НИЦЦА

За десять часов пути мой отец не проронил ни слова. Было ясно, что четвертовать меня поручено не ему. Когда мы припарковались у дома, вошли в подьезд и поднялись на этаж, а я увидела в дверях мою бабушку, которая упёрла руки в бока, я осознала, что именно ад - а не магия - начинается там, где заканчивается мой страх. Плюнув на правила, а тем самым, и в лицо главы семейства, нагло сбежав, исчезнув, потеряв всяческий стыд, всяческий страх, который - единственный - должен был руководить малолеткой, какой я, по их мнению, была, я подписала себе смертный приговор. Но, как вы уже знаете, мне было плевать. То, как моя бабушка смотрела на меня, описать невозможно. Если бы я не пребывала в состоянии равнодушного оцепенения, то обязательно наделала бы в штаны. Её глаза метали умерщвляющие молнии. Когда её взгляд остановился на моих высоких черных ботинках, она презрительно поморщилась, и я не смогла скрыть наглой улыбочки. За что тотчас же получила звонкую пощечину. К чести моей бабушки надо сказать, что вопрос «Где деньги?» был третьим. Не первым. Я сказала, что потеряла их. Где, когда и как я потеряла деньги, я выдумать не смогла. Летаргическое оцепенение лишало меня любой возможности - и необходимости - действовать из чувства самосохранения, а, значит, и врать. Мне было всё равно, что они подумают и что сделают. Я просто смотрела на них всех, слышала (но не слушала), а моё воображение повсеместно возвращалось к Петербургу: вот я прогуливаюсь по набережной, вот кормлю лебедей, вот мы едим шаверму... Правда, стоило мне получить пощечину, как я снова переносилась в квартиру своих родителей, и мне приходилось смотреть на них и слышать (но не слушать).

***

Меня посадили под домашний арест до начала школьных занятий, а, значит, на конец июля и весь август. К моей спальне примыкала индивидуальная ванная комната, поэтому из своего заточения я не выходила совсем, а еду мне приносили на подносе: утром, днём и вечером. Ровно как в тюрьме. Но мне было всё равно. К счастью, в моей комнате было полно книг, и я сразу же принялась изучать программу одиннадцатого класса. Я работала так усиленно, что за месяц мне удалось пройти первое полугодие. В окно я почти не смотрела: там была другая жизнь. Жизнь, которой я не хотела, и частью которой себя больше не ощущала. Никто не приходил ко мне. Подруг у меня не было. В течение нескольких недель родители отказывали Серёже в визитах, но, насколько я поняла, их уговорила Ирина Дмитриевна. Я слышала через замочную скважину, как отец убеждал маму пустить Серёжу ко мне, так как «разлука молодых влюблённых может плохо сказаться на психологическом состоянии подростка». Мать сдалась не сразу, так как бабушка была категорически против, но втайне от матриарха Серёже всё-таки удалось прийти ко мне. В сопровождении мамы-психолога, конечно. Я хорошо помню свои ощущения, когда он вошел в комнату: я не узнала его. Я прекрасно понимала, что это - Серёжа, и что я когда-то была в него влюблена, и что когда-то он был для меня самым близким человеком. Я понимала это. Но я этого не чувствовала. Помню, как я попятилась, когда он протянул руки, чтобы обнять меня. Помню, что, когда его мама вышла в гостиную, он попытался поцеловать меня, но я отстранилась так стремительно и неуклюже, что заехала ему лбом по носу. Он внимательно посмотрел на меня, силясь понять хоть что-либо, а во мне этот проникновенный взгляд не вызывал ничего, кроме раздражения. Мне было совестно. Когда-то я любила этого парня. Мне было по-человечески стыдно и обидно причинять ему боль. Но всё, чего я хотела, - это остаться одной. А он приходил всё чаще и чаще. Его мама выторговала у моих родителей пятнадцать минут визита каждый день. Иногда она приходила с ним. Когда же он приходил один, то всё чаще родители оставляли нас наедине за полузакрытой дверью, и тогда он пытался меня поцеловать. Умом я понимала, что эти жесты ласковы, они вызваны заботой, и что в них не было ничего сексуального, но всё внутри меня бунтовало, стоило лишь ему войти в комнату. Его посещения были для меня тягостны. Он, конечно же, чувствовал это. И ему было больно: это было написано на его красивом лице. Серёжа силился понять причины моего состояния. Он не меньше родителей расспрашивал меня о трёх днях, проведённых в Петербурге: где, с кем, где деньги? Я молчала. Так как наши беседы представляли собой Серёжин монолог, он изо дня в день строил новые версии, пока, наконец, не остановился на самой - по его мнению - правдоподобной, а именно: пока я была с бабушкой в Финляндии, то у озера познакомилась с финским мальчиком, у родителей которого в Петербурге была квартира, и мы вместе сбежали. А потом он вынужден был вернуться в Финляндию, а я оказалась на вокзале. Я вскинула бровь. Это означало, что я посчитала эту версию бредовой. Однако, скажите мне, так уж ли она бредова по сравнению с действительными событиями, произошедшими со мной за эти три дня в Петербурге? Подумав об этом, я истерично рассмеялась, и смеялась я долго. Бедный Серёжа, хмурясь и качая головой, более не знал, что сказать и что придумать. Вероятно, именно поэтому он с вызовом вскинул подбородок и бросил: - Знаешь, Воробьёва предложила мне прогуляться. - сказал он так, будто эта фраза была кодовой. Или же, будто это была провокация. Он внимательно следил за малейшей моей реакцией. Но я просто равнодушно пожала плечами. - И? - промычала я. Он придвинулся ко мне. - Ну, ты же знаешь, что я ей нравлюсь? - вкрадчиво спросил он. Я пожала плечами. - И? - Ну, она сделала мне непристойное предложение. - всё так же вкрадчиво произнёс он, не сводя с меня глаз. Я усмехнулась. - Вместе подготовить доклад по алгебре? - я явно насмехалась над ним. Меня забавляла эта беседа. Правда, казалось, что сегодня он слишком задержался. Мне уже хотелось прилечь и отдохнуть. Он же смотрел на меня так, будто защищал диссертацию перед жюри. - Воробьёва предложила мне стать мужчиной, который лишит её девственности. - крайне серьёзно сообщил он. Повисла пауза. Сперва я вскинула бровь, а потом... расхохоталась. И эта глупая фраза, и его загробный взгляд, и этот тупейший разговор, и его убогий предмет, - всё представляло собой одну огромную нелепость, и я хохотала как сумасшедшая, не в силах остановиться. Серёжа смотрел на меня, в ужасе качая головой. Когда я остановилась, чтобы перевести дух, он вскочил и прорычал: - Тебе плевать! Я говорю тебе, что нравлюсь другой девушке, а тебе на это плевать! Тебе плевать на меня! Я любил тебя, Лера, я, возможно, единственный человек, который тебя любит, а тебе плевать! Услышав это, ощущая безмерное негодование, вызванное этими походя брошенными словами, я вскочила, схватила его за предплечье и свирепо впилась ногтями, смотря на него с ненавистью. - Никогда больше не смей говорить мне о любви! Понятно?! Никогда! Я жала и жала его руку, впиваясь в кожу и желая уничтожить. Он распахнул глаза, оглядывая меня, будто не узнавал. Затем он одёрнул руку, и мы оба посмотрели на неё: следы от ногтей были глубокими, а кожа вокруг них - красной. Он медленно поднял голову. Он был шокирован. - Ты - не та Лера, которую я знал. Ты будто совсем другой человек. Ты уехала в Финляндию на каникулы, а вернулся кто-то другой. - обескураженно произносил он, качая головой. Я нагло ухмыльнулась. - Ты ошибаешься. Это и есть я. Я такая. - с вызовом произнесла я, прямо смотря на него, но ощутила, как глаза начало щипать от слёз. - Нет, ты не такая! - крикнул он в отчаянии, и дверь в мою спальню открылась. - Здесь всё в порядке? - осторожно спросил мой отец, оглядывая нас. Я отошла от Серёжи. - Да, здесь всё в полном порядке. Серёжа уже уходит. - равнодушно произнесла я. Несколько мгновений поколебавшись, Серёжа, действительно, последовал за моим отцом, даже не взглянув на меня. Сперва я хотела запереться в спальне, но потом вышла за ними в коридор. Когда Серёжа надел кеды и уже собирался выйти, я тихо произнесла: - Серёж, не приходи больше. - он застыл, повернулся и посмотрел на меня взглядом, полным боли. - Прости меня. - еле слышно проговорила я. Он еще несколько мгновений смотрел на меня, а потом вышел из квартиры.

***

Единственное, чего мне хотелось в этот период, что вызывало во мне энтузиазм, воодушевление, страсть, - это журналистика. Я просто мечтала вернуться к работе. Однажды, когда родителей не было дома, я вышла в гостиную и воспользовалась городским телефоном, чтобы позвонить главному редактору. На удивление, Иван Сергеевич был очень вежлив со мной. Я всегда знала этого человека как привередливого, ворчливого и крайне неприятного. Но сейчас он был само очарование. Он радушно объяснил, что сейчас работы нет, а когда будет - он не знает. Я разочарованно вздохнула и спросила, когда в следующий раз могу ему позвонить. Он мягко рассмеялся, попросил не беспокоиться и уверил, что позвонит мне сам. Я снова удивилась: Иван Сергеевич всегда считал, что не редакторское это дело - звонить журналистам, уж тем более, таким внештатных и малолетним, как я. Но Иван Сергеевич убеждённо лепетал о том, что позвонит мне сам, и это - с большим удовольствием. Я была крайне удивлена этим разговором, и на этом мы расстались. Наступил, наконец, сентябрь, а, значит, и школа. Но мне было всё равно. Я не беспокоилась ни о чем: ни об учебе, ни о Серёже. Мне было фиолетово: очень приятное и пугающее чувство. В мои душу и сердце словно ввели лихую дозу анастезии: я не беспокоилась ни о чем, как ничего меня не трогало. Жизнь окрасилась в нейтральный цвет: ни серый, ни яркий. Никакой. Сейчас я расценила бы это состояние как крайне болезненное. Тогда же я наслаждалась каждым мгновением. Серёжа избегал меня. Он пересел за другую парту. Наверное, с какой-то девчонкой. С Воробьёвой, а, может быть, с Никаноровой. Я бы знала, если бы рассматривала одноклассников. Но мне было плевать, и я не видела перед собой ничего. В классе было трое новичков, но я даже на них не взглянула. Вся моя школьная социальная активность заключалась в подготовке докладов и ответах у доски. На остальное мне было плевать. Даже в столовую я перестала ходить. Первую неделю одиннадцатого класса родители приводили и отводили меня в школу. Но видя, что я всё равно не рвусь куда-либо ходить, перестали: каждый день отводить в школу и забирать шестнадцатилетнюю дочь отнимало много времени. Когда я получила кусочек свободы вне дома, я первым делом отправилась в редакцию. День я выбрала не случайно: родители были приглашены в гости на день рождения, и я знала, что вернутся они поздно. Поэтому, я отправилась в редакцию к 8 вечера. Тогда, когда - я знала - редактор оставался один. В сентябре я звонила ему четыре раза. Первые два раза он говорил со мной мной как попугай, повторяя «Я сам тебе позвоню», а вот остальные два раза со мной говорила секретарь, утверждая, что Ивана Сергеевича на рабочем месте нет. Так как во время разговора с ней я отчетливо слышала его голос, ругающий молодого журналиста, я решила действовать. Я должна была выяснить, что, черт возьми, происходит. Офис редакции располагался в одном из помещений Дома Культуры нашего района. Внушительное советское здание с широкой и длинной лестницей. Я всегда, взбираясь по ней, думала, что для сотрудников газеты это восхождение вполне могло заменить спорт. Когда я толкнула дверь Дома Культуры, свет был приглушен. Вероятно, охранник начал вечерний обход. Я сразу же направилась к знакомой комнате, и я не ошиблась: в центре помещения пустой редакции за столом сидел и что-то правил карандашом Иван Сергеевич. Когда он увидел меня, его глаза распахнулись. Он вскочил из-за стола и подлетел ко мне. - Лера, что ты здесь делаешь? Кто-нибудь знает, что ты здесь? - возбуждённо протараторил он, озираясь. Я нахмурилась. - Нет, никто. А что? - Точно? - не унимался он, всё смотря на вход за моей спиной. - Да, точно. А почему Вы спрашиваете? - недоумевала я. Он не ответил. - И, Иван Сергеевич? Почему Вы не даёте мне работу? - я решила сразу пойти ва-банк. Он перестал, наконец, озираться по сторонам, громко выдохнул и нетерпеливо повёл плечами. Затем, он наклонился, опираясь руками на колени, словно футбольный вратарь, и заговорщически проговорил: - Почему я не даю тебе работу? - он усмехнулся, а потом снова посерьёзнел. - Лера, я не знаю, кто твоя бабушка такая, но я абсолютно уверен, что она сделает со мной и моей карьерой то, что пообещала. - У меня глаза на лоб полезли. - Бабушка? Моя бабушка? При чем здесь моя бабушка? Вы, что, её знаете? - сказать, что я была шокирована, - это не сказать ничего. Он снова усмехнулся и распрямился, скрестив руки на груди. - Откровенно говоря, я не хотел её знать и не знал бы её очень долго, от слова «никогда». Но она пришла сюда. И, мягко говоря, Лера, это был очень неприятный разговор. - грозно проговорил он, повернулся и уселся за свой стол. Я не могла перестать хмуриться. - Пришла? А что она Вам сказала? Что-то обо мне? - наивно вопрошала я. Он нервно рассмеялся. - А ты как думаешь? Она сказала, что если я не выгоню тебя отсюда, то моей следующей - и до конца жизни - работой будет чистить канавы. - я распахнула глаза, не веря своим ушам. Он положил руки на стол, опираясь на них. - Лера, я не могу этого сделать. Я не могу так рисковать. У меня люди работают. Им нужно семьи кормить. Я не могу из-за тебя так рисковать. - он говорил мягко, искренне, но у меня внутри всё холодело. Я понимала, что это значит. Он стал рыться в папках на столе и вытянул одну. - Вот все твои публикации. Увесистая пачечка, да? - он грустно ухмыльнулся. - Это твоё портфолио. Пойди с ним в другую газету. Может быть, что-то и получится. Правда, я очень тебе не советую говорить им, кто твоя бабушка. Потому что никто не захочет с этим иметь дело. - он снова усмехнулся. - Ты талантлива, Лера. Но, видимо, до 18 лет твоя жизнь тебе не принадлежит. - он снова усмехнулся, но когда увидел, какое отчаяние отразилось на моём лице, по-отечески мягко проговорил: - Мне очень жаль. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга, а я силилась не заплакать. Наконец, мой внутренний борец пришел в себя. - Иван Сергеевич, а если я пообещаю Вам, что бабушка ничего не узнает? Если я буду работать у Вас тайно? - молила я. Мой голос дрожал. Мне хотелось разрыдаться. Он энергично покачал головой. - Ни в коем случае, Лера. Это исключено. Я не самоубийца. - он посмотрел на наручные часы. - Тебе пора идти. Уже поздно. Еще не хватало, чтобы тебя искали родители, а мне потом это всё разгребать. - выпроваживал он. - Только папочку мне оставь. Не у всех есть деньги, чтобы ими разбрасываться. - почему-то произнёс он с ехидной улыбкой. Первая капля слёз упала на папку, когда я доставала из неё пачку своих публикаций и засовывала в рюкзак. Я снова в мольбе посмотрела на редактора, но он лишь указал на дверь. И я ушла.

***

Когда я оказалась на крыльце Дома Культуры, вокруг уже была тьма-тьмущая. Мне казалось, что внизу этой огромной лестницы - не жизнь, а потусторонний мир. Эта лестница вела куда-то вниз, в недра чего-то неизведанного, но крайне успокаивающего. Я знала, что сейчас мне предстоит спуститься по ней, и я наслаждалась каждым болезненно-трагическим мгновением своих переживаний прежде, чем сделать первый шаг. И я почти сделала его, как почувствовала, как кто-то потянул меня за рюкзак. Меня окружили какие-то парни, скорее всего, ровесники. - Ой, что это у тебя тут такое? - услышала я резвый голос одного из них и обернулась. Я обернулась так резко, что публикации, которые он держал в руке, вытянув из моего явно незакрытого рюкзака, десятками страниц разлетелись по парадному крыльцу и лестнице Дома Культуры. На улице было мокро, а лестница и крыльцо были усыпаны осенними листьями. Десятки страниц моих трудов намокали на моих глазах, уносимые ветром. Я в ужасе распахнула глаза. Это было последней каплей. Это был конец. Всё, что я пережила за эти месяцы, всё, что ощутила, вобрала в себя, исторгла, силилась забыть и мечтала вспомнить; улыбки, лица, губы, восторг; бег, страх, стыд, боль; гордость, разочарование, дерзость, стойкость; мужество, трусливость, надежда и отчаяние, - всё чем я была и кем стала, обратилось в одну сокрушительную, разрушительную ярость. И когда я услышала, как паренёк с искренним сожалением произнёс «Ой», я превратилась в убийцу. Разогнавшись, я толкнула его руками в грудь. Со всей силы. Но этого было мало: он почти не пошатнулся. Паренёк был крепкий. Правда, в грудь я ударила его знатно, и, должно быть, это было очень неприятно. «Ты чё делаешь?» - бросил он мне и, ровно как в детской песочнице, решил дать мне сдачи. Но не рассчитал силы: я стояла у самого спуска с лестницы, и когда она толкнул меня со всей дури в грудь, мои ноги, поскользнувшись на мокрых листях, буквально повисли в воздухе, и я полетела. Так как удар был очень сильным, а летела я спиной, то где-то в середине лестнице приземлилась аккурат на голову, скатившись - как я потом узнала - к самому тротуару. Я этого знать не могла: я сразу потеряла сознание. Оказывается, кто-то из парней сбежал, а кто-то (в том числе и мой «толкатель») ринулся в здание Дома Культуры. Они орали так, что Иван Сергеевич прибежал сам. Даже не нужно было его искать. Это он вызвал скорую помощь. Приехала также милиция. Бедный Иван Сергеевич, не желавший иметь со мной никаких дел из-за бабушки, оказался в самой гуще событий: после она даже старалась привлечь его к «ответственности» за моё падение. Однако никаких оснований не было. Как бы то ни было, со всей этой историей Иван Сергеевич, действительно, пострадал из-за меня.

***

Диффузное аксональное повреждение головного мозга. Я провела в коме около суток. Когда я очнулась, то не узнавала никого и ничего. У меня заняло шесть месяцев, чтобы снова выучиться говорить, ходить, думать, писать. Совсем не так как раньше, конечно, но сносно. Я стала другим человеком. Даже наедине с самой собой я не узнавала ощущений, которые испытывала. Я видела окружающий меня мир и мыслила иначе. Не так, как раньше. Я не могу сказать как именно, так как для этого нужно было проанализировать. А я не могла. И если выражать себя перед бабушкой (благодаря которой, кстати, меня лечили замечательные врачи), родителями или другими более-менее близкими и знакомыми людьми, не было для меня важным, большим разочарованием стало обнаружить, что мои интеллектуальные способности претерпели существенные изменения. Врачи говорили, что я не смогу закончить школу. Да, мне оставалось учиться всего год, но «твой мозг утерял всю информацию, которую накопил за десять лет, и тебе придётся начинать всё заново». Я не могла выражать себя достаточно хорошо, чтобы вступить по этому поводу в полемику, а реакция родителей, покорно поддакивающих доктору со словами «Ну что ж, пусть так, ничего страшного», не вызывала ничего, кроме раздражения. Я не только не могла поверить в это, я не могла с этим смириться. Да, мои воспоминания были фрагментарными. Да, стоило мне взять в руки учебник, как после первой строчки у меня начинались адские головные боли. Да, я знала, что это займёт много времени, но «никогда»: этот ответ меня не устраивал. Каждые два дня я проходила сеанс когнитивной терапии. Для меня важно было не вспомнить сто процентов изученной в школе информации, а научиться заново удерживать её в голове. Даже если мне придётся перечесть 2000 учебников, но я буду знать, как запомнить их содержание, - дело в шляпе. Я училась экстерном. Репетиторы мне были ни к чему: важно было не объяснить мне материал, а научить получать, обрабатывать и запоминать информацию. Так, моим главным репетитором был когнитивный психолог, буквально. Мы брали учебник, открывали нужный урок и прорабатывали его так, чтобы привести в действие когнитивные и метакогнитивные процессы. Дело шло, но дело шло очень медленно. Меня это злило. Я всё чаще впадала в неконтролируемые приступы агрессии, а затем - в болезненную меланхолию.

***

Наступило лето. За этот год я смогла закрыть только первую четверть. Мои одноклассники, уже получившие аттестат и поступившие в университет, наслаждаются свободой. А я сижу дома как набитая дура. Я знала, что лета у меня не будет: мой мозг не может позволить себе ни дня перерыва в период, когда его активная работа мало-мальски запущена. Я понимала это, конечно. Но меня это злило. Меня это злило так, что я иногда стучала кулаками по стене. Однажды это увидел пришедший ко мне когнитивный психолог. И тут началось. Меня снова госпитализировали и диагностировали депрессию. Неврологи утверждали, что развилась она на фоне черепно-мозговой травмы. Когнитивный психолог не был так в этом уверен, поэтому обратился психиатру, и оба - после многих и долгих собеседований и тестов - установили, что моя депрессия - это комплекс прискорбных факторов, а травма головы - лишь один из них, пусть и не самый малозначительный. Психиатр был уверен, что нечто травмирующее произошло до падения с лестницы, и что это «нечто» и является корнем депрессии, первопричиной, усугублённой ЧМТ. Естественно, последовали часы и часы и часы бесед, но мне сказать было нечего. Мне, вообще, казалось, что моя жизнь началась в ту секунду, когда я открыла глаза после комы. Всё остальное если и не было покрыто густым туманом, то не вызывало ни эмоций, ни воспоминаний. Да, что-то было: тем летом, за год до этого, когда я была маленькой. А что? Пуф. Да и какая, к черту, разница? Разницы никакой, потому что главное - закончить школу. Если у меня нет моих интеллектуальных способностей, если у меня нет моего ума: нафиг всё это? Я должна блистать. Я должна блистать своим умом. А если я не блещу умом, то лучше бы я осталась там, на этой лестнице. По крайней мере, там я была бы среди плодов своего интеллектуального труда: своих статей. К счастью, недели через три подействовали антидепрессанты, и мне и вправду стало намного лучше. Мы с когнитивным психологом отметили, что я стала лучше запоминать материал: оперативная память стала работать удовлетворительно. Правда, меня постоянно мучили адские головные боли (которые, по обещаниям врачей, должны были преследовать меня всю жизнь). Мне всё еще было трудно убедительно и развёрнуто говорить, поэтому я записывала то, что не могла сказать устно. Проще было бы печатать на компьютере, но я упорно отказывалась, исписывая страницы от руки: я была уверена, что новый виток в развитии моей мелкой моторики может здорово помочь мозгу восстановиться. А, значит, учиться.

***

У меня заняло три года, чтобы закончить одиннадцатый класс. Когда я получала аттестат (с серебряной медалью, между прочим), мне было девятнадцать лет. Четвёртую четверть одиннадцатого класса я училась не экстерном, а очно. Моё появление в классе стало событием: все знали, что я «ударилась головой», и что мне почти девятнадцать лет. Но мне как и на своих сверстников было плевать, так и на этих малолеток: я просто улыбалась, когда они на меня поглядывали. Я, естественно, не собиралась ни с кем сближаться, да и они, кажется, не горели желанием: видимо, у меня был слишком грозный вид. Мои родители были крайне озабочены моей необщительностью. Подруг у меня всё так же не было. Я почти три года проучилась экстерном: то есть, сидя в своей комнате. Помню, что года два назад услышала, как мама звонила Серёже и попросила его прийти, навестить меня. Не знаю, что он ответил, но мама, попросив его «повисеть», зашла в мою комнату. - Лер, ты хочешь, чтобы Серёжа пришел, навестил тебя? - спросила она озабоченно. Я просто покачала головой. Она не стала настаивать, и на этом дело кончилось. Психиатр уверил родителей, что у меня не наблюдается психиатрических проблем, которые могли бы объяснить мою замкнутость в этот трудный период жизни. Он посчитал, что мне даются все нужные лекарства, а тот факт, что я окончила школу, - это показатель психического здоровья. Честно сказать, лично я думаю, что, таким образом, он хотел их утешить. Однако, он посоветовал родителям более настойчиво предлагать мне участие в собраниях сверстников, одноклассников или любых других близких мне по духу людей. Помню, как я, услышав это в кабинете врача, сделала вид, что потеряла ручку, а сама, согнувшись пополам, неслышно, но злорадно рассмеялась. Родители вняли совету врача и оплатили моё участие в выпускной июльской трёхдневной поездке класса. Куда бы вы думали? В Петербург. Я, вообще, никак не отреагировала на эту новость. Ни «выпускной», ни «Петербург» не имели для меня никакого значения. Я могла не ехать, а могла и поехать. Мне было всё равно. Правда, радовало одно: три дня - это не так уж много. Это, вообще, крайне мало. Потерпеть три дня этот бред я могу. Потому что дальше - свобода. Не тут-то было. Чем быстрее мчался скоростной поезд, тем прочнее укреплялось моё летаргическое равнодушие. Так, будто я приняла какое-то сильное успокоительное средство. Мне было настолько всё равно, что даже шум и гам одноклассников в вагоне меня нисколько не тревожил, и я смогла проспать все четыре часа. Так же бесстрастно я шла по перрону. Однако, стоило мне ступить в зал ожидания Московского вокзала Санкт-Петербурга, что-то случилось. Что-то произошло. Что-то стряслось.

***

Я стала кричать, плакать и рвать на себе волосы. Я выла, била себя кулаками по ногам, прыгала, затем снова кричала. Бедный мои одноклассники не знали, куда себя деть. Классная руководительница совершенно растерялась. Я бы подсказала ей, что в таких ситуациях нужно делать... Но я не могла, да и не успела бы: к нам уже спешил милиционер с дубинкой. И я замолчала. Физрук остался с группой в зале ожидания, а мы с классной руководительницей проследовали в комнату милиции вокзала. Я не могла сказать себе четко «Я знаю это место»: духота, обстановочка, усатый полицейский напоминали нечто смутное, но не более. Может быть, он даже узнал меня, так как нахмурился, рассматривая, а потом спросил, была ли я уже когда-нибудь в Петербурге? Я покачала головой. По моему мнению, я, вообще, никогда не выезжала за пределы Москвы. Да и что я могла делать в Петербурге? Моя жизнь связана с учебой. Остальное в ней не имеет никакого значения. Однако в этом месте я чувствовала себя иначе, чем в здании вокзала. Там хотелось рвать и метать, а здесь отчего-то стало невыносимо грустно. Что-то зудело в груди. Хотелось погладить себя по предплечью. Хотелось лечь и заснуть. Пока милиционер звонил моим родителям, я ощутила, как меня покинули силы. Я была истощена, словно после припадка. Мне передали трубку, и папа спросил, хочу ли я сразу же вернуться домой. Я отказалась. Не потому, что мне хотелось быть в Петербурге (на Петербург было плевать), а потому, что если мне здесь ждать его еще десять часов... В гостиницу нас везли на автобусе. Я смотрела на эти величественные здания, роскошные набережные, импозантные проспекты, и плакала. Я понимала, что поставила всех этих ни в чем неповинных людей в неловкое положение, поэтому плакала - и даже умудрилась рыдать - тихо. Я не узнавала ничего. Я не была здесь никогда. Я всего этого никогда не видела. Но это очень красивый город. Это такой красивый, такой особенный город, что хочется плакать. Почему-то хочется плакать. От вида всех этих церквей, парков, садов, мостов, перекрёстков, каналов сжимается сердце. Может быть, я просто романтик? Да ладно. Об этом я бы уже знала. Но сердце сжимается, словно прихватывает. Словно этот город говорит со мной, страстно желая что-то сказать. А я не понимаю языка, на котором он говорит. Странное чувство. И хочется плакать. Когда мы приехали в гостиницу, классная руководительница сделала всё возможное, чтобы разместить меня в одноместном номере. Но такая предусмотрительность была лишней: я из комнаты не вышла. Я отказывалась от всего: от экскурсий, от еды. Меня охватила уже знакомая мне болезненная меланхолия, и хотелось только плакать и спать. Учительница не считала себя вправе (несмотря на моё совершеннолетие) оставить меня одну, поэтому стучалась в мою дверь каждые полчаса. Видя моё состояние, она позвонила родителям, и отец приехал за мной тем же вечером. Так закончилась моя счастливая школьная пора.

***

Я прожила с родителями еще два года. Я хотела съехать раньше, но врачи посоветовали подождать, пока работа моего мозга «не придёт в частичную норму показателей до травмы». Что бы это ни значило. Также, было важно убедиться, что в приступах психиатрического характера наблюдается длительная ремиссия. За это время мне удалось найти работу в качестве администратора на киностудии. Платили мало, но расходов у меня было немного: за квартиру не платила, никуда не ходила. Я уже знала, что хочу уехать за границу, поэтому копила деньги. Мне отчаянно хотелось начать всё сначала. Мои родители (и даже бабушка) проявили себя как по-настоящему близкие друг другу - и мне - люди. Пришла беда, и они сплотились. Но что-то сломалось. Прежняя я была надломлена, если не сказать - мертва. Мне предстояло заново учиться жить. Мне предстояло заново узнавать себя. Люди вокруг меня, географические названия, информация, которая заполоняла пространство, - весь этот внешний мир не имел для меня ни цвета, ни вкуса, ни запаха. Однако где-то глубоко внутри, словно интуитивно я ощущала его воздействие, и, не понимая ни его значения, ни цели, ни последствий, будто защищаясь, я стремилась его отвергнуть. Конечно, я отдавала себе отчет в том, что отъезд за границу - то есть перемена обстановки - может никоим образом не изменить моего состояния. Я могла просто-напросто увезти его с собой. Я понимала это. Но я понимала это интеллектуально. Чувствами же я просто хотела уехать. И начать всё заново. Там. Где? Неважно. Там. Главное, что не здесь.

***

Мне был двадцать один год, когда я уехала в Англию. В Брайтон. Там я работала официанткой в баре на побережье. Днём это был ресторан, а вечером - ночной клуб. Платили неплохо, и я даже смогла снять однокомнатную квартиру после того, как полгода прожила в отеле. Я всегда с большим теплом вспоминаю это время. Там было здорово: в коллективе были одни девчонки самых разных национальностей. Я впервые так уверенно и спокойно чувствовала себя в группе людей. Все мы прикрывали друг друга, поддерживали. И даже... ухаживали. Бармейд-француженка, которую звали Селин, почти сразу стала оказывать мне знаки внимания. Сперва я думала, что мне показалось, но однажды, когда мы вместе закрывали бар после дискотеки, она просто пригласила меня на свидание. Я удивилась, а она запросто объяснила, что я ей нравлюсь, и что она хочет узнать меня получше. Вот и всё. И она узнала меня получше. После третьего свидания я осталась у неё ночевать, а через месяц мы уже жили вместе. Селин была очень жизнерадостным человеком, «не парилась», и отношения с ней были воодушевляющими, лёгкими, весёлыми. Я знала, что не влюблена в неё, а она так и вовсе говорила мне об этом прямо. Но нас это ни на секунду не смущало. Нам было хорошо вместе, и мы обе наслаждались нашими отношениями, зная, что это однажды закончится. И это закончилось. Селин решила вернуться во Францию, потому как получила работу в Париже. И она предложила мне поехать с ней. И я поехала. Не раздумывая. Я решила, что работу официантки в Париже-то точно найду. Правда, по-французски я не говорила, но Селин вот уже несколько месяцев давала мне частные уроки. Французского конечно, а не того, о чем вы подумали. Мне пришлось выехать в Россию, чтобы оформить французскую визу. Я воспользовалась возможностью, чтобы навестить родителей. И бабушку. Надо сказать, что, на удивление, все были рады меня видеть. Когда я приехала в Париж, то еще пару месяцев мы с Селин жили вместе. Я нашла работу в брассери недалеко от Лувра. Когда у нас было время, Селин показывала мне город. В одну из таких прогулок она объявила, что «кое-кого встретила». Я по-дружески расспросила, кто и что, и она рассказала. Я пожелала ей всего самого лучшего, и мы расстались друзьями. Мне пришлось съехать, конечно. Было трудно с жильём поначалу, но потом всё устаканилось. А, главное, я достаточно хорошо выучила французский, чтобы поступить в университет. Это было моей мечтой. И она осуществилась. Это было начало новой жизни. Я так больше и не возвращалась в Россию. Я так больше никогда и не вернулась в Петербург.