НИЦЦА

Когда она вставила ключ в замочную скважину и толкнула дверь, та со скрипом отворилась, являя будоражащую темноту квартиры. Она сделала шаг назад, учтиво пропуская меня вперёд. С тех пор, как мы покинули злополучную крышу, которая рисковала убить меня, моё сердце оглушающе колотилось, и я никак не могла унять его пронизывающий стук. По пути домой мы не проронили ни слова. Мы шли быстро, почти бежали, не касаясь друг друга, и молчали: любое слово было бы лишним. Ни одно слово в этом мире не могло описать того, что я в тот момент испытывала. Дрожа, я вошла внутрь. Свет от уличных фонарей сквозь большие окна тускло освещал это огромное и пустое помещение, и его электрические, холодные, бело-синие блики ровно ложились на старый паркет. Несмотря на темноту ночи, эта комната казалась огромной и абсолютно пустой. Посередине тяжелым грузом лежал казавшийся еще более громоздким матрас, а на нём - скомканные простыни, которые я даже не удосужилась застелить, покидая днём эту квартиру. Я обернулась. Она всё еще стояла у входа, не двигалась и внимательно следила за каждым - самым мельчайшим - моим движением, гипнотизируя. Её фигура - властная, успокаивающая, уверенная, опасная - будто переплеталась с неясным фоном двери. Но её глаза мерцали так интенсивно, так насыщенно, что их свет растекался по этой пустому и гнетущему помещению, заполняя его целиком, без остатка, медленно подступал к большим высоким массивным окнам и, словно пробиваясь сквозь них посредством всей своей жизнеутверждающей силы, окутывал город, неотложно устремляясь куда-то далеко, чтобы слиться воедино с породившим его полярным сиянием. Мне вдруг стало нестерпимо жарко. В горле пересохло. Язык прилип к нёбу, и даже если бы я того желала, то не смогла бы произнести ни единого слова. Но я уже знала: в этом со всех сторон окруженном водой городе не было более никого, и мою жажду - временную, острую ли, перманентную ли, невыносимую - способна утолить одна лишь она. Та, что окутывает меня непревзойдённым полярным свечением одним лишь поворотом непокорной головы. Как она делает это сейчас. Как она делала это вчера. И позавчера. Но будет ли она делать это завтра? Она не двигалась. Я стала медленно подходить к ней. Будучи столь близко, что я тотчас же вновь ощутила ноты кристальной чистоты хлопка её духов, я, не раздумывая более ни секунды, положила руки на её плечи и прижала к двери. Вероятно, мой жест был властным. Вероятно, было в моих движениях нечто повелительное. Опасное. Она предоставила мне возможность сделать первый шаг, и я была намерена воспользоваться каждым мгновением. Это она сделала меня ненасытной. Она отравила меня каким-то неведомым - сладострастным и губительным - ядом, и все мои мысли, все мои чувства, все мои движения были подчинены его действию. Я ждала слишком долго. Она вскрикнула и схватилась за меня, будто боялась упасть. Я зарычала. Эта нахальная, самоуверенная и неизменно восхитительная девушка держалась за меня так крепко, будто от одной лишь меня зависели и её погибель, и благополучие. Она схватилась за меня, будо молила о чем-то жизненно необходимом, и я купалась в своём всемогуществе. Я зарылась в её короткие шелковистые волосы, сладостно вдыхая древесно-мускусный запах её горячей кожи, и, не в силах более сдерживать себя, резко отстранилась и впилась поцелуем в её полные губы, с одной лишь целью: пить. Пить. Пить. Прильнуть губами к её пленительному нектару. Снова исследовать чувствительным языком её пылающий и сладострастный рот. Покорить его. Покориться ему. Отдаться. Целиком. Я целовала её так, будто три дня шла по пустыне и, завидев вдалеке спасительный оазис, бросилась к нему, не будучи вполне уверенной, что он - не мираж. И, менее того, что не мираж - она. Каждое грубое движение моего языка, каждое бесцеремонное проникновение в её рот, каждый укус её потрясающих губ вызывали стон. Стон, вырывавшийся из моей груди. На свободу. Стон, смешанный с её хриплым, одобрительным вздохом, тотчас же запечатлевавшимся в моём ликующем сердце. Навсегда. Я отстранилась и посмотрела на неё. Её глаза потемнели. Её кожа пылала, а губы распухли и раскраснелись. Её грудь сильно вздымалась. Она тяжело дышала. Протяжно. Хрипло. Я не понимала, что это значит. Я не понимала, что означает это бешеное биение моего сердца где-то внизу живота. Так сильно, что нестерпимо хотелось прикоснуться к этому месту, чтобы освободиться от этого невыносимого напряжения. Для меня это было ново. Упоительно и ново. Мои руки словно в молении потянулись к ней, но она перехватила их. Она крепко держала меня за запястья, прожигая обволакивающим свечением потрясающих глаз и не позволяя прикоснуться к себе. Я силилась вырваться, чтобы снова - как минуту назад - стать её властительницей, но она решительно сделала несколько шагов вперёд, подталкивая меня к матрасу. Мои голени ощутили его мягкость. Она осторожно толкнула меня, и я упала на простыни. Она тотчас же оседлала меня и, удерживая мои руки над головой, впилась в рот жадным поцелуем. Её горячий, обжигающий язык, насытившись моим ртом, скользнул по коже шеи, и я задрожала, издав протяжный стон. Моя кожа горела под её прикосновениями, и я, подчас не в силах вынести эту сладкую муку, пыталась увернуться, но она крепко держала меня. Еще пять минут назад мне казалось, что моё пульсирующее где-то внизу живота сердце вот-вот разорвётся. Но теперь, лишь пять минут спустя, я ощутила, сколь еще более невыносимым может быть это необъяснимое для меня напряжение. Я сгорала дотла, ощущая, как неумолимо впивается в кожу моих ладоней ткань простыни. Она стянула с меня футболку и нежно провела по ложбинке, прикрыв глаза. Опустив голову и, не касаясь, осторожно вдохнула запах моей кожи. Мои руки зарылись в её мягких волосах и притянули ближе. Я стонала. Я не знала тогда, чего именно мне хотелось, но я готова была позволить ей всё. Всё, что угодно, лишь бы она освободила меня от этого нестерпимого напряжения, в которое сама же меня и ввергла. Я готова была умолять. Словно почувствовав это, она запустила руки в чашечки моего лифчика и потянула ткань, обнажая мою грудь, которая была напряжена так сильно, что соски потемнели и затвердели, вызывая сладкую боль. Она удовлетворённо улыбнулась и наклонилась, обхватывая губами один и проводя по нему горячим языком. Я вскрикнула, приподняла бёдра и снова притянула её голову, сильно прижав. Чтобы стать ближе к ней. Как можно более близко. Это жест - зарыться руками в её волосы и прижимать голову, особенно когда она ласкает меня, - казался мне невыносимо сладким. Медленно проводя кончиками пальцев по её затылку, ощущая, как по её телу проходит дрожь и как покрывается мурашками кожа её головы под моими руками, я ощущала себя всесильной. Снова и снова. Под её прикосновениями я умирала. Я умирала столь неизвестной мне сладострастной смертью. Когда ранее я прижала её к двери, это я заставляла её сходить с ума. Я желала вобрать в себя её красоту, её дерзость, её силу, вызывая стоны и делая невозможным её контроль, её самообладание. Я хотела, чтобы всё, к чему я прикасаюсь в её теле, принадлежало мне. Только мне. Сейчас же она заставляла меня умирать. И я знала, что ни кожа моей шеи, ни моя грудь, ни мой живот, который она исследует медленными касаниями всей поверхности требовательного языка, мне более не принадлежат. Ранее я страстно желала быть завоевателем. Теперь же я нестерпимо хотела лишь одного: быть завоёванной. Под прикосновениями её ненасытных губ, ласковых рук, бархатистой кожи моё тело с каждой секундой меняло свои чувственные очертания. Я более не узнавала его: я ощущала, как под тканью брюк бёдра медленно округлялись, когда она проводила по ним рукой и сжимала. Обнаженная грудь, сладостно распахнутая перёд её ненасытным взором и дразнящими губами, наполнялась, будто увеличиваясь в размерах, когда она вбирала в рот болезненно напряженный сосок, заставляя меня кричать от наслаждения. Когда она придерживала мои ноги, не позволя шелохнуться, и выписывала языком сводящие с ума круги на моих рёбрах, я, прижимая нетерпеливыми руками её голову и лаская затылок и шею, ощущала свой живот как очень тёплое, гостеприимное и сладостное пространство. Для неё одной. Хотелось, чтобы она осталась там навсегда. Хотелось вобрать её и не отпускать. Хотелось ласкать моего мужественного принца. Мою соблазнительную герцогиню. Отчаянно хотелось ласкать моего маленького завоевателя и не отпускать. Никогда. Это были мгновения, когда я становилась женщиной. Потрясающие, сладкие, незабываемые мгновения чувственной метаморфозы, по прошествии которых ни моё тело, ни я сама уже никогда не были прежними. Она властно расстегнула ремень и одним ловким движением вместе с бельём стянула мои джинсы и мягко развела ноги. Я была обнажена. Почти. Она пронзила меня завораживающим свечением своих глаз и поднесла указательный палец левой руки к своему рту, проведя по нему языком. Я застонала, почувствовав новую волну пульсаций внизу живота. Она медленно положила левую руку на мою грудь, осторожно касаясь ткани лифчика, и провела указательным пальцем по моим соскам. Я прикрыла глаза и выгнулась, тяжело дыша, не в силах больше выносить эту муку. И тогда я почувствовала, как она резко вошла пальцем в моё лоно. Я вскрикнула и распахнула глаза. Её потемневший - почти черный - взгляд жадно ловил каждое движение мускулов на моём лице, каждый стон, каждый всхлип, каждое движение моих зубов, прикусывающих нижнюю губу. Она смотрела на меня так, словно старалась запомнить. Запечатлеть в себе мой образ. Навсегда. Мне не было больно. По крайней мере, я не расценила этот как боль. Всё, что я в тот момент ощущала, была таким новым, таким неведомым, таким непохожим ни на что иное, ранее испытанное, что даже если я испытала бы боль, то попросту не узнала бы её. Её рука неумолимо двигалась, легко скользя внутри меня. Я задыхалась. Казалось, у стенок моего лона скопилось невыразимое, невыносимое напряжение, и движение её пальцев лишь усиливало его. И это сводило меня с ума. Однако, где-то глубоко внутри моего тела я ощущала зарождение другого напряжения, другой силы, которая была будто контрсилой тому невыносимому пожару, который она зажгла во мне. И с каждым движением её руки, с каждый толчком я ощущала, как эти две силы стремятся навстречу друг другу. И тогда я интуитивно ощутила, что вот-вот должно произойти что-то ошеломляющее и непостижимое. Что-то, чего я ранее не испытывала, но что не в силах была бы контролировать. Больше не в силах. И я должна была знать. - Скажи мне. Пожалуйста. - прохрипела я. - Что? - спросила она, прикасаясь пальцем к моим губам, будто силясь одним этим невинным движением прекратить все возможные расспросы. Я провела по нему языком, в надежде, что это поможет исполнить моё столь простое желание. - Назови мне своё имя. - прохрипела я умоляюще. Она нежно улыбнулась и, не сбавляя ритма движений своей правой руки, прошептала: - Ты такая красивая, Лер. Я уже знала, что она сделает всё возможное, чтобы оставить этот вопрос без ответа. Но я не могла отступить. Не сейчас. - Пожалуйста. Скажи мне, как тебя зовут. - молила я в отчаянии, распахнув глаза и ощущая, как две могущественные и неизвестные мне силы соединяются в ошеломительной баталии где-то глубоко внутри моего лона. - Всё, что тебе нужно знать, Лер, всё, что тебе нужно запомнить, - это мои губы. Это мои руки. Воспоминания о них с тобой навсегда. Я обещаю. - прошептала она и, нежно прикоснувшись подушечкой большого пальца к моей брови, несколько раз провела по ней туда и обратно. Внимательно, проникновенно и потопляюще смотря в мои глаза, она ускорила ритм. - Пожалуйста… Я должна знать. Это очень важно для меня. - хрипло молила я из последних сил, в отчаянии ощущая, что мой голос, мой рот - всё моё тело и обитающая в нём душа - неумолимо выходят из повиновения, предательски устремляясь в безусловное подчинение этой таинственной ошеломляющей незнакомке, жестоко лишившей меня возможности узнать столь простую и столь важную истину, с которой начинается история каждой жизни, с которой начинается каждая история жизни: имя. Её имя. И я закричала. Я закричала, раздавленная столкновением двух потрясающих, непостижимых сил где-то внутри моего существа, падая в развернувшуюся - болезненную, сладкую, невыносимую - бездну. Я отчаянно и сладострастно закричала, разбиваясь на мелкие осколки. На тысячи мелких осколков. Навсегда.

***

Стоило мне только открыть глаза, как я, еще не поворачивая головы, остро ощутила, что всё вокруг меня переменилось. Сам воздух будто пах совсем не так, как вчера. Шел дождь, и его капли неумолимо разбивались о цинк наружного подоконника. Я приподнялась на локтях. Если вчера - и позавчера - утренняя атмосфера в комнате была тёплой, желтой, сияющей, то теперь, когда скрылось солнце, помещение наполнял приглушенный бело-серый свет, от которого хотелось поёжиться. Я медленно встала, вышла в коридор и тотчас застыла. Моих кроссовок видно не было, а вот на их месте стояли её высокие черные ботинки. Я в мгновение проснулась. «Значит, она здесь» - радостно пронеслось в голове, и я кинулась в кухню. Но она была пуста. Я бросилась к ванной комнате, а затем снова вернулась в гостиную. Никого. Я три раза обошла эту небольшую квартиру и даже приложила ухо к двери, ведущей в «секретную» комнату Эдика: несмотря на то, что увесистый замок был нетронут, моё воспалённое сознание искало ответов и объяснений. Никого. Совершенно очевидно, в квартире я была одна. Но ведь вчера утром я тоже была в квартире одна? И позавчера. И она оставила мне записку. Ударив себя по лбу и пожурив за глупость, я с широкой улыбкой вернулась в кухню. И нахмурилась. Меня тотчас охватило странное, необъяснимо тревожное чувство, так как на обшарпанном столе никаких булочек больше не красовалось. А ведь это так на неё непохоже! Пребывая в сильнейшем напряжении, я медленно и осторожно подошла к столу, будто он мог представлять для меня смертельную опасность. Когда я завидела альбомный лист, моё сердце оглушительно забилось. Я подошла еще ближе и взяла его, недоумённо рассматривая. Это был рисунок, изображавший меня, сидящую на скамейке в Александровском саду. Я узнала эту позу и этот день: это было три дня назад. Я сидела на скамейке, положив локти на колени и подпирая руками голову, и мечтательно слушала концерт «кельтско-готической» группы. Рисунок был прекрасен. Ей идеально удалось передать моё тогдашнее состояние: любопытство, смешанное с боязливостью. Напряженная поза: чуть сведённые мыски, скованное положение обороняющихся рук, замкнутая сгорбленность. Только мои глаза выражали восторг и любопытство. И нежность. Я улыбнулась. А ведь я не ошиблась: она, действительно, потрясающе талантлива. Я перевернула листок раз десять, не меньше. Я отчаянно искала в этом рисунке подсказку. Может быть, там, у моих ног, в изображении дорожки аллеи где-нибудь нацарапано: «9 в А.с.»? А, может быть, в карандашных штрихах, имитирующих золотые полоски моих Adidas Superstar, написано «8 в Ал.саду»? Не было ничего. Ни буквы, ни цифры. Это неприятное, холодящее чувство нарастало, и я силилась понять его значение. Выйдя в коридор, я снова посмотрела на её ботинки. Ведь она не могла уйти без своих ботинок, верно? Ну, конечно! Если нет булочек и нет её самой, значит, она просто ушла в магазин в моих кроссовках и очень скоро вернётся. Боже мой, какая я дура... Как я только могла усомниться? Я опустилась на пол, взяла каждый из ботинок и покрутила в руках, грустно улыбаясь и ощущая, как глаза начинает щипать от слёз. В какие места она ходила в этой обуви? Сколько людей видело её в этих ботинках? Я запустила руку внутрь и мечтательно ощупала стельку. Эта стелька каждый день соприкасается с её кожей. Эта стелька очень близка ей. Эта стелька может быть с ней близка так часто, как только захочет. Эта стелька нужна ей, так как дарит уют, комфорт и тепло. Она сама выбрала эту обувь и эти стельки, и она любит их, потому что они делают её жизнь лучше. Сама не зная почему, но слёзы предательски капали на футболку, и, сидя на полу и обнимая ботинки, будто они были кошечкой или добрым грызуном, я разрыдалась. Как умалишенная я гладила кожу ботинок, и слизь соплей - вперемешку со слёзной влагой - безобразно падала на пол, и я несколько раз утёрла нос футболкой. Не знаю, почему я плакала. Она всего лишь ушла за булочками. Она сейчас вернётся, и мы вместе позавтракаем. А потом, скорее всего, пойдём гулять по городу, и она покажет мне свои любимые места. А вечером, скорее всего, мы снова купим по шаверме и отправимся на крышу. Может быть, и не на ту, что вчера, а на другую. Но если нужно будет прыгнуть еще раз, я прыгну. Она сейчас вернётся, и я обязательно ей об этом скажу. Попрошу, чтобы она снова взяла меня на крышу. Скажу, чтобы она не думала, что я испугалась. Она вот-вот вернётся, а я сижу у порога и плачу. Так нельзя. Охваченная воодушевлением, встала и прошла в гостиную. Мне нужно было переменить майку: не могу же я, после нашей первой ночи любви, предстать перед ней в футболке, запачканной слезами и соплями? Я взяла сумку и попыталась нащупать чистую футболку, но все казались несвежими. Тогда, чтобы лучше видеть, я взяла сумку и вывалила её содержимое на матрас: эта футболка и эти джинсы - грязные. Вот грязные трусы, а вот пара чистых. Надо положить чистое с чистым, а грязное - с грязным, а не так, как по дурной привычке делаю я: всё в кучу. Вот косметичка. Надо, кстати, купить новый тюбик зубной пасты. Прокладки надо бы сложить в какой-то непрозрачный пакет, а то слишком видно. А эти носки порваны. Их надо попросту выбросить и купить новые, если потребуется. Иметь две книги - хорошо, но если их не читать, а только носить с собой повсюду, то это и место занимает, и тяжело. Вот, теперь, кажется, всё организовано. Всё в порядке. Секундная пауза. Сперва я застыла, а потом нахмурилась. Это было очень странно. Я снова перебрала все вещи и перетрясла сумку. Это очень странно. Ведь я же вчера специально оставила его дома, следуя её совету: не носить с собой такую сумму денег. Но ведь кроме нас же здесь никого не было? Я прекрасно помню, что положила конверт с деньгами вот здесь, слева, рядом с косметичкой. Вчера, когда после душа я убирала косметичку в сумку, я перебрала содержимое конверта, сложив, между прочим, доллары так, чтобы портрет на банкноте смотрел прямо на меня, когда я достану деньги в следующий раз (да, вчера был не очень продуктивный день, очевидно, и я искала, чем себя занять). И положила конверт под косметичку. Не очень глубоко, но его абсолютно точно не было видно. Но главное не это! Ведь здесь кроме нас никого не было. Ключи от квартиры Эдика были только у неё. И я уверена, что это именно так. А что, если мне просто показалось, что вчера я оставила конверт дома? Нет, этого не может быть. Когда я рассыпала деньги в магазине, а она сделала замечание по поводу моей легкомысленности, я обдумала её слова и решила оставить конверт в безопасном месте: у Эдика. Да я даже и физически не смогла бы взять его с собой вчера, так как оставила сумку дома, а всё, что мне было нужно, положила в карманы. Я судорожно осмотрела все свои вчерашние вещи. В джинсах были только жетоны и рубли. Я не могла ясно мыслить, потому что это странное зудящее чувство всё нарастало, не давая мне покоя. Мне будто было страшно. Но ведь это бред, не так ли? Как мне может быть страшно в квартире, в которой я живу уже три дня, и в которую меня привёл самый близкий мне человек? Однако, мне пришлось опуститься на матрас, закрыть глаза и несколько мгновений глубоко дышать, чтобы собраться с мыслями. Я просто сейчас снова осмотрю все вещи, и конверт с долларами обязательно найдётся. Обязательно. Но он не нашелся. И с каждой минутой зудящее чувство превращалось в одну огромную и непреодолимую лавину тревоги. А что, если она ушла за булочками, и с ней что-то случилось? Что, если те мужики, распивавшие тогда «Балтику», выследили её и затолкали в машину, которая - пока я спала - уже въехала в какой-то Богом забытый гараж где-нибудь в Твери? Что, если кто-то из её родственников умер, и она сорвалась и выбежала из квартиры, просто перепутав обувь? Я не находила себе места. Я даже не знала время, потому как нигде в этой квартире не было часов. Я ходила взад и вперёд по коридору, прислушиваясь к малейшему шороху за дверью. Когда кто-то проходил по лестничной площадке, моё сердце пускалось вскачь, и я прикладывала ухо к двери. Но оказывалось, что вернулись домой соседи. Не она. И всё начиналось по новой. Я извела себя. Я изводилась всё сильнее и сильнее, не зная, что предпринять. Я вышагивала по квартире в каком-то трансе, прислушиваясь к каждому шороху. Иногда я опускалась на матрас или на стул в кухне, закрывая лицо руками и прислушиваясь к каждому звуку, силясь плакать тихо и не позволяя рыданиям помешать мне слышать. И судорожно размышляла, ища ответы. Вполне может быть, что она не успела утром написать записку. Тогда, она, вероятно, надеется, что я приду в сад около 8 и прожду, как минимум, до 9. Но что, если план другой, а я уйду из квартиры, а обратно вернуться не смогу? Ведь если дверь захлопнется, я больше её не открою. И она, конечно, понимает это. И абсолютно точно вернётся сюда. За мной. Так прошёл весь день. Я осознала это, когда солнце стало заходить. Я не ела и не пила. Я не знала, который, черт возьми, час, как и того, что я намерена была делать дальше. Я даже зубы почистила кое-как: свирепые, пугающие, давящие на грудь ощущения этого дня заполоняли сознание, и я не могла ни ясно мыслить, ни должным образом совершать самые простые манипуляции. Мне было страшно. День в полнейшем одиночестве в этой квартире вызывал ощущения какого-то ужаса. Неминуемой беды. Тем не менее, я собрала всю волю в кулак, в намерении дождаться 9 вечера (по моим подсчетам - за час или два до полного захода солнца). То есть того самого момента, когда она придёт. Но она не пришла. Город погрузился во тьму, и я, увещевая себя и даже гладя по предплечью в знак утешения, продержалась - по моим подсчётам - еще час или два. Я стояла у окна и видела, как в окнах домов на противоположной стороне набережной постепенно гас свет. Люди ложились спать. Значит, было часов 11 вечера или даже полночь. Я зажмурилась, но слишком поздно: слёзы градом катились по моим щекам. Мне было очень страшно. Действительно, я впервые была одна в этой квартире в столь поздний час. Но я также впервые так поздно была одна в этом городе. В городе, подарившем мне самые яркие, самые жизнеутверждающие, самые восхитительные за всю мою жизнь эмоции. И где теперь мне очень страшно стоять одной в чужой и пустой квартире, смотреть на угасающие огни и ощущать непонимание, заполоняющую сердце зудящую постоту и мучиться вопросами, на которые я, возможно, никогда не найду ответа. Когда я вздрогнула в третий или четвертый раз из-за шума за входной дверью, я твёрдо решила, что не смогу остаться здесь ночевать. Я просто не смогу уснуть. Я была уверена, что не смогу уснуть и там, куда намеревалась отправиться, но мне отчаянно хотелось оказаться среди людей. В толпе. Неважно, если никто со мной не заговорит: я не хотела ни с кем разговаривать. Я просто хотела оказаться среди людей и ощущить спокойствие и безопасность от того, что кто-то рядом со мной режется в карты, кто-то спит на чемоданах, кто-то читает. Я просто хотела скорее оказаться на Московском вокзале. Вполне возможно, что она будет там: она знает, что вокзал - это место, куда я хотела отправиться. Зная это, она, конечно, будет ждать меня там. Покинуть квартиру оказалось непросто. Единственная обувь, которую я могла надеть, были высокие черные ботинки. Эта сцена была пронзительной: я плакала, не в силах остановиться, пока зашнуровывала их. Оказалось, что они идеально подошли мне по размеру. Мне было уютно и ласково от мысли, что я буду носить с собой кусочек её мира, её вселенной, но эта же мысль заставляла моё сердце сжиматься от боли и невыносимой грусти, которую я не могла себе объяснить: ведь я точно знала, что мы еще встретимся. И я отдам ей ботинки. Я отдам их ей сегодня вечером, и всё образуется. Всё станет тем, чем было раньше. Я собрала все вещи и много раз проверила, не забыла ли чего. Я даже застелила постель. Но толкнуть дверь и переступить порог - зная, что без ключа я не смогу сюда вернуться - было очень трудно. Я минут пять простояла у двери, потом открыла её, закрыла и снова открыла, и только тогда вышла. Когда я закрыла, наконец, дверь с другой стороны, то всхлипнула и зажмурилась, прикусив кончик языка, не позволяя себе разрыдаться.

***

Квартира Эдика располагалась недалеко от Лиговского проспекта. Тем не менее, пребывая в летаргическом оцепении, я плутала, силясь найти дорогу. Мне подсказывали, но я не совсем хорошо понимала подсказки. Я шла медленно, осторожно ступая, будто не была уверена в надёжности покрытия дороги, плотно прижимая к себе сумку, будто её могли украсть. Объективно говоря, теперь, когда там не было конверта с долларами, красть было нечего. Тем не менее, опасаясь всего и всех, я, по собственным ощущениям, стремительно бежала к вокзалу. В действительности же, дорога была долгой и длинной: я была абсолютно дезориентирована и в пространстве, и в душе. Внутренние помещения вокзала оказались именно таковыми, какими я их себе и представляла: светлыми, тёплыми, наполненными отъезжающими, прибывающими и провожающими. Я выдохнула: там, в большом ночном городе, было страшно. Здесь же рутинная вокзальная жизнь дарила уверенность и успокоение. Я тотчас же стала обходить зал, стена за стеной и ряд за рядом, уверенная, что она ждёт меня где-то здесь. Летаргия сменилась воодушевлением, и я очень активно семенила ногами. Но вскоре зудящее чувство - а с ним и сковывающая боль в груди - вернулись: её не было нигде. Сперва я присела на сиденье, оглядываясь и буквально под прицелом держа вход в вокзал, а затем снова сделала три или четыре обхода по залу. Тщетно. «Она не придёт», - пронеслось в моей голове, и я распахнула глаза. Ни разу за этот день я не осмелилась признаться самой себе, что она не придёт. Несмотря на ужасное предчувствие чего-то недоброго, опасного. Несмотря на ощущение зажатого в тиски сердца. Несмотря на все объективные обстоятельства - несмотря на факты - я не могла позволить себе подумать об этом. Принять этого. Ни на секунду. И теперь, когда эта мысль всё настойчивее и настойчивее проносилась в моей голове и сердцебиением стучала в висках, я схватилась за голову и опустилась на ближайшее сиденье, пряча себя ото всех. От самой себя. Я больно прикусила язык, так, что почувствовала вкус крови. Давно не стриженные ногти впились в скальп. Отчаянно хотелось этой физической болью унять душевное кровотечение, разорванной артерией пульсировавшее во всех органах тела и разрывавшее меня изнутри. Я не могла позволить себе рыдать в общественном месте, поэтому мычала, раскачиваясь на сиденье. Мне хотелось уменьшиться до размеров пылинки, а потом быть сдутой и смытой куда-нибудь в канализацию. Мне хотелось перестать существовать. Я крепко схватилась за волосы у самых корней и стала тянуть: эта боль была ничем по сравнению с сокрушительным осознанием, что я никогда больше её не увижу. Я мычала, выплакивая боль и бесценную радость, которые она подарила мне. Я хотела, чтобы исчезло всё, и я - в первую очередь. Навсегда. Неожиданно я почувствовала прикосновение к плечу чего-то твёрдого. Но я не отреагировала сразу: из-за мычания я не слышала ничего вокруг. Но «нечто твёрдое» настаивало, и мне пришлось отнять руки от заплаканного лица, распрямиться и недоумённо посмотреть на милиционера, который решил «деликатно» привлечь моё внимание дубинкой. Сперва он опешил, глядя, как слёзы текут по моим щекам. Мой взгляд, вероятно, выражал такое отчаяние, что несколько мгновений он оглядывался по сторонам, раздумывая. Однако, он быстро пришел в себя. Куда быстрее, чем я. Ответ: «Ничего не случилось» его не удовлетворил, и когда наша беседа - хотя говорил он один - дошла до «Что ты здесь делаешь? Сколько тебе лет?», я в мгновение отрезвела. Первый человек, о ком я подумала, была бабушка. Если меня задержит милиция, бабушка... Мне не жить. Правда, мне и так не жить. Правда, мне плевать: я, вообще, не хочу жить. Я, вообще, ничего не хочу. Именно это и было написано на моём лице, искаженном метаморфозой отчаяния в дерзость, когда я с вызовом вскинула голову, без страха смотря на милиционера. По-французски это называлось бы Je le cherchais. Я искала себе приключений на задницу. И я их нашла.

***

Правда, в отделение милиции вокзала меня сопроводили очень галантно: я пошла сама. Но на этом моя вежливость окончилась. Когда я вошла в тёмное душное отделение милиции и села на стул напротив усатого милиционера, со мной случилось что-то странное. Моё тогдашнее состояние можно было назвать не иначе, как истеричное: я громко и эпатажно смеялась, потом рыдала, потом выла, потом снова плакала. Всё мне казалось каким-то нереальным, будто я сплю и вижу сон или же смотрю несносно плохой фильм. Поэтому я позволила себе некоторые шалости: обозвала женщину-милиционера толстой, а потом уговаривала за доллары выкупить её дубинку. О долларах я говорила несколько раз, и милиционеры втроём стали досматривать мою сумку, естественно, ничего не найдя. - Кстати, я могу оставить у вас грязное бельё? - насмехалась я, и они застыли, испепеляя меня взглядом. Короче говоря, я пустилась во все тяжкие и вела себя так, что им срочно нужно было от меня избавиться. Где-то краем сознания я понимала, что это означает, но решила до конца водить их за нос, отказываясь давать номер телефона родителей или же сообщая неправильные номера. Они были на взводе. Когда им изрядно надоел весь этот цирк, они решили просто воспользоваться своей милицейской привилегией и пробить номер телефона по адресу прописки. Так как у меня с собой был только заграничный паспорт, «пробивка» заняла некоторое время, но когда я услышала в трубке обеспокоенный голос своего отца, я осознала, что это конец. Отец должен был приехать за мной на машине. Чтобы не терпеть моё бредовое присутствие еще десять часов, милиционеры отвели меня в одноместный «обезъянник» вокзального отделения и вежливо предложили поспать, силясь не провоцировать. Правда, после того, как я узнала, что за мной приедет отец, я снова впала в душераздирающую меланхолию, и мне уже было не до выкрутасов. Мне принесли воды и печенья, но мне не хотелось ни того, ни другого. Я легла на армейский войлок одеяла и, сжавшись в позе эмбриона, закрыла глаза, всё еще прикусывая кончик языка. Я была истощена.

***

Меня разбудил звук открывающейся решётки камеры. Смешно сказать, но накануне милиционеры, после печенья и воды, закрыли мою «келью» на замок. Видимо, боялись, что я снова сбегу. Я медленно опустила ноги на пол. За бодрым, выспавшимся молодым милиционером шел мой отец. Когда он увидел меня, его глаза распахнулись. В них читалось облегчение. Однако, он обнял меня совершенно механически. И я уже знала, что на этом дело не закончится. Я уже знала, что меня ждёт дальше. Но мне было всё равно. Вчера я ждала, что она придёт. Ждала до самой последней секунды. Если бы она подошла ко мне лишь на три минуты раньше полицейского с дубинкой, если бы на другом конце города она услышала моё мычание, если бы мои кроссовки напомнили ей обо мне, если бы в какую-то секунду этого ужасного дня она поймала себя на мысли, что вот уже сутки не слышала моего голоса... Всё было бы иначе. Если бы только она хотела этого. Машина моего отца, покидающая центр Петербурга, всё больше и больше набирала скорость. Как всё сильнее и сильнее билось моё сердце, когда я в оцепенении глядела на величественные дома, роскошные набережные, царственные мосты этого города. Города, подарившего мне самые животворящие мгновения моей жизни. Города, в котором была умерщвлена моя душа. Города, в котором я была той, кем должна была быть. Города, в котором я потеряла себя. Гулкие удары моего сердца становились размереннее по мере выезда из Петербурга. Величественные здания сменялись панельными домами, а затем, дальше - и деревянными хижинами. Неповторимая, замечательная северная природа представала передо мной во всей красе: стойкая, неуязвимая, благородная. Она являла собой всё то, чем не была я. Она хотела свидетельствовать, а я хотела забыть. Она хотела жить, а я хотела исчезнуть. Она выражала безраздельную и безусловную любовь ко всему живому, а я... И когда - где-то на обочине дороги - я увидела перечеркнутый по диагонали знак «Санкт-Петербург», моё сердце перестало биться.