НИЦЦА

Когда Карнеги сказал, что Аврора «находится в Ницце, но в безопасном месте», я представила охраняемый полицейскими номер в шикарной гостинице где-нибудь в центре, или же, на худой конец, комнатёнку в мотеле где-нибудь в промышленной части города, на отшибе. Так, как оно бывает в фильмах про шпионов. Однако когда Пенелопа позвонила мне и сказала, что «в такой-то день и такой-то час» за мной пришлют автомобиль, я и подумать не могла, что привезут меня на холмы Ниццы, в квартал, больше похожий на деревню, и высадят у ветхого брусчатого дома с видом на ручей и поле. Осмотревшись, я улыбнулась своей глупой мысли о роскошном отеле: это Богом забытое место, действительно, казалось самым безопасным на Земле. Мне, конечно же, не позволили сразу войти в дом, а сперва привели в какой-то прилежащий барак, где осмотрели с ног до головы и заставили сдать в специальный ящик телефон, ключи и даже ручку. Я понимала, конечно, что полицейские действовали по инструкции, но меня веселило, что они могли - пусть и теоретически - предположить, что я способна была карандашом покуситься на жизнь женщины, которая только что поставила на уши весь Лазурный берег. - Хорошо, что Вы в ботинках... - пробубнил розовощекий юный полицейский, смущаясь и опуская голову, будто опасался встретить мой взгляд. Я вскинула бровь и молчала, безуспешно ища, какую шутку могла бы отпустить по этому поводу. Вся эта ситуация меня здорово забавляла. - Ну, я имею в виду, были бы Вы на каблуках, то пришлось бы... - помедлив, он покраснел. - Пришлось бы... что? - заинтригованно спросила я со всё еще вскинутой бровью. Он будто вспыхнул и, приложив огромное усилие, прямо, но нерешительно посмотрел на меня. - Пришлось бы идти босиком. - пискнул он, явно готовый умереть на месте, быстро опустил голову и стал рыться в бумагах. Я хищно улыбнулась, подошла к столу и, опираясь на него, сладко пропела: - Такие как я, бригадир, босиком ходят только в постель... Это было нечто: лицо и шею бедного бригадира залило краской, и я, неожиданно испытывая странное, почти садистское желание наказать - своими методами - всю эту полицейскую братию за произошедшее со мной, уже было серьёзно намеревалась свести этого ни в чем не повинного юношу с ума, как распахнулась дверь, и его коллега пригласил меня войти в дом. Молодой бригадир громко и облегченно выдохнул, а я, дерзко улыбнувшись ему еще раз, повернулась и вальяжно вышла из барака. И он, к сожалению, был спасён. В гостиной, на первом этаже этого ничем не примечательного дома, сидели и пили чай люди в форме. Мы поздоровались. Сопровождавший меня полицейский прошел к лестнице, буркнув «следуйте за мной», и мы стали подниматься. У одной из комнат, на табуретке, сидел его коллега, пялившийся в телефон. Заметив нас, он вскочил, демонстративно вытянулся в струну и распахнул глаза, будто начальник застал его за запрещенным занятием. - Вам сюда. - вяло показав на дверь, флегматично произнёс мой сопровождающий. - Ограничений по времени нет. Когда закончите, то просто выйдите. Мы отвезём Вас обратно. - без особого интереса пробормотал он, повернулся и стал спускаться с лестницы. Приставленный к двери полицейский тотчас же расслабился, бросил на меня равнодушный взгляд, пожал плечами, достал из кармана телефон, уселся на табуретку и снова вперился в экран, закинув ногу на ногу. Ежу понятно, что начальник - не я, и церемониться со мной нечего. Я медленно подошла к двери. Моё сердце оглушительно билось, и я старалась унять дрожь, напомнив себе, что в присутствии Авроры или в предвкушении встречи с ней испытывала сильное волнение уже множество раз, и что пора бы... привыкнуть. Однако эта встреча разительно отличалась от сводящей с ума надежды на её появление в зале ожидания Московского вокзала Петербурга двадцать лет назад, как не похожи были овладевшие мной ощущения от испытанного во время пешего хода в ночи по Долине Чудес в сторону убежища после её побега: когда бы ранее я ни шла на встречу с ней или ни ожидала её прихода, я искренне верила, что это - не в последний раз. Сейчас же, стоя с занесённой рукой у этой потемневшей от времени деревянной двери, я нисколь не была уверена, что увижу её снова. Наконец, я осторожно постучала. Выждав несколько секунд, я, бросаясь в омут с головой, быстро открыла дверь, но тотчас же с удивлением обнаружила, что вела она не в комнату встречи с Авророй, а в узкий, тесный, тёмный коридор, в старых домах служивший прихожей. Не все, но, как правило, самые большие комнаты в такого типа домах были оснащены предбанником. Сообразив, наконец, что к чему, я вошла в это окутанное кромешной тьмой помещение и закрыла за собой дверь. Когда глаза более-менее привыкли к мраку, я увидела, что вторая - ведущая в комнату - дверь приоткрыта, и из-за неё выбивается полоска света. Сделав осторожный шаг вперёд, чтобы заглянуть за неё, я услышала, как гулко забилось моё сердце. Я перестала дышать. Босая Аврора, одетая в джинсы и белую футболку, обхватив себя руками, нервно расхаживала по комнате, подчас пропадая из поля моего зрения. Её правая рука лежала на груди, а пальцы то и дело тянулись ко рту, и тогда она обхватывала один своими полными губами и тревожно грызла ноготь. Она похудела. Уже тогда, встретив её в Убежище Чудес несколько недель назад, я с сожалением отметила, что она потеряла в весе. Но сейчас её всегда стройная, сильная фигура представлялась мне чрезмерно исхудалой, а крайне острое, по-болезненному осунувшееся лицо, всё еще остававшееся невыносимо восхитительным, являло собой мучительную красоту. Вдруг в своём задумчивом хождении взад-вперёд Аврора исчезла из виду совсем: так, будто отошла к противоположной стене и остановилась, не намереваясь возвращаться. После долгих и тягостных мгновений ожидания я еще ближе подошла к двери и чуть приоткрыла её, нетерпеливо желая увеличить щель, но послышался скрип, и я, чертыхнувшись, замерла. Моё сердце билось так сильно, что - я уверена - и без злосчастного скрипа Аврора скоро раскусила бы меня. Послышались медленные шаги ступней по паркету, и она, наконец, встала прямо передо мной. Я невольно сделала шаг назад и в невыразимом волнении спряталась за дверью, чтобы на секунду прикрыть глаза, сделать глубокий вдох и взять себя в руки. Однако тишина между нами была столь тягостно звенящей, что я не могла более этого выносить. Я решительно схватилась за ручку двери и распахнула её, с усилием улыбнувшись. - Здравствуй. - проговорила я мягко, но мой голос дрожал. Она не ответила. Она прямо смотрела в мои глаза, не шевелясь. Словно загнанный зверь, она смотрела на меня безжизненно, мертвенно даже, но стоило мне нежным шепотом позвать Аврору по имени, как её пронзила судорога боли, и она сжала челюсти, будто опасалась подступающих слёз. Мне невыносимо было видеть её мучение, поэтому я еще раз ласково улыбнулась и, войдя в просторный светлый зал, стала осматривать интерьер. Убрав руки в задние карманы джинсов, я внимательно оглядывала помещение, медленно перемещаясь по нему, пока не остановилась у стоящей перед окном старинной швейной машинки «Зингер», с её большой лакированной столешницей. Развернувшись, я присела на неё, скрестила руки и улыбнулась Авроре, которая стояла теперь на середине комнаты. - Здесь мило. - ласково проговорила я. Мне нестерпимо хотелось, чтобы каждое сказанное мною слово было ласковым. Она грустно усмехнулась и потупила голову, уставившись в пол. Я выдержала паузу. - Знаешь, если ты хотела встретиться со мной двадцать лет спустя... - начала я мягко, надеясь, что она повернётся ко мне, но она не шевелилась. - Необязательно было играть в Мата Хари. Ты могла просто позвонить. - весело произнесла я, надеясь разрядить обстановку. Аврора же лишь болезненно покачала головой и еще сильнее обхватила себя руками, будто сжимала в тисках. - Зачем ты здесь, Лера? - сдавленным голосом спросила она, всё еще вперившись в пол и отказываясь смотреть на меня. Несколько мгновений я молчала, изучая её терзающуюся фигуру. - Я знаю, о чем ты думаешь, когда просыпаешься утром, здесь, в этом доме. - медленно и тихо произнесла я, вскидывая руку и указывая на неясный предмет интерьера. - Я знаю, о чем ты думаешь, когда засыпаешь вечером в своей постели. Одна. Я знаю, о чем ты думаешь каждый раз, когда смотришь на себя в зеркало... - Зачем ты здесь, Лера?! - остервенело процедила она сквозь болезненно сжатые челюсти, и топнула голой ступнёй по паркету, от которого никак не могла оторвать свой взгляд. Я снова выдержала паузу. - Зачем ты... - нетерпеливо и яростно вскрикнула она. Но я её перебила. - Я здесь, чтобы поблагодарить тебя. - ответила я тихо. И вот тут-то началось. Аврора резко вскинула голову, разомкнула руки, которые безжизненно повисли вдоль тела, и уставилась на меня бешеными, истерзанными страданием глазами. - Поблагодарить? Поблагодарить?! - остервенело прохрипела она и стала медленно и опасно приближаться ко мне. Я вцепилась пальцами в столешницу «Зингера». И ждала. - За что ты хочешь меня поблагодарить? - прорычала она, останавливаясь в метре от меня. Я хотела было ответить, но она в отчаянии всплеснула руками, перебивая. - Единственного человека в моей жизни, который верил мне, который доверился мне... Единственного человека, который видел во мне лучшее, свято и слепо верил, что это «лучшее» во мне, действительно, существует, что я - благороднее, выше, глубже того, что обо мне думают другие... Что о себе думаю я сама! - её голос сорвался на болезненный крик, а глаза стали столь дикими, что я застыла в тупом и мучительном онемении, боясь дышать. - Я растоптала его! - её голос осёкся, а по красивому лицу побежали слёзы. Я еще сильнее сжала столешницу, надеясь сломать её, и ни на секунду не отвела от неё взгляда. - Я растоптала тебя, Лера! Дважды! За это ты хочешь меня поблагодарить?! - со злым отчаянием закончила она и отвернулась. Я видела, как её тело сотрясалось рыданиями, но она яростно силилась скрыть это. Повисло долгое и напряженное молчание. - Ты знала. - начала я, наконец, надеясь, что смогу заинтриговать её. И я не ошиблась: Аврора медленно развернулась. Её глаза были всё еще по-болезненному возбуждены, но слёзы привнесли в её взгляд разбивающую сердце тоскливость. Я оторвалась от «Зингера» и сделала три шага в её сторону, не сводя с неё глаз. - Ты знала, что я предпочту отправиться в тюрьму, нежели позволю, чтобы Женевьева снова пережила этот ад. - твёрдо произносила я. - Ты знала, что Женевьева - самый близкий для меня человек, и что даже твоей сестре я не могу открыть того, что могу разделить с ней. - произносила я, отчеканивая каждое слово. - Ты знала, какой драмой обернулся бы для меня её арест. Ты знала, что было бы со мной, если бы Женевьева пострадала. - уверенно произносила я, то и дело поворачивая голову то туда, то сюда, чтобы смотреть ей прямо в глаза, так как она повсеместно уклонялась от моего взгляда. - И ты знала, что - что бы ни было - я не расценю твой поступок как предательство. Ты знала, что я пойму тебя. - Аврора зажмурилась и глубоко вздохнула, отгоняя, очевидно, непрошенные слёзы. Она постаралась отвернуться, но я повысила голос, желая привлечь её внимание. - Ты знала это! Потому что ты знаешь меня! Ты знаешь, что я за человек! - в отчаянии крикнула я, и она, наконец, обратила ко мне полный боли и слёз взгляд. - я нежно улыбнулась, помедлив. - И если ты знала это, Аврора, значит, вместе мы кое-что построили. - тихо произнесла я и на несколько мгновений замолчала, наклонив голову на бок и рассматривая любимое лицо. - Ты приняла единственное правильное решение в этой ситуации. Единственно правильное. Ты не должна себя винить. Ты ни в чем не виновата. - закончила я как можно спокойнее. Несколько мгновений она не шевелилась, а потом резко схватила себя за голову. - Моя родная сестра... Моя сестра, мой адвокат. Все! Все они! - стала возбуждённо произносить она. - Никто из них не верил мне, Лера! Ты думаешь, я не знаю, что они говорили? - она горько усмехнулась. - Никто не усомнился... Никто не верил... - произносила она так, будто говорила не со мной. Она размахивала руками словно в неврастеническом припадке, а потом быстро прошла к дивану и села, прикрыв голову руками. Мне нестерпимо хотелось подойти к ней и обнять. Но я застыла. И ждала. - Почему, Лера? - глухо произнесла она, наконец. Мы обе знали, что этот вопрос означал «Почему не ты?». Повисло мучительное молчание. Наконец, Аврора встала и прямо посмотрела на меня, будто желала стоя - с достоинством - встретить мой ответ. - Есть две причины. - решительно начала я. - Первая: я - не они, Аврора. - я стала медленно подходить к дивану и остановилась в двух шагах от неё. - А вторая: совершенно очевидно, что я верю в тебя больше, чем ты веришь в саму себя. - тихо закончила я и ласково улыбнулась. Услышав это, она распахнула глаза, потом запрокинула голову, вперилась в потолок и упёрла руки в бока. Первые мгновения мне казалось, что она собирается с мыслями, однако по ее щекам и горлу побежали слёзы, а вздымающаяся грудь выдавала тихие, спазматические всхлипы. Я боролась с собой, спрашивая себя, даёт ли мне, черт возьми, право этот пронзительным момент, чтобы подойти и обнять женщину, слёзы которой разрывают мне сердце. Наконец, она опустила голову, позволив рукам повиснуть вдоль тела, обратила ко мне мокрое от слёз, болезненное, страдающее, но неизменно восхитительное лицо, и сквозь тихие, судорожные всхлипы, прошептала: - Я не такая, какой ты видишь меня. Ты достойна лучшего, Лера. Я не могла больше этого выносить. Я медленно подошла к ней и осторожно приблизилась к её лицу. Она тихо застонала и закрыла глаза. Я жадно вдыхала её - смешанный с мускусом аромат хлопка - запах, силясь вобрать в себя каждую ноту, запечатлеть каждое мгновение близости с этой неповторимой женщиной, которая когда-то очень-очень давно, в России, украла моё сердце. Навсегда. - Я ничего не прошу у тебя, Аврора. - прошептала я, закрывая глаза и не желая встречать её взгляд. - Если бы я о чем-то просила тебя, ты бы уже знала об этом. Разомкнув губы, я стала медленно и нежно целовать её лицо, вбирая каждую каплю слез. Мои губы скользили по её бархатной и влажной коже, даря непередаваемое ощущение экстаза. Даже после долгих недель с момента нашей последней близости, мне не хотелось овладевать её губами, чтобы дарить страстные поцелуи. Мне не хотелось подчинять её в эротическом натиске. Я не хотела чувствовать, как она сожмёт в кулак мои волосы на затылке, после того как сладострастно пройдётся по нему длинными, ловкими пальцами. Я не желала, чтобы обнаженная кожа моей груди касалась её, ибо то, что я испытывала в те мгновения, было куда острее, глубже и пронзительнее: я чувствовала её каждым миллиметром содранного покрова. Я не хотела секса. Я хотела любить её. - Всё же, есть кое-что, о чем я хочу тебя попросить... - прошептала я с улыбкой, оторвавшись от неё. Она медленно открыла глаза. Удивительно, но за несколько мгновений её потрясающие зелёные глаза заблестели сверкающими изумрудами. - Пожалуйста, покорми за меня лебедей в Летнем саду. - Аврора удивлённо нахмурилась, и я смущенно продолжила. - Скорее всего, это будут не те лебеди, которых я кормила тогда... Ну, может, это будут их дети. Или внуки. Или правнуки. Неважно. - Я сконфуженно рассмеялась, и Аврора, наконец, нежно улыбнулась, наклонив голову на бок. - Мне будет очень приятно, если ты сделаешь это за меня. - Аврора не ответила, но, прищурившись, медленно кивнула. Мы несколько долгих мгновений смотрели друг на друга, а потом я привлекла её и нежно, но крепко обняла, прикрывая глаза. Держать в своих руках эту сильную, смелую, но столь хрупкую, столь уязвимую женщину, душа и сердце которой были до такой крайне степени израненными, что она, очевидно, построила свою жизнь не вопреки, а согласно этому увечью, - бесценно. Я всегда хотела лишь одного - узнать её. Играла ли она на гитаре в Александровском саду, взбиралась ли на крыши Петербурга, работала ли над выставкой Шагала, участвовала ли в ликвидации преступной группировки: я всегда хотела знать больше. Узнать больше. Разгадать её. Выслушать. Поддержать. Помочь залечить. Но смирение человеческое не было бы таковым, если бы не полагало каждодневно и безропотно жить с тем, чего постичь невозможно. Не так ли? - Мне пора идти. - прошептала я, отрываясь от неё, нежно улыбаясь и рассматривая её любимый образ. В последний раз. Её лицо исказилось судорогой отчаяния и будто вмиг приобрело некий дымчатый оттенок. Еще несколько секунд назад мерцающие изумрудные глаза в мгновение потухли, словно солнце молниеносно скрылось за горизонтом. Она остервенело обхватила моё лёвое запястье и сжала, будто нещадно желала оставить на мне своё клеймо. Я не могла этого больше выносить. - Береги себя. - прошептала я, ласково улыбнулась и, притянув её голову, поцеловала в лоб медленным, пронзительным, прощальным поцелуем. Не желая ни на секунду встречать её взгляд, я резко оторвалась от неё, повернулась и быстро проследовала к двери. Однако ухватившись за ручку, я повернулась. - Если и ты однажды осознаешь, что достойна лучшего... - я помедлила. - Дай мне знать. - тихо проговорила я с нежной улыбкой, ощущая, как тупой нож яростно режет в груди при виде её раздирающих сердце слёз, неумолимо стекающих по шее и пропитывающих верх футболки. Я стремительно дёрнула за ручку двери, пересекла предбанник, так же энергично распахнула вторую и, испугав охраняющего Аврору полицейского, телефон которого выпал из рук и с гулким ударом упал на пол, кинулась к лестнице. «Только не оборачивайся. Пожалуйста, только не оборочаивайся».

***

- Какого черта мы здесь делаем? - услышала я возмущенный голос и вздрогнула. Словно отрывки из киноленты, сцены радостного воскресного дня в действительности представали передо мной во всей красе: веселящиеся родители с детьми на пляже, собачники с питомцами, прогуливающиеся по Английской набережной, редкие купающиеся, бегуны, велосипедисты. Атмосфера в Ницце была по-весеннему восторженной. Не было ничего лучше, чем пообедать на залитой солнцем террасе прибрежного кафе в такой день и в такой час. Именно поэтому я искренне не понимала негодования Женевьевы. Я вскинула бровь. - Почему ты возмущаешься? Посмотри, как здесь красиво и умиротворенно. Здесь мы можем спокойно сидеть на стульях и за столом, но у самого моря. Тебе здесь не нравится? - недоумевала я. Женевьева возмущенно повела плечами и темпераментно раскрыла меню. - Посмотри, сколько это стоит! - сердито тыкала она в название блюда из рагу по-провансальски. - Это не цены, а номера телефонов! - она досадливо захлопнула папку и негодующе уставилась на меня, раздувая ноздри. Я примирительно улыбнулась. - Ты преувеличиваешь. Это просто кафе. Это не гастрономический ресторан. Это просто бистро, которое посещают обычные жители Ниццы. - разъясняла я ей как маленькой. Но Женевьева вспыхнула и подняла палец вверх. - Вот именно! - сказала она с видом знатока. - «Обычные жители Ниццы»! А не бездомные! - произнесла она так, будто митинговала на центральной площади города за право малоимущих жить так, как им хочется. - видя моё недоумение и вскинутую бровь, она спешно продолжила: - Мы могли бы налить кофе в термос, купить ветчины и хлеба и устроиться вон там! - она показала на пляж и даже на какую-то совершенно определённую его часть, которая, к слову, ничего конкретного мне не сообщила. - А вместо этого мы сидим тут, на террасе кафе, как «обычные» - как ты говоришь - люди, а попросту - как барыни! - с претензией заявила она и насупилась, будто я предложила ей поистине предосудительное времяпрепровождение. Я кивнула и посмотрела на море. Мне нужно было несколько секунд, чтобы собраться с мыслями. Я выдержала паузу, а когда снова повернулась к Женевьеве, она смотрела на меня так, будто я совершила нечто столь неприличное, что требовало немедленных разъяснений. Я положила руки на стол, свела их в замок, глубоко вздохнула и серьёзно произнесла: - Именно об этом я и хотела с тобой поговорить. - я помедлила, зная, что моя следующая фраза вызовет бурю. - Я хочу, чтобы ты ушла с улицы. - спокойно закончила я, наблюдая за ней. Женевьева нахмурилась, будто не расслышала. Я несколько раз кивнула, чтобы дать ей понять, что никакого недоразумения не произошло, и я действительно имела в виду сказанное. Когда она, наконец, осознала это, то распахнула глаза. - Ты... Что? - ошарашенно спросила она. Я снова кивнула. Моей задачей во всей этой беседе было - проявить твёрдость. Я знала это с самого начала. Я знала Женевьеву и её убеждения слишком хорошо, чтобы задолго до разговора представлять, какой тональности будут её ответы. - Я хочу, чтобы ты ушла с улицы. - спокойно повторила я. - Я хочу, чтобы ты стала обычной жительницей Ниццы, Женевьева. Несколько секунд она, часто моргая, смотрела на меня, будто спрашивала себя, с каких пор я так феерично шучу. Но я была сама серьёзность. - Да ты с ума сошла! - воскликнула она, наконец, и всплеснула руками, будто после Пенелопы Князь Монако решил посвататься к ней. Я решительно покачала головой. - Нет, я не сошла с ума. Я хочу, чтобы у тебя был дом, как у большинства женщин твоего возраста в этом городе. - спокойно, методично и властно произносила я. Она скептически усмехнулась. - Дом? И какой же дом ты мне предлагаешь? - небрежно бросила она, скрещивая руки на груди, будто брала меня на «слабо». - Я хочу, чтобы у тебя была своя квартира. Только твоя. На твоё имя. - спокойно ответила я. Её глаза расширились. - Лера, я живу на улице! Откуда у меня, по-твоему, может быть своя квартира? - говорила она мне так, будто некая умалишенная спутала её с Девой Марией. Я еще сильнее опёрлась предплечьями на стол, сцепила руки и со всей деловитостью посмотрела на неё. - Есть два варианта. Первый: у меня есть деньги, и я инвестирую в твою квартиру... - но она меня, конечно же, перебила, округлив глаза и вспыхнув. - Ни за что на свете! Ты с ума сошла?! Кто так делает? Ни за что, Лера! - возмущенно и горделиво закончила она и откинулась на спинке стула, высоко подняв голову, будто давала мне понять, что со столь оскорбительным предложением я могу идти лесом. Я кивнула. Я знала, естественно, что так и будет, и продолжила спокойно: - Второй вариант: ты берёшь кредит в банке и покупаешь квартиру по ипотеке. - спокойно предложила я. Женевьева снова округлила глаза, разомкнула руки и - совершенно серьёзно, а не образно - покрутила пальцем у виска, смотря на меня как на безумную. - Кредит? - усмехнулась она саркастически. - Если ты не заметила, Лера, то я - бездомная. БЕЗ-ДОМ-НА-Я! - в запале произнесла она громко, и на нас с любопытством посмотрели клиенты соседних столиков, а один малыш лет пяти так и вовсе уставился на Женевьеву. Она отвернулась, но мальчик продолжал пялиться на неё. Не будь дурой, Женевьева показала ему язык. Я снова спокойно кивнула. - Я в курсе. Однако ты являешься наёмным работником Красного Креста с отменной репутацией. У тебя есть счет в банке. Ты можешь взять кредит. - спокойно парировала я, откидываясь на стуле и скрещивая руки. Женевьева снова покрутила у виска. - Кто, Лера, кто выдаст мне кредит на полную сумму? Даже я знаю, что банки не дают кредит без первоначального взноса! - шипела она. Я кивнула. - Первоначальный взнос сделаю я. - спокойно сказала я, снова предвещая бурю. - Ни в коем случае! Ни за что на свете! За кого ты меня принимаешь?! - причитала Женевьева, размахивая руками из стороны в сторону, снова привлекая непрошенные взгляды с соседних столиком. И мне всё это надоело. Я разомкнула руки и решительно подалась вперёд, хватая её за запястье. Вероятно, мой безапелляционный взгляд возымел действие, потому как она замолчала и принялась слушать. - Женевьева, как ты знаешь, последние месяцы были очень трудными. Как для тебя, так и для меня. - тихо произнесла я, внимательно смотря в её глаза. - Очень-очень трудными. И если можно избежать хоть одного источника тревоги, если можно воспользоваться хоть одним шансом на спокойную, тихую жизнь, - нужно сделать это. - Женевьева нахмурилась, не понимая, куда я клоню, поэтому я решила объяснить доходчивее. - Я хочу, чтобы ты жила в безопасности. Чтобы у тебя была крыша над головой. Я хочу, чтобы во время шторма ты смотрела в окно и дивилась красоте природы, а не дремала с открытыми глазами, опасаясь, что твою палатку унесёт ветром. Я хочу, чтобы остаток своей жизни ты провела в укрытии и комфорте. Я хочу, чтобы ты имела возможность пригласить к себе домой на чай или на нечто, что меня не касается, Самого-Лучшего-Доктора-в-Мире. - после этой фразы Женевьева закатила глаза, но я сильнее сжала её запястье, привлекая её внимание. - У меня нет детей, Женевьева. Но у меня есть сбережения и бизнес. Я хочу помочь тебе. Я хочу, чтобы ты жила как обычные люди. И тогда у тебя будет еще больше сил и возможности помочь тем, кто нуждается пуще тебя. - Но... - пролепетала Женевьева, уже не столь уверенная в своей изначальной позиции. - У тебя тоже нет детей. Но у тебя может быть своя квартира. И эту квартиру ты можешь завещать Красному Кресту. Ты будешь пользоваться ею, пока жива. Она будет твоей. Но когда ты решишь помереть, то ты отдашь её людям, помочь которым - проект твоей жизни. И тогда мы вместе совершим благое дело. - решительно закончила я, выдохнула, отпустила её запястье и откинулась на стуле, скрещивая руки на груди. Она задумалась, почесывая нос. - Я не знаю, Лера. Это всё так неожиданно. Но... - произнесла она растерянно. Я её перебила. - Но ты обещаешь мне подумать. - властно заявила я. - Я не обещаю, что соглашусь... Это всё так неожиданно... - повторяясь, лепетала она, будучи совершенно растерянной. - Но ты обещаешь мне подумать. - властно повторила я и вскинула бровь, ожидая ответа. Я отдавала себе отчет, что оказывала на неё беспрецедентное давление, но у меня была цель, и я намеревалась её добиться. Наконец, она неуверенно, но кивнула. - Я обещаю подумать... - произнесла она как провинившийся ребёнок и стала теребить обложку меню. Я беззаботно улыбнулась. - Вот и славно. - протянула я с неким самодовольством. - Тогда, может, шампанского? - заговорщически произнесла я, наклоняясь к ней, и подмигнула. Её глаза расширились. - Еще чего! Не зазнавайся! - возмущенно воскликнула она и несильно ударила меня кулаком в плечо. И я удовлетворённо рассмеялась.

***

Я как оголтелая пронеслась по парковке, вбежала по лестнице в ресторана Жерара, с силой дёрнула ручку двери и, пересёкши первый зал, бросилась в сторону кухни. По дороге я задела стул, он перевернулся и с громким шумом упал на пол. Вика вскрикнула. - Боже мой, ты меня до ужаса напугала! - залепетала она, закатывая глаза и прикладывая ладонь ко лбу. Я встала как вкопанная и виновато посмотрела на неё. - Прости меня. Ты сказала приехать срочно, и я очень спешила... - оправдывалась я. Вика развела руками. - Я сказала: «Приезжай когда сможешь» - недоумённо ответила она. Я вскинула бровь. - Вика, ты сказала: «Приезжай срочно». - уверяла я. - И я напугалась, что что-то случилось. - я вопросительно посмотрела на неё. Сперва она нахмурилась, потом задумалась, потом развела руками и мило улыбнулась. - Да нет, мы просто не поняли друг друга. - щебетала она, и от меня не укрылась странная перемена её тона. - Я просто хотела сказать: «Приезжай скорее, когда сможешь, так как Жерар у друзей, и мы с тобой спокойно поболтаем». Вот и всё. - она лучезарно улыбнулась, упирая руки в бока. Эта поза подчеркивала уже ставший заметным живот. Я нахмурилась. - Уверяю тебя, что всё хорошо! - подозрительно картинно воскликнула она и стала загибать пальцы. - Я чувствую себя хорошо. Ребёнок чувствует себя хорошо. Дела в ресторане идут отлично... Это было странно. Первые минуты нашей беседы меня не покидало ощущение, что она что-то скрывает от меня, и что цель моего визита состоит совершенно не в «поболтать». Однако мы так давно не говорили наедине, и мне так не хватало Вики все эти долгие месяцы, что вскоре я прекратила искать подвох, расслабилась и с наслаждением слушала её рассказы: о врачах, будущем имени ребёнка, сопровождении психолога, о том, как её беременность изменила отношения с Жераром. Мне было очень приятно слушать её плавный, убаюкивающий голос, смотреть на неё руки, держащие нож в предвкушении дегустации новомодных пирожных или элегантно берущие чайник, чтобы разлить по фарфоровым чашкам прозрачный настой молочного улуна. Мне было очень хорошо с Викой. Почти всё время я внимательно слушала её, но были и мгновения, когда её плавный голос становился прекрасной успокаивающей музыкой, и тогда меня охватывало странное, но невыносимо приятное ощущение... дома. Чувство родного. Близкого. Вселяющего радость и надежду. Хотелось вздохнуть полной грудью и улыбнуться, прикрывая глаза. - Давыдова, ты слушаешь меня? - спросила она с лёгкой улыбкой, и я очнулась, тряхнув головой. - Что, прости? - спросила я как можно более непринуждённо. Вика внимательно посмотрела на меня, а потом тихо и медленно произнесла: - Я спросила, есть ли у тебя новости от Авроры? - она замерла, внимательно следя за мной, будто опасалась, что этот вопрос может оказать на меня непредвиденное впечатление. Я вернула ей спокойный взгляд и покачала головой. - Нет. А у тебя? - будто невзначай спросила я, отводя взгляд, отпивая из чашки и ощущая, как предательски потеют ладони. Она покачала головой. - У меня тоже нет. - напряженно ответила она, не сводя с меня глаз. Я не могла выносить тяжести этого момента и демонстративно откинулась на стуле, вальяжно расставляя ноги в позе «силы», ища способ вернуть самообладание. Безуспешно. - Она живёт с вашими родителями? - просто спросила я, ничем не выдав бы своего волнения, если бы мой голос не дрожал. Вика покачала головой. - Нет. Она снимает квартиру. - Вика грустно усмехнулась. - Я даже не знаю - где. Знаю только, что она работает экскурсоводом в «Эрмитаже». Но на этом - всё. - глухо произнесла она и отвернулась, потянувшись к сахарнице. Очевидно, чтобы не встречаться со мной взглядом. - Мне очень жаль, Вик. - с сочувствием произнесла я тихо. Она медленно кивнула, но не повернулась. Не сразу. Повисло длительное молчание. Я крутила в руках пустую чашку, а она медленно перебирала щипцами куски сахара. Каждая из нас была погружена в тяжелые размышления, и мы никак не решались разделить их друг с другом. - Ты сказала о родителях... - начала она, наконец, и развернулась, украдкой смахивая слезу. - Сегодня мне позвонила наша мама. - странным голосом произнесла она и выжидательно посмотрела на меня. Я вскинула бровь. - Что-то случилось? - неуверенным голосом спросила я. Очевидно, было в этой сцене нечто такое, чего я не могла постичь. Вика сперва кивнула, потом покачала головой, а потом снова кивнула. - Можно сказать и так... - Вика нахмурилась и на несколько секунд задумалась, а потом снова прямо посмотрела на меня. - Но звонок предназначался не мне. Она хотела поговорить... с тобой. - сказала она так, будто сама не верила в то, что произносила. У меня глаза на лоб полезли. - Со мной? - Сказать, что я была ошарашена - это не сказать ничего. Вика медленно кивнула, не сводя с меня глаз. - Мама сказала, что они с отцом на даче перебирали нашу с Авророй комнату, и... - она помедлила, шумно выдохнула и прикрыла глаза. - Мама сказала, что нашла там кое-что такое, что принадлежит тебе. - закончила она скороговоркой, будучи, очевидно, сама крайне удивлена. Я вскинула брови и огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что всё это - не сон. Я не могла произнести ни слова, не имея понятия, какой вопрос могла бы задать и как могла выразить замешательство, в котором пребывала. Вика, однако, очнулась первой. Она резко встала, потянулась к своему телефону и стала набирать какой-то номер. - Мама хочет сказать тебе об этом лично. - протараторила она, отнимая телефон от уха и протягивая мне. Мои глаза расширились, и я вскинула руки в еле заметном жесте отказа. Вика тряхнула телефоном так, будто это было оружие, которому я не могла сопротивляться. Я всё еще пребывала в состоянии полной растерянности. - Её зовут Елизавета Петровна. - заговорщически шепнула она и показала на аппарат в моих руках. Я еще несколько секунд недоумённо смотрела на экран, а потом медленно поднесла трубку к уху. - Алло?

***

Мой самолёт рейса Ницца - Санкт-Петебрург приземлился в «Пулково» около шести утра. Приехав на такси в город и предварительно запросив ранний заезд, я сразу же получила свой номер, приняла душ, переоделась и отправилась гулять. Накануне поужинать мне так и не удалось: желая завершить все срочные дела в «Годар» до отъезда, я просидела в офисе допоздна и, успев лишь зайти домой за чемоданом, отправилась прямиком в аэропорт. Так, в то утро я была чертовски голодна. К счастью, рядом с отелем на Лиговском проспекте, где я остановилась, располагалось кафе, на вывеске которого было черным по белому написано: «Завтраки 24/24». Que demande le peuple? Это было уютное помещение в стиле «кантри», пусть и, на мой скромный вкус, слишком тёмное для столь солнечного дня. Заказала я, конечно же, блины, и это - с огромным удовольствием. Видов блинных блюд в меню было с десяток, и многие посетители - в столь ранний час - их и поедали. Как то делали и два мальчика лет пяти и семи, которые сидели напротив молодого папаши, уставившегося в телефон, через трубочку попивающего - прости, Господи - смузи подозрительного цвета и не обращающего на отпрысков никакого внимания. Это было забавно. Сперва мальчики пытались громко говорить, потом дёргали один другого за волосы, а потом пинали друг друга под столом. Тщетно: папаша был поглощен просмотром какого-то вирусного видео и повсеместно заливался смехом. Мальчики, однако, воспринимали это за оскорбление, потому как из кожи вон лезли, чтобы папа обратил на них внимание. Было очевидным, что они неутомимо ищут способ конкуренции с видеосервисом, но, к сожалению, миссия эта оказывалась мало выполнима. Я усмехнулась этой сцене и, поглядывая на них, подцепила вилкой трубочку из блина и откусила кончик. Но так как смотрела я не в свою тарелку, а лезла в чужую семейную жизнь, то огромный кусок блина, соскользнув с плохо воткнутой в тесто вилки, с шумом упал на тарелку, обдав меня - лицо и одежду - мириадами капель с повидлом. Я громко чертыхнулась. Это привлекло внимание детей, но пока еще не папаши. Дети недоумённо посмотрели на меня, будто спрашивали себя, что такого сделала эта странная тётя. Я заговорщически улыбнулась и, не будь дурой, для демонстрации снова плохо воткнула вилку в блин, снова поднесла его ко рту, укусила, и он снова зрелищно упал, испачкав меня. Мальчики заливисто рассмеялись, а потом острожно посмотрели на папу, который не обращал на это сцену никакого внимания. Тогда каждый из мальчиков повторил моё действие: вилка-блин-укус-падение-марание-смех. И так - с десяток раз. И я, конечно же, от них не отставала. Таким макаром они - как и я - съели почти все свои блины, но в тарелке каждого еще оставалось по одному. Мы, подмигивая друг другу и смеясь, без слов решили, что, по случаю последнего блина, будем пакостничать все вместе, на счет раз, два, три. Мы заняли свои исходные позиции, одновременно воткнули вилки, одновременно поднесли ко рту и, подмигнув друг другу, откусили. Блины колоритно приземлились в тарелки каждого, обдав волной варенья, шоколада и повидла, и тут бы идеально рассмеяться всем вместе, как видео папаши вдруг закончилось, он разочарованно цокнул, выдохнул и отложил телефон. Будто скучая, он поднял голову, и мы с мальчиками в ужасе замерли. Как я полагаю, первое, что он увидел, - это измазанные лица своих немаленьких уже детей. Мальчики смотрели на него, не шевелясь, с широко распахнутыми глазами, будто ожидали бури. Он нахмурился, оглядел их тарелки, стол, а потом повернул голову, и... Мне не нужно было смотреть на себя в зеркало, чтобы знать, как я выгляжу: я кожей чувствовала, как капли повидла стекали по моему лицу. Ситуация была довольно щекотливой. Трудно с уверенностью сказать, что это была самая деликатная ситуация в моей жизни, но... почти. Я вежливо улыбнулась, поджав губы в жесте крайнего смущения. Папа продолжал хмуриться, а потом перевёл взгляд на своих детей: - Что вы тут устроили? - прогремел он басом, и мне показалось, что мальчики вздрогнули. Тогда он медленно повернул голову и грозно посмотрел на меня. - Устроили мне тут! - тем же тоном заявил он, еще похмурился пару мгновений, а потом, потеряв к нам интерес, снова взял в руки телефон. Мы с мальчиками пожали плечами, таинственно улыбнулись друг другу, и все трое потянулись за салфетками, чтобы стереть следы преступления. Я сразу же попросила счет, так как знала, что мне придётся вернуться в отель, чтобы снова принять душ и заново переодеться. После столь весёлого, фееричного завтрака меня охватило странное, смешанное с грустью волнение. Уже когда я наносила тональный крем и во второй за утро раз тянулась к флакону с духами, я знала, что не выйду тотчас же из отеля, как планировала, а, пожалуй, побуду здесь еще пару часов. Мне отчего-то было немного боязно находиться в этом городе одной. Боязно? Это был не страх. Меня окутало странное ощущение тоски: так, будто Петербург таил в себе множество замечательных возможностей, впечатлений, улыбок, радости. Для всех. Для многих. Но не для меня. Я тщетно пыталась уверить себя, что вполне могу провести день столь же беспечно, беззаботно и даже безответственно, как я провела свой фантасмагорический завтрак. Однако чем больше я убеждала себя, тем меньше я находила в себе силы покинуть гостиницу.

***

Я узнала Фурштатскую улицу тотчас же, как водитель такси свернул на неё с Литейного проспекта. Мне всегда нравилось это место. Помню, как в первый раз - тогда, в шестнадцать лет - случайно набрела на неё, выходя из Таврического сада. Я с нежностью улыбнулась своим воспоминаниям, удовлетворённо отмечая, что те три дня с Авророй в Петербурге двадцать лет назад были не только насыщены яркими переживаниями внутренней жизни, но я использовала их на полную катушку, обойдя - и запомнив - большую часть центра города. Водитель попросил меня уточнить адрес, и я достала из кармана пиджака потрёпанную визитную карточку, которую Вика, после разговора с матерью, тотчас же мне вручила. Автомобиль, наконец, остановился. Это было строгое импозантное здание конца 19-го, а, может быть, самого начала 20-го века, с деревянными эркерами. «Аврора жила здесь», - невольно подумала я, выходя из машины, и улыбнулась. Домофон. Красивая массивная деревянная дверь. Я поднималась по широкой, ровной, ухоженной лестнице роскошной парадной, ощущая необъяснимое волнение при прикосновении к гладким полированным поручням. Моё сердце гулко билось, а на пролёте между первым и вторым этажами мне даже нестерпимо захотелось повернуться и сбежать вниз. Но я мужественно шла вперёд, улыбаясь себе и уверяя, что худшее - позади. И что что бы ни случалось и ни случится в жизни, Петербург - моя ни с чем не сравнимая радость. Навсегда. Делая последний шаг, я с болезненным волнением представила, как заношу руку, чтобы постучать или позвонить в дверь, за которой меня ожидали. Мне не хотелось так. Хотелось, чтобы никаких дверей не было. Хотелось, чтобы это нестерпимое волнение улетучилось, стоило лишь мне ступить на мозаику пола этажа. Я не хотела стучать. Я не хотела звонить. Я хотела... дышать. Словно почувствовав это, хозяйка дома - как только я убрала руку с перил и повернулась к нужной квартире - распахнула дверь. Она стояла и, наклонив голову на бок, смотрела на меня с невыносимой нежностью, одной рукой опираясь о косяк, отчего широкий рукав верха её лазурного цвета атласного костюма - больше похожего на кимоно - задрался. Вьющиеся светлые локоны её забранных волос выбивались, элегантно обрамляя утонченное лицо. Эта женщина была удивительно красива. Я подошла ближе. Я подошла, встав у самой двери. Она улыбалась, щедро окутывая меня родной нежностью, от которой замирало сердце. Её восхитительного цвета малахитовые глаза мерцали радостью и теплотой. Ощущая умиротворение и размеренный стук сердца, я улыбнулась. Мне хотелось вернуть ей эту нежную улыбку: в знак благодарности, но также и чтобы выразить, до какой степени я тронута знакомством с ней. «Это мама моей Авроры», - сказала я себе, ощущая, как на глаза наворачиваются слёзы. - Елизавета Петровна... - начала я, но мой голос дрогнул, и я на секунду прикрыла глаза. - Вот Вы какая, Валерия. - нежно и медленно проговорила она ласковым мелодичным голосом. И протянула руки: щедро, по-родственному, нежно. Я сделала шаг вперёд, вошла квартиру и тотчас же оказалась в её крепких, сердечных объятиях, в которых захотелось уснуть.