Память о важном

Совесть Сатору – явление настолько редкое, что уже ставшее легендой, в которую никто – включая самого Сатору – на самом деле не верит. Так что, когда она напоминает о себе в этот раз, первая реакция Сатору – брезгливо отвернуться и сделать вид, что это не его. Ему подбросили. Фу. Гадость. Но что-то идет не так. Что-то идет не так, пока Сатору стоит посреди супермаркета, высунув нос из-за полки и хмуро наблюдая за двумя детьми, делающими покупки. Наблюдая за тем, как девочка с двумя хвостиками кладет в корзину упаковку сладостей – но мальчик пониже рядом с ней качает головой и возвращает сладости на полку. А их место в корзине с его подачи занимают овощи. Сатору хмурится сильнее. Хэй, это преступление против человечества – заменять сладости какими-то там овощами! И он настолько увлекается своим возмущением, что почти упускает тот момент, когда мальчик… когда Мегуми – почему-то приходится напомнить себе Сатору – резко оборачивается. Только в последнее мгновение Сатору успевает юркнуть обратно за полку, от не по возрасту внимательных, взрослых глаз прячась. Почему именно он прячется – ответить сам себе Сатору не может. Зато может ответить его совесть, которая просыпается и принимается неприятно жужжать где-то в подкорке. И именно сейчас наступает самый подходящий момент, чтобы наконец развернуться и уйти. Потому что Сатору – безответственный и бестолковый еблан. Это профессия. Это диагноз. Это призвание. Это способ жизни, в конце-то концов! Но внезапно проверенный, надежный метод игнорирования и отрицания решает Сатору предать – и вместо того, чтобы свалить, он опять из-за полки выглядывает; что-то неконтролируемо к этому подталкивает. В его сторону Мегуми больше не смотрит. Закончив с придирчивым отбором овощей, он теперь отходит от полок, пока сестра его бросает еще один тоскливый взгляд на сладости – Сатору требуется несколько секунд, чтобы вспомнить ее имя, и совесть начинает жужжать активнее. Но девочка – Цумики – уже от сладостей отворачивается и отправляется следом за Мегуми. А тот в это время толкает перед собой корзину – комично огромную в сравнении с ребенком, который макушкой до рукоятки едва достает. Но Мегуми держит ее уверенной и твердой хваткой – взрослый в крохотном, хрупком теле ребенка. Что-то внутри Сатору неприятно стягивается. Он поджимает губы и отворачивается. Наверное, будь он адекватным взрослым – подошел бы. Наверное, помог бы. Вот только Сатору уверен – никакой помощи Мегуми не принял бы, их немногочисленные и короткие взаимодействия весьма наглядно ему все продемонстрировали. Да и, очевидно, сейчас далеко не первый раз, когда эти дети справляются с покупками сами – они в принципе со всем справляются сами, потому что Сатору… Ну. Сатору – безответственный и бестолковый еблан. По итогу, он все же не подходит – но и совсем уйти так просто не может, а потому, как самый идиотский идиот, которым и является, следует за Мегуми с Цумики по супермаркету. Просто чтобы убедиться – у них все в порядке. Еще несколько раз Мегуми оборачивается, будто ощущая, что за ним кто-то наблюдает – Сатору каждый раз едва успевает шмыгнуть за полки. И, возможно, он чуточку, самую каплю впечатлен тем, как работают инстинкты Мегуми – не подкрепленные техникой, как у самого Сатору. И именно благодаря технике Сатору успевает отловить тот момент, когда Мегуми бросает в корзину упаковку сладостей, пока Цумики не смотрит – куда меньше, чем та, которую выбрала она; делая это с парадоксально мрачным выражением лица. Но все же. Все же. Сатору мягко хмыкает – не такой этот ребенок железный и непрошибаемый, как пытается показать. А вечером, когда давно пора бы уже эту сцену из головы выбросить – Сатору лежит в кровати и сверлит взглядом потолок; проваливается взглядом в темнеющее, исколотое звездами небо, за стенами скрытое. Образ крохотного Мегуми, толкающего перед собой тяжеленную тележку, все никак не желает выбрасываться из головы. Совесть уже не жужжит. Совесть – ядовито жжется, кусается, перманентно напоминает о своем существовании. Раздраженно выдохнув, Сатору внутренне смиряется. Ладно. Ладно! Да, он взял на себя ответственность, когда нашел Мегуми. И делать дальше вид, что нормально сваливать эту ответственность на хрупкие детские плечи, только оплачивая счета и подкидывая бабла – как-то не вариант. Сатору думает об упаковке сладостей в руках Цумики. Думает о мрачном выражении лица Мегуми, когда он все же закинул другую, крохотную упаковку в корзину – и явно же не для себя; при этом Сатору совершенно не понимает, почему бы Мегуми было просто не купить ту, большую. В конце концов, каким бы безответственным ебланом ни был Сатору – жадность не в бесконечном списке его пороков, и на деньги для этих детей он никогда не скупился. Возможно, дело просто в том, что кое-кто здесь веселиться совершенно не умеет – думает Сатору. И скалится. Да, с ответственностью и с умением быть правильным взрослым у него все плохо – зато он может дать мастер-класс по тому, как дурачиться и быть идиотом. И кое-кому такой мастер-класс явно не помешает. Вот так у Сатору рождается План. Ну, как План – драматизм заглавной буквы здесь явно преувеличен, но Сатору в собственной голове главный, где хочет, там заглавные буквы и расставляет. На улице в это время стоит зима, неожиданно морозная для Японии. Везде лежат огромные сугробы снега – а все дети ведь любят играть в снежки и лепить снеговиков, правда? Вот Сатору просто обожает! Даже черное сердце Мегуми не должно перед этим устоять! И пусть весь План Сатору сводится к тому, чтобы отвести Мегуми с Цумики в какую-нибудь кафешку-киношку, а потом устроить с ними снежную битву – он думает, что, в целом, это очень даже неплохо. Пусть повеселятся как обычные, нормальные дети – сцена покупки продуктов была слишком-не-детской и слишком горько отозвалась. На следующий день Сатору встречают в квартире Фушигуро без особого энтузиазма. Что ж. Ничего другого он и не ждал и отказывается на это обижаться. Отказывается, черт возьми. Даже если внутренняя королева драмы требует демонстративно надуться. Хотя Мегуми совершенно не выглядит вдохновленным идей идти куда-то с Сатору – сам Сатору почти может услышать в его исполнении это невысказанное «какой же ты стремный, мужик» – у Цумики, тем не менее, глаза едва уловимо загораются, хоть она и поглядывает на Сатору со смущенной опаской. И ее просящего взгляда на Мегуми достаточно, чтобы тот вздохнул обреченно – но согласился. Ха! А вот и ахиллесова пята, на которую Сатору определенно будет жать без зазрения той самой совести, которая его сюда привела – ради Цумики Мегуми явно пойдет на многое из того, чего на самом деле совсем не хочет. После кинотеатра и мультфильма, от которого Сатору с Цумики остались в полном восторге – Мегуми все еще выглядит так, будто самое его больше желание то ли свалить отсюда, то ли треснуть Сатору чем-нибудь тяжелым; впрочем, одно не исключает другое. Зато Цумики, хоть все еще жутко смущается – разговаривает теперь охотнее и глаза у нее сияют ярче. Сатору думает, что для начала и это подойдет. Для того, чтобы пробраться сквозь скорлупу Мегуми, явно обещания мультиков и вкусняшек будет недостаточно – этот орешек слишком крепкий, прям стальной. Но, может, если удастся завоевать расположение Цумики, то она ему подскажет, как эту сталь раскусить. Мысленно Сатору злорадно хихикает – он само коварство! А потом они забредают на безлюдный заснеженный пустырь, и Сатору решает – идеально! Именно здесь они и устроят снежную битву! Но для начала надо бы вкусняшками затариться – Сатору опять думает о сцене в супермаркете и упаковке сладостей, и его вдруг накрывает незнакомым и мощным желанием завалить этих детей всеми самыми вредными и самыми вкусными вкусностями в мире. Он отказывается думать о том, чем именно это желание спровоцировано. Отказывается. А Мегуми в это время отказывается за вкусняшками с ним идти, и Цумики, хоть и явно вкусняшками соблазненная – не хочет оставлять брата одного. Намеренно громким шепотом она говорит наклонившемуся Сатору: – Он и так похож на колючего ежа. А если его часто одного оставлять – то может и в гремлина превратиться... Сатору громко гогочет на это – стоящий же рядом Мегуми, который, конечно, слышал каждое слово, только закатывает глаза. Ну, решает Сатору. Эти дети и так большую часть времени предоставлены самим себе – и до сих пор при полном комплекте рук-ног-глаз. Сатору в принципе не уверен, что даже среди знакомых ему взрослых найдется кто-то более ответственный, чем совсем еще мелкий Мегуми – да и Цумики, пусть легче характером и больше на ребенка похожа, но впечатление совсем легкомысленной не производит. Может же Сатору оставить их одних ненадолго, правда? Ну за такое короткое время точно ничего не случится! Сатору сам еще – двадцатилетний ребенок. И сам от себя взвешенных адекватных решений не ждет. Вот так Сатору отправляется за вкусняшками один. И первые минуты он прилежно продолжает следить за Мегуми и Цумики с помощью своей техники – но потом добирается до вкусняшек и отвлекается. Пока он выбирает, чего хочет сам, что может понравиться Цумики, и что, хотя бы теоретически, может съесть Мегуми – а то этот начинающий гремлин к сладкому относится, как вампиры к серебру, – проходит куда больше времени, чем Сатору рассчитывал. И в результате он, нагруженный пакетами, что-то себе под нос мурлычущий и читающий только что пришедшее на телефон сообщение – возвращается куда позже, чем должен был. И тут же замирает, стоит ему лишь ступить на поляну и поднять голову от экрана. Что-то не так. В первую очередь взгляд цепляется за Цумики, как за темное пятно на фоне белого пустыря. Она лежит в снегу, глаза огромные, испуганные и ошарашенные, и Сатору, ощущая, как паника начинает биться в ребра – тут же пытается отыскать Мегуми. И почти сразу его находит с помощью техники. Под землей. Требуется какая-то доля секунды, чтобы Сатору отыскал взглядом темнеющую в снегу точку пропасти и до него дошло – не под землей. Подо льдом. Потому что они забрели не просто на заснеженный пустырь – они забрели на небольшое, покрывшееся коркой льда и припорошенное снегом озеро, которое Сатору не заметил, потому что был слишком отвлечен попытками заставить Мегуми не хмуриться, попытками вырвать из Цумики полноценную улыбку. Был слишком занят планами их будущей снежной битвы и мыслями о всяких вкусностях. Еблан. Какой же, блядь, еблан. Что-то внутри обрывается – пакеты параллельно этому срываются с пальцев вместе с телефоном и оказываются в снегу, а сам Сатору срывается с места. Он несется к темнеющей точке пропасти – дыре в растрескавшемся льду – и прыгает в нее. Благодаря технике и тому, что он не упускал Мегуми из виду ни на мгновение с тех пор, как нашел, ему удается быстро перехватить его за туловище в воде. Когда Сатору жадно глотает воздух, из воды выныривая – он замечает, как Цумики, только заметившая их макушки, уже несется к ним. – Не подходи! – рявкает Сатору. И Цумики испуганно замирает. Времени на то, чтобы попробовать смягчить тон или выражения, у Сатору нет – но если сейчас и Цумики провалится под лед... Сатору не нужно, чтобы ситуация стала еще, блядь, хуже – она и так уже перевалила далеко за грань и превратилась в ебаную катастрофу. Используя технику, Сатору вылетает из воды с Мегуми на руках и находит ближайшее место, где нет трещин – потому что, блядь, если они снова к хуям провалятся, он уже Мегуми ничем не поможет. Переместившись туда в считанные секунды, он валится на колени, беспомощно глядя на Мегуми. Крошечного. Бледного до синюшности. И. Кажется. Не дышащего. блядь блядь блядь Сатору – всемогущий. Шестиглазый. Он – сильнейший шаман своего времени. Но сейчас он держит на своих руках хрупкого умирающего ребенка – и никакая ебаная техника не может подсказать ему, что, нахрен, делать. Но потом в его голове вспыхивает воспоминание, проносится быстрыми картинками перед глазами – и Сатору тут же принимается за дело, еще не до конца головой собственные действия осознав. Так, как привык в критических ситуациях поступать – полагаясь на инстинкты. А сейчас – лишь цепляясь за призрачный шанс. За возможность сделать хоть что-то, а не просто беспомощно смотреть. Когда-то, кажется, вечность назад – хотя прошло всего-то несколько лет – Сугуру научил его этому. Тогда Сатору недоверчиво хмыкал, не понимая, зачем ему вообще такое дерьмо нужно – но Сугуру настаивал. Говорил – ситуации могут быть разные и никогда не знаешь, какие знания пригодятся. Хотя учеником Сатору был херовым и запомнить хоть что-то даже не пытался – долбоебом он всегда был талантливым, и кое-что в памяти против воли отложилось. Прижав ладони к грудной клетке Мегуми, одну на другую – он начинает давить, на каждые пару десятков нажатий вдыхая воздух ему в рот. Даже теперь Сатору мало верит, что такое может сработать – но это его единственный вариант. Можно было бы попробовать переместиться в школу, в больничный отсек – но Сатору никогда не пытался развить в себе нормально эту способность, у него просто не было надобности. Пытаться же сейчас – это рисковать Мегуми, это тратить время, да и если получится, не факт, что Секо окажется на месте, и тогда еще и придется ее искать. Блядь. Блядь. Эта херня, которой когда-то научил чертов Сугуру – все, что у него сейчас есть. Ощущая, как ужас, которого никогда раньше не испытывал, сжимает ему глотку, Сатору продолжает давить на хрупкую грудную клетку Мегуми и судорожно вдыхать воздух в его легкие. – Только посмей, паршивец... Только, блядь, посмей... – лихорадочно, сбито шепчет Сатору между нажатиями, но нихрена не работает. Нихрена не работает. Нихрена. Не. Работает... …а потом Мегуми вдруг делает судорожный, рваный вдох и начинает кашлять водой. Облегчение оказывается такой мощи, что до этого твердые руки начинают немного дрожать, когда Сатору переворачивает ребенка на бок, давая ему откашлять воду. Блядь. Блядь. Блядь. Когда поток воды из легких наконец оказывается на снегу, пытающийся отдышаться Мегуми шепчет едва слышно – голосом тихим, сорванным, непривычно слабым: – Я в порядке. И это слишком. Слишком, сука. Сатору сгребает в охапку этого глупого дурацкого ребенка, который очевидно ни в каком не блядском порядке – и прижимает его к себе. Мегуми все еще мертвенно бледный, у него синие губы и ледяная кожа, дыхание вырывается из горла с хрипом и если Сатору просто дрожит – ребенка бьет дрожь настолько мощная, что он почти дергается в руках Сатору. Обняв Мегуми крепче, Сатору его в себя укутывает, пытаясь согреть – но понимает, что в этом мало пользы; он и сам только что из ледяной воды. Краем глаза заметив испуганную, сидящую рядом Цумики – не удается вспомнить, когда именно она оказалась так близко – Сатору хрипит сбивчиво: – Цумики. Где-то там. Среди пакетов. Телефон. Вызови скорую. Это чистое везение, – сомнительное, блядь, везение, учитывая все события, – что телефон был у Сатору в руках, когда все случилось, и он швырнул его куда-то в снег вместе с остальными пакетам, а не похерил, прыгнув в воду. Еще секунду Цумики смотрит огромными глазищами на Мегуми – и Сатору даже успевает подумать, что она либо попросту его не услышала, либо не способна сейчас обрабатывать информацию. Винить ее Сатору не может – его самого колотит и ужас до сих пор сжимает внутренности, а она всего лишь, блядь, ребенок. Вот только сил на то, чтобы заставить себя отпустить Мегуми и самому добраться до телефона, у Сатору нет. Но в следующую секунду оказывается, что Сатору ошибался – вечно он этих детей недооценивает. Потому что Цумики уже срывается с места и несется к пакетам – к счастью, траектория ее пролегает по земле, а не по озеру. Найдя телефон, она тут же несется обратно к Сатору, на ходу набирая нужный номер. Пока рухнувшая в снег рядом Цумики начинает дрожащим голосом, но удивительно осознанно рассказывать, что случилось – Сатору заставляет себя оторвать одну руку от Мегуми и показывает, чтобы она передала телефон ему. Сегодня он и так уже проебался по всем возможным параметрам. Может он хотя бы, блядь, не перекладывать ответственность за звонок в скорую за плечи девочки, на глазах которой только что чуть не умер ее брат? И все еще может умереть, – шепчет голос в глубине сознания Сатору, но сам Сатору только поджимает губы и игнорирует его. Нахуй. Мегуми лишь выглядит хрупким и мелким – на деле же это самый упрямый и сильный ребенок, которого Сатору когда-либо знал, он даст фору большинству взрослых. И если Мегуми жив сейчас. То точно так просто не сдастся. А потом они оказываются в больнице. И выясняется, что Сатору в относительном порядке – он пробыл в ледяной воде совсем недолго и до последнего отказывался в принципе обследоваться, пока не узнает, что с Мегуми. И хотя и врачи, и Сатору настаивают на том, чтобы проверить и Цумики, на всякий случай – та также до последнего упирается, желая сначала узнать, что с ее братом; и выясняется, что она тоже в порядке, у нее только большой синяк на спине, у которого не должно быть никаких последствий. А вот как раз Мегуми – ни черта не в порядке. У него сильное переохлаждение, но врачи говорят – он сильный ребенок. Он выкарабкается. Нужно только проследить за ним несколько часов, на всякий случай – а потом его можно будет забрать домой и если следовать всем предписаниям, то в конечном счете все будет хорошо. Но не успевает Сатору выдохнуть с хоть каким-то облегчением, как врач добавляет – у Мегуми так же повреждены два ребра. Следствие сердечно-легочной реанимации – так вот, как это дерьмо называется – которую проводил Сатору. Эмоции свои отследить Сатору не успевает, маски на нем сейчас нет – кажется, он сбросил ее там, на озере, когда понял, что все пошло по пизде, хотя вспомнить этот момент совершенно не может. И где-то там, в снегу, вместе с пакетами, она должна валяться. Но это сейчас нихуя неважно. Просто врач, видимо, замечает мелькнувший на лице Сатору ужас – потому что тут же смягчается и говорит успокаивающе; Сатору едва слышит его сквозь шум в ушах. – Такое бывает, вы все сделали правильно. Кости срастутся быстро и проблем не должно быть. В такие моменты обычно не остается роскоши на бережность и осторожность. Лучше уж сломать несколько ребер – но спасти человеку жизнь. Вы молодец. После чего врач уходит, а Сатору сглатывает горечь в горле – против все возвращающей вины услышанные слова никак не помогли. Никто из них – ни Сатору, ни Цумики – не хочет покидать больницу до тех пор, пока с ними не отпустят Мегуми. С отвращением глядя на больничную одежду, которой он сменил свою, насквозь промокшую – фи, – Сатору смиряется. Это не такая уж большая цена за то, чтобы остаться. А потом они с Цумики сидят у палаты, оба молчаливые и мрачные, и Сатору знает – он должен что-то сказать. Должен как-то подбодрить ребенка рядом с собой, но он ощущает себя таким разбитым, каким не ощущал, кажется, никогда в жизни; и сил на фальшивые улыбки, на лживые слова ободрения он попросту в себе не находит. В конце концов, Цумики заговаривает первой. – Это я во всем виновата, – тихим, убитым голосом говорит она, и когда Сатору поворачивает голову – то видит, что смотрит Цумики на собственные ладони, а ужас и страх в ее глазах сменился чувством вины и болью. – Мегуми первым заметил, что я забрела на лед и тут же приказал уйти оттуда, но я только рассмеялась, назвала его трусишкой... Не всерьез, конечно. И я правда собиралась уйти. Честно! Но не успела. Если бы я была быстрее, если бы... Но лед начал трескаться – и я вдруг оцепенела. Он сначала подошел так близко, как мог, где трещин не было, и уговаривал меня медленно идти к нему навстречу. Говорил, что поймает. И я верила, конечно, это же Мегуми, но... Но было так страшно. И я не могла заставить себя двинуться. Тогда он сам медленно пошел ко мне – но лед не выдержал нас обоих. Треск был такой громкий, что он у меня в ушах до сих пор стоит. Мегуми бросился вперед – и оттолкнул меня с такой силой, что я отлетела в снег на несколько ярдов. А когда я подняла глаза – Мегуми уже не было. Он провалился под воду. Сатору не прерывает ее. Дает высказаться, выплеснуть все, лишь внимательно слушая. Ближе к концу голос Цумики становится едва слышным и совсем больным. В нем, как и в ее глазах, вновь проскальзывает ужас – будто она опять оказывается там, на льду. Но, тем не менее, эти глаза все еще остаются сухими. В этот момент отчетливо вспоминается, что, какими бы разными они ни казались, Мегуми и Цумики – брат и сестра. Потому что Мегуми тоже не плакал бы. И тоже себя бы винил. Краем сознания Сатору цепляется за мысль – ах, так вот откуда тот синяк на спине Цумики. До этого он был так сосредоточен на мыслях о Мегуми, что не придал ему особого значения. Оттолкнуть и спасти сестру – но уйти под воду самому? Сатору не может сказать, что хорошо знает Мегуми – черт возьми, – но этот поступок настолько пропитан самим Мегуми, что становится больно дышать. Подавшись вперед, Сатору прижимает к себе крохотную, съежившуюся Цумики и утыкается носом ей висок. – Ты не в чем не виновата, – искренне говорит он ей, и не добавляет: Виноват только я. Цумики все еще не плачет – но прижимается ближе будто в поисках тепла и зарывается носом Сатору в больничную рубашку, с присвистом дыша. А несколько часов спустя Мегуми наконец отпускают, и они все вместе отправляются в квартиру Фушигуро. И там Сатору тут же разводит бурную деятельность, отыскивая – не без помощи Цумики – все одеяла, которые только есть в доме, стаскивая их в комнату Мегуми и принимаясь закутывать его в тысячу слоев, превращая в пуховый шар, из которого выглядывает только черная взъерошенная макушка и устало-угрюмые глаза. И вот такой Мегуми, которому теперь хватает сил на недовольство и хмурость – привычный и знакомый. Он все еще нездорово бледный и сонно моргает – но больше не выглядит так, будто умереть может в любую секунду. От этой картины Сатору наконец – наконец – по-настоящему ощущает, что все, может, и не в порядке. Но будет. Потому что этот дурацкий ребенок здесь. Жив. И Сатору теперь не оставит его в покое, пока он не выздоровеет – да и позже тоже едва ли оставит. Под ощущением тотального облегчения Сатору почти рушится на землю – но нельзя. Нельзя. Так что вместо этого он заворачивает Мегуми в тысяча первое одеяло, и пока Мегуми в ответ что-то ворчит – Сатору вдруг улавливает где-то в стороне сдавленный всхлип. Они с Мегуми тут же синхронно поворачиваются к Цумики. А у той по щекам наконец – наконец – бегут слезы. И вдруг она подскакивает к Мегуми. И бьет его крохотным кулаком по плечу – что он, скорее всего, даже не ощущает из-за тысяча одного одеяла. – Ты дурак! – шмыгает носом Цумики, явно пытается зло – но получается разбито и сломлено. – Ты мог умереть... Несколько секунд Мегуми внимательно на нее смотрит. Сонливость и усталость вдруг совсем уходят из его радужек, когда он говорит предельно твердым и серьезным голосом, глядя прямиком Цумики в глаза. – Лучше я, чем ты. На этой фразе Сатору не выдерживает и вздрагивает – к счастью, на него никто не смотрит и этого не замечает. Не должны дети говорить такие вещи. Не должны говорить их с таким взрослым и абсолютно уверенным, твердым выражением лица – с полным осознанием того, что именно говорят. Не должны, блядь. Но, тем не менее – вот он. Такой ребенок перед Сатору. В котором ответственности на тысячу бестолковых Годжо Сатору хватило бы. Да блядь же. А Цумики, всхлипнувшая особенно громко, уже бросается к Мегуми – и обвивает руками его за шею, едва проглядывающую из одеяльного кокона. Утыкается носом ему в висок и опять шепчет: – Дурак. Мегуми тяжело вздыхает – но вырваться не пытается. Не то чтобы одеяльный кокон ему позволил бы, даже если бы он захотел – мысленно фыркает Сатору. И вдруг ощущает себя лишним. Будто наблюдает за чем-то очень личным. Эта сцена – она только для семьи, которой Сатору не принадлежит; мысль оказывается неожиданно горькой – но Сатору предпочитает не задумываться, почему. Он уже почти встает и уходит... Как вдруг Цумики, все еще не отпуская брата, поворачивает к нему голову. Говорит все еще полным слез – но серьезным голосом: – Спасибо, что спасли его. Мегуми тоже к нему оборачивается. Он ничего не говорит – но в глазах его, обычно непроницаемых и твердых, застывает что-то странное. Это не та абсолютная благодарность, которую можно увидеть во взгляде Цумики – но это что-то едва уловимо светлее и мягче, чем обычно бывает тяжелый взгляд Мегуми. Требуется пару секунд, чтобы понять, что именно Сатору видит – но когда он понимает… Удивление. В глазах Мегуми застыло опасливое и недоверчивое удивление. Будто он совсем не ждал, что Сатору прыгнет за ним в воду – будто совсем не ждал, что кто-то в принципе ради него на такое пойдет. Будто разучился другим – взрослым – доверять. Будто разучился на других – взрослых – полагаться. Сатору вспоминает о Тоджи, вспоминает, каким безответственным ебланом является сам – не то чтобы Мегуми за такое недоверие можно винить. И вдруг пазл складывается. И вдруг до Сатору доходит. И вдруг он понимает, почему там, в супермаркете, Мегуми отложил обратно на полку упаковку сладостей, выбранную Цумики. Может, Сатору и не скупился на деньги для этих детей – но это не значит, что Мегуми думал, будто так будет всегда. Что он не планировал перестраховаться. В своей жизни Сатору никогда не нужно было заботиться о том, чтобы деньги экономить – но именно это Мегуми и делал, отдавая предпочтение чему-то действительно нужному, вроде овощей. Вот только – о своей сестре он явно заботится больше, чем о деньгах. Вот только – ради своей сестры он провалится в ледяную воду, чтобы ее спасти. Вот только – ради своей сестры он потратит лишнюю йену и купит ей сладости, даже если совсем немного. Странное и неприятное, незнакомое ощущение стягивания в грудной клетке, которое Сатору ощутил еще там, в супермаркете – возвращается и наливается такой силой, что вдруг становится трудно дышать. Сатору с силой сглатывает. Думает – не за что его благодарить. Думает – если бы не он, всего этого в принципе не случилось бы. Думает... Но не озвучивает. Сейчас едва ли время для самобичевания и перетаскивания одеяла – ха – на себя. Так что на деле Сатору только криво ухмыляется, кажется, впервые с событий на озере, и это стоит ему куда больших усилий, чем обычно. А потом Сатору подается вперед – и сгребает в охапку уже обоих детей, прижимая их к себе и зарываясь носом в черноволосую взъерошенную макушку – здесь. Живой. Не в порядке – но будет. Цумики тихо солено хихикает, Мегуми приглушенно ворчит. А Сатору, со всем возможным максимализмом безответственного бестолкового еблана, клянется себе, что никогда больше не допустит, чтобы сегодняшнее повторилось. Никогда, черт возьми.