Память о важном

Этот день оказывается немного на грани с сумасшествием… Ложь. На самом деле – далеко за любой чертовой гранью. Поэтому Сатору пытается отвлечься. Поэтому Сатору заваливается в квартиру Фушигуро и надоедает Мегуми несколько часов. Поэтому ноет ему над ухом и демонстративно жалуется на самую разнообразную бессмысленную ерунду. Поэтому убалтывает Мегуми, этого абсолютно непрошибаемого ребенка, сходить с ним в кондитерскую – на успех не особенно рассчитывая. Но на деле тот – о, чудо из чудес! – лишь немного ворчит, делая это совершенно беззлобно и всерьез не споря. А после покорно за Сатору следует. Вообще весь этот день Мегуми ведет себя странно. Молчаливо терпит виснущего у себя на шее Сатору, почти без ответного едкого сарказма слушает идиотские шуточки Сатору, разрешает Сатору нытье и скулеж, делает почти все, о чем только Сатору попросит... И, да, Сатору осознает, что это все пиздецки, пиздецки странно, и где-то внутри зажигается тревожный огонек – что-то здесь не так. Который Сатору игнорирует. Очень старательно игнорирует. Но как бы хорош он в игнорировании ни был – а он стал бы золотым медалистом, будь это одним из олимпийских соревнований, – Сатору все же начинает полуосознанно Мегуми испытывать. Проверять, до какой точки Мегуми позволит ему дойти. Где та черта, за которой терпение его покроется трещинами и разлетится щепками; за которой – стоп. Снято. Просим вас покинуть площадку, Годжо Сатору. И отправиться прямиком в пизду. И Сатору становится громче. И шутки Сатору становятся совсем отбитыми. И Сатору едва не оплетает Мегуми всеми конечностями. А Мегуми ему позволяет. В конце концов, игнорировать становится попросту невозможно. Потому что, да, Сатору прекрасно понимает, в чем дело. Прекрасно помнит, что тогда, год назад, после всего, что случилось – он тоже завалился в квартиру Фушигуро, и именно Мегуми пришлось терпеть его абсолютно разбитое, разъебанное в хлам нутро. И именно Мегуми стал тем, кто был вынужден с этой сломленной жалкой версией Сатору разбираться. И, конечно же, Мегуми тоже помнит. Помнит не только саму ночь – помнит и дату, когда все случилось. В любое другое время Сатору, возможно, был бы тронут. В любое другое время Сатору, возможно, сконцентрировался бы на том, что этому ребенку, очевидно, все же не плевать на него, раз он, черт возьми, помнит; что этот ребенок заботится о нем, как умеет – именно сегодня позволяя Сатору идиотничать и уходить в отрыв. В любое другое время Сатору бы чуть-чуть разбило этим осознанием – но хорошим образом разбило. С призраком пусть болезненного, и все же тепла. Но сегодня... Сегодня эти мысли проходятся разве что по касательной – но концентрируется мозг Сатору на другом. На том, какой же он, должно быть, никчемный и жалкий в глазах Мегуми, если этот невозмутимый ребенок позволяет ему прятаться за маской идиота. На том, что ничего, кроме такой постыдной жалости он и не заслуживает. На том, что Мегуми, вероятно, презирает его слабую сломленную тушу – и это, в общем-то, как раз то, чего Сатору заслуживает. Не чернота ненависти даже. Только гниль презрения. И вместо болезненного тепла – эти мысли будят в нем раздражение, за которым прячутся стыд и вина. И Сатору натягивает на лицо улыбку по-стекляннее и по-фальшивее. И Сатору спрашивает обманчиво беззаботным, сладким голосом: – Мегуми-тян сегодня такой терпеливый. С чего бы это? А Мегуми смотрит на него несколько секунд внимательно и цепко, и Сатору замечает – ну замечает же, блядь – как на донышке его глаз что-то размывается и поднимается, будто ил со дна потревоженного чистого озера. И в ответ – что-то внутри самого Сатору мягко и тихо подсказывает ему: Это беспокойство и забота. Но Сатору перекрывает тихий голос, говоря себе зло и громко: Это жалость и презрение. – Иногда я устаю от попыток вбить в вашу голову немного здравого смысла и хочу немного отдохнуть, – в конце концов, лишь пожимает плечами Мегуми, зеркаля притворную беззаботность Сатору – но в своей, невозмутимо-прохладной манере. Стеклянная улыбка Сатору становится шире. Где-то внутри него поднимается очень глупое, иррациональное желание ударить в ответ на эту ложь словами – хотя Мегуми совершенно такого не заслужил; хотя происходящее с ним даже близко не чертова вина Мегуми. Но Сатору хочется. Хочется сделать больно хоть кому-то – потому что самому Сатору очень-очень больно. Хочется доказать, что этот день ничего для него не значит – и нечего с ним вот так носиться. Хочется доказать, что он не такой жалкий, каким может казаться – даже если это сделает его еще более жалким. В Сатору просыпается полузабытое желание закатить подростковую, сопливую, инфантильную истерику... И где-то здесь Сатору понимает – ему нужно уходить. Нужно уходить, пока он не сказал что-нибудь, о чем потом будет жалеть. Чего Мегуми, по которому словами необоснованно въебет – ему потом не простит. Чего Сатору и сам себе не простит. Поэтому он отмахивается первой пришедшей в ум фразой. Говорит что-то о срочных делах, игнорируя недоверие в глазах Мегуми; прикрывается глупой шуткой о морщинке между бровей, которая превратится в пропасть, если Мегуми будет так много хмуриться. И Сатору уходит. Уходит... За исключением того, что идти-то ему и некуда. Он не может пойти в школу – это как добровольно подписаться на пытку, а даже Сатору не настолько мазохист. Там же Сугуру – в каждом кабинете, за каждым углом. Улыбается. Смеется. Хмурится. Отчитывает. Злится. Живет. Живет. Живет, чтоб его. Живет все еще, закованный призраком прошлого в эти стены – вот только проблема в том, что на самом деле нет, он больше не живет. Не существует даже. Его нет, сколько ни ищи – в каждом кабинете, за каждым углом. Сколько ни пытайся ухватиться за его ускользающий призрак. Идти к Сёко – испытание и того хуже. Даже в остальные триста шестьдесят четыре дня, глядя на нее – Сатору видит рядом с ней тень Сугуру. Всегда. Сегодня это может его добить. Мысли же о любых других людях вызывают лишь едкую тошноту. Мысли о том, чтоб опять отыгрывать. Чтобы фальшиво улыбаться им, живым и дышащим – тогда как тому единственному, кого живым и дышащим видеть хочется, такое чудо не предоставлено. Они все же – чужие. Ненужные. Сатору сам выстроил между собой и ними – между собой и всем остальным миром огромную стену, сравнимую разве что с китайской, и позаботился о том, чтобы никто за нее не мог пробраться. За исключением того, что один человек забраться все-таки смог – явно сам того не желая. И этот же человек – единственный по итогу, с которым рядом Сатору сейчас хотел бы быть. Но он не вернется. Нет. Он не может. Не к жалости, не к снисхождению. Он должен быть здесь взрослым, он должен здесь заботиться – и как так выходит, что быть взрослым и заботиться приходится Мегуми, которому быть бы сейчас глупым, совершающим дурацкие поступки подростком, а не вот это вот все? Но по итогу получается, что глупый, совершающий дурацкие поступки подросток – лишь сам Сатору. Так что роль взрослого – за Мегуми. Сатору мог бы рассмеяться, если бы в горле не саднило и не скребло так сильно от одной только мысли о том, насколько это правда. Поэтому Сатору просто идет. Скользит по улочкам города, мимо безликих серых людей. И часть его вспоминает, как год назад он вот так же в улицах города потеряться пытался – пока в конце концов что-то внутри не привело его к Мегуми. Сатору хмурится. И пытается хотя бы немного следить за тем, чтобы оставаться подальше от квартала, где находится квартира Фушигуро. А следом за ним, шаг в шаг – скользит Сугуру. Насмешливо вскидывает брови, стоит Сатору о Мегуми подумать. Фыркает иронично, но совершенно беззлобно – когда-то он так умел. Голос его – точная копия того, каким Сатору его помнит; впрочем, он ведь такой именно потому, что Сатору помнит. – Всегда знал, что из тебя вышел бы хреновый отец. И Сугуру тыкает пальцем в вывески магазинов и лавочек со сладким; и Сугуру предполагает, в какой из них Сатору могло бы понравиться; и Сугуру ухмыляется – с тенью чего-то мрачного посреди ослепляюще яркого света, так, как только он и мог. И Сугуру вспоминает Сёко. – Наверное, сегодня она всю ночь проведет с пачкой сигарет, – и в голос его пробивается тоска. И это – тот Сугуру, которого знал когда-то Сатору. Который был его другом. Его опорой. Его всем. Который оставался где-то там, в глубине Сугуру всегда – даже когда сам Сугуру предал все, во что верил; во что заставил поверить Сатору. Сатору ведь видел. Видел там, в переулке. Видел, когда нанес последний удар. Видел за всей озлобленностью, за всем сумасшествием тень настоящего Сугуру, которого тот сам в себе похоронил – но который все равно остался жить; потому что всегда же был упрямой мразью. Сатору не отвечает ему. Сугуру продолжает за ним следовать. Сугуру не уходит, сколько бы Сатору от него не бежал – может быть, не так уж сильно он бежать и хочет; не так уж сильно бежать и пытается. В конце концов, Сатору оказывается у цветочной лавки. В глазах пестрит от разнообразия цвета – проморгаться хочется. Сугуру мурлычет ему на ухо: – Знаешь, а я ведь жду тебя. Весь год жду тебя там, где ты сказал им оставить мое тело. Сатору бездумно хватает один из букетов – Сугуру всегда нравился синий. И он идет. Идет. Идет. И идет. И он не смог. За весь этот год так и не смог заставить себя сходить на могилу к Сугуру. И Сатору ведь сам потребовал, чтобы тело сохранили – одна мысль о том, что не останется даже тела, никакого физического доказательства того, что Сугуру существовал... Это было слишком. Это было много больше, чем Сатору способен вынести. И Сатору помнит глаза Сёко, когда он попросил. Помнит глаза Сёко, когда принес ей его тело. Эти глаза оставались сухими. Ее руки не дрожали. В ответ на просьбу Сатору – лишь короткий и твердый кивок. Она всегда была сильной. Сильнейшей из них троих – даже если глупые люди таковым называют Сатору. Даже если шаманы снова и снова клеймят его сильнейшим в мире. Да что они вообще знают о силе? И Сатору не знает, что это сделает с ним – что с ним сделает вид его могилы. Он видел смерть Сугуру – он сам приложил руку к этой смерти, стал последним гвоздем в его гробу. Но, пока тело Сугуру лежало там, на столе Сёко... Пока оставалось это, физическое доказательство – вот же он, здесь, все еще существует, а если очень-очень долго смотреть, может даже показаться, что грудная клетка вздымается на вдохе. Опадает на выдохе. Пока Сугуру все еще... И Сатору понимает – он знает, почему так и не побывал на могиле. Потому что точку для него не поставил ни тот переулок. Ни собственный последний удар. Ни тело Сугуру на операционном столе Сёко. Сатору не разрешил им ничего сделать с телом Сугуру. Потому что он не мог Сугуру отпустить. Все еще, блядь, не может. Но – могила? Здесь даже Сатору, с его олимпийской медалью по игнорированию, не сможет отрицать. И ноги вдруг подкашиваются. И Сатору заваливается назад, практически падает на асфальт. И он запрокидывает голову – и жадно хватает губами воздух, которого вдруг перестает хватать. Но вместо воздуха в рот набивается вода. И только тогда Сатору понимает, что идет дождь. И что лишь сомнительным чудом он не приземлился задницей в лужу. И что он весь уже, до последней своей нитки, до последней клетки своего тела – промок. И Сатору мог бы включить бесконечность, мог бы уберечь себя от дождя. Но не делает этого. И сам не знает, почему – то ли сил не хватает, то ли желания. И он только запрокидывает голову сильнее, дождевым каплям подставляясь. И он стаскивает с себя маску, но вместо того, чтобы первым порывом отбросить – осторожно кладет ее в карман. И он закрывает глаза. И капли барабанят по коже. По губам. По векам. И это странным образом напоминает. Напоминает, что, может, Сугуру – и только призрак рядом с Сатору, только призрак в его голове, но сам-то Сатору жив. Потому что, вот же оно, стук капель дождя по коже – это могут чувствовать лишь живые. – Да, лишь живые, – грустно улыбается ему из пустоты Сугуру. Сатору – живой. И никогда ничего в своей жизни он не проклинал так сильно, как этот факт. Что-то в диафрагме стягивается. С силой. Страшно. Давит так, что Сатору почти слышит, как рвутся сухожилья. Как трещат кости. Он не выдерживает – в грудную клетку рукой вжимается, пытаясь сглотнуть желание отправиться за Сугуру, туда, под землю – и глаза его открываются, и взгляд его к той же земле прикипает; Сатору бы только догнать Сугуру, лишь бы догнать… …но потом, вдруг, стук капель дождя по коже прекращается, хотя все еще можно услышать, как они разбиваются об асфальт рядом, и Сатору думает – ох. Это Сугуру услышал его? Забрал его? – Еще чего, – хмыкает Сугуру. И тут же добавляет – мягче, светлее: – Вверх, придурок. Тебе нужно смотреть вверх. И Сатору заставляет себя вновь запрокинуть голову. И Сатору послушно смотрит. Прямиком над ним – что-то черное, чернее хмурящегося тучами неба. Какая-то, все еще работающая, все еще связанная с реальностью часть сознания подсказывает ему – это зонт. Всего лишь зонт. Но затем взгляд Сатору наконец фокусируется; наконец видит того, кто под зонтом, кто здесь – роднее, ближе. На том, кто этот зонт держит. Сатору кажется – он всем своим нутром ударяется о пронзительную яркость знакомых глаз, об их взрослость, и их уверенное спокойствие. И об их беспокойство. То самое, которое илом залегло в глубине этих глазах – а теперь поднимается, все мутнее, все отчетливее, разбивая кристальную чистоту. – Следишь за мной, Мегуми-тян? – пытается спросить Сатору насмешливо, натягивая на губы улыбку – и тотально в этом проваливаясь. Но, может, хотя бы обращение взбесит Мегуми достаточно, чтобы уйти – он ведь не выносит, когда его так называют... Конечно же, это не срабатывает. Потому что Мегуми только чуть вскидывает бровь в этой своей «серьезно, что ли?» манере и говорит спокойно: – Вы опять торчите у моего дома. Сатору моргает. Осматривается вокруг себя. И понимает, что Мегуми прав – не то чтобы он сомневался в словах Мегуми, конечно. Но Сатору ведь так старательно сюда не шел, так избегал маршрутов, сюда ведущих. А в результате все равно оказаться... Здесь. Было бы смешно, если бы не было так жалко. – Я мог бы укрыться от дождя, если бы захотел, – зачем-то уточняет Сатору, и Мегуми только все так же спокойно отвечает: – Знаю, – но все равно ни сдвигается с места, продолжая зонт над Сатору держать. Несколько секунд они смотрят друг на друга – Сатору сильнее запрокидывает голову и чуть щурится, когда дождевые капли с волос сбегают ему на глаза. И это непривычно – смотреть на Мегуми снизу вверх, но именно с такого ракурса Сатору вдруг отчетливо осознает, насколько же Мегуми вырос. Осознает, что от того щуплого худощавого мальчишки, которого он когда-то впервые встретил, уже почти ничего не осталось – если не считать хмурость, конечно. Но и она только возросла. Как возросла и его внутренняя сила, как налился сталью его внутренний стержень, и однажды этот мальчишка будет ужасать и восхищать своей мощью, если только отпустит себя, если только себе это позволит – Сатору знает. Давно уже знает. И гордится тем, что видит, даже если права на гордость у него нет – потому что Мегуми выковывает себя сам. В то время как он, Сатору... – Не сэнсэй у тебя сейчас, а какая-то жалкая промокшая псина, а? – фыркает Сатору, криво ухмыляясь, а Мегуми вместо того, чтобы начать спорить – как сделало бы большинство просто из вежливости – только пожимает плечами. – Это неплохая передышка от сэнсэя-идиота, – невозмутимо произносит он, и Сатору опять фыркает – только теперь выходит как-то легче, даже почти весело. И Сатору знает – он должен сказать, что в порядке. Должен сказать, что Мегуми может идти. Но, по какой-то причине, он не может. И Сугуру все еще здесь – но помалкивает, пока рядом Мегуми. А Мегуми уже, прежде чем Сатору успел бы все-таки включить хоть немного ответственности и здравого смысла – вдруг скидывает свою курточку. И бросает ее на асфальт. И садится рядом с Сатору, продолжая удерживать над ним зонт. – Не хочу потом выслушивать нытье, когда вы заболеете, – объясняет Мегуми прежде, чем Сатору задает вопрос, и Сатору... Внутри Сатору что-то щемит той болезненной нежностью, от которой страшно даже ему, шестиглазому, сильнейшему – и которой противостоять невозможно. И он вдруг не может вспомнить, почему злился сегодня днем. Почему чувствовал такое раздражение. Это ведь Мегуми. Если бы он действительно презирал Сатору – так бы и сказал. Если бы считал его жалким – попросил бы убраться. Но вместо всего этого – Мегуми здесь. Под дождем рядом с Сатору, держа над ним зонтик. Заботясь о нем так, как о нем не заботились долгие годы. И, да, это все еще неправильно, потому что именно Сатору все еще здесь взрослый – но он не может заставить себя уйти. И им, наверное, надо бы подняться – сам-то Сатору заболеет вряд ли, а вот Мегуми с его легкой руки вполне может. Но Сатору нужно еще немного времени, всего минута-другая. Совсем чуть-чуть. Потому что здесь. С Мегуми под зонтом. Защищенный от дождя не собственной техникой – защищенный от дождя Мегуми. Сатору вдруг, впервые за этот день – или, может быть, впервые за долгие годы – ощущает такой покой. И он опускает взгляд на букет, который все еще сжимает в руках. И он улавливает, как Мегуми тоже на этот букет взгляд бросает – но ничего не спрашивает, потому что Мегуми никогда не спрашивает, никогда душу развинтить и разобрать на составляющие ржавой отверткой не пытается. Возможно, Мегуми – лучшее, что создавала эта вселенная. Возможно, Мегуми – причина, по которой эта вселенная существует. И Сатору знает, если бы он попросил Мегуми пойти с ним на могилу – тот бы пошел. Но это то, что Сатору должен сделать сам. Просто, кажется, не сегодня. Просто... – ...ты еще не готов, – мягко говорит ему Сугуру, и смотрит с улыбкой, грустной-грустной, но светлой. А потом Сатору перехватывает взгляд Мегуми – и Сугуру исчезает, растворяется в дожде; Сатору не пытается за ним потянуться. Даже если часть его отчаянно этого жаждет. Но, кажется, ему есть, к кому тянуться здесь. Среди живых. И Сатору приваливается плечом к плечу Мегуми – а тот его не отталкивает. И Сатору прислоняется к нему, как к опоре, которой у него не было годами – а Мегуми согласно этой опорой становится. Из Сатору – хреновый взрослый; из Мегуми – хреновый ребенок. Возможно, их встреча была благословлена небесами. Сатору мысленно мягко фыркает. И медленно выдыхает. По зонту продолжают мерно отбивать ритм капли дождя, но именно здесь – на холодном мокром асфальте, прижатый к твердому плечу, в худший из худших дней года, – Сатору ощущает это. Тепло и покой.