала меня такой! - обидчиво парировала я и притянула за ворот джинсовой куртки. Но она увернулась, снова, черт возьми, поцеловав в лоб. - Пойдём, я покажу тебе панораму. Отсюда видно не очень. Там будет видно лучше. - видя, как я нахмурилась, она рассмеялась. - Обещаю, больше никаких прыжков. Ну, разве только, чтобы уйти отсюда. - притворно-извиняющимся тоном произнесла она, показывая на леса. А я впервые в жизни показала кому-то язык.

***

Мы лежали на скате пологой крыши, а перед нами расстилался сбивающий дыхание вид на Исаакиевский собор. Как только мы нашли удобное местечко и расположились, она взяла меня за руку. Я еще ближе придвинулась к ней, и это объятие было сродни поцелую: мы становились ближе друг к другу. С каждой минутой мы соединялись в две половинки единого целого. Я была охвачена многогранными, но потрясающими эмоциями. Так, будто была пьяна. Она пьянила меня. Хотелось еще и еще. Она разглядывала панораму в состоянии полного умиротворения. Я же ёрзала, не в силах найти себе места. Мы и так были очень близки для общественного (ну, на крыше ведь нет стен) места, но мне было этого мало. Чертовски мало. И я ёрзала, не в силах объяснить самой себе, чего именно хочу. Я конвульсивно дрыгала ногами, опиралась то на одну, то на другую лопатку, но неизменным было одно: она крепко сжала мою ладонь и не позволяла нашим рукам разомкнуться ни на секунду. Она была моим оплотом в огромном море чувственных переживаний. И, я думаю, она понимала это. Ощущала. И когда я уже была не в силах выдерживать это чудовищное напряжение, я придвинулась к ней и прошептала на ухо: - Я больше не могу ждать. И зарылась в её плечо, ощущая, как краска заливает моё лицо. Она встала, нежно улыбнулась, подала мне руку и ласково проговорила: - Пойдём со мной.