Память о важном

Это был сложный день. Сложная неделя. Сложная, в общем-то, жизнь. Так-то Мегуми мало волнуют всякие условности, вроде родительских собраний и прочего – проблема в том, что они волнуют весь остальной мир. Но и это тоже ничего. За прошедшее время он уже наловчился придумывать отговорки, когда к ним с Цумики в очередной раз никто не приходит. Ну а тот факт, что такие отговорки в принципе придумывать приходится, совсем не причиняет Мегуми боли. Конечно же, нет. Вот только… Возможно, иногда, когда он смотрит на других детей, с которыми воркуют родители; смотрит, как эти родители треплют их по голове, как улыбаются им, даже как их отчитывают. То просто не может не подумать о собственной маме. Она осталась в голове только мягкостью рук и лаской улыбки, затемненная, фрагментарная – человеческая память очень хрупкая, Мегуми уже слишком хорошо это знает. Даже осознанные попытки вспомнить не могут образ мамы полностью ему вернуть, что изрядно злит. Но мысли о ней – они не такие страшные и болезненные; они вполне терпимы. Куда хуже тот, другой человек, которого память Мегуми также на поверхность выталкивает, когда он на чужих родителей смотрит. Думать о Тоджи – последнее, чего Мегуми хочет. Потому что, если мама – это мягкость рук и ласка улыбки, то Тоджи – это мудак, который их с Цумики бросил. Который Мегуми продал. Да, он знает. Ему нужны были ответы – даже если они породили лишь еще больше вопросов. Но, вопреки любым здравым доводам – где-то там, глубоко внутри, и о Тоджи тоже осели приятные воспоминания. Где-то там, глубоко внутри, Мегуми помнит его сильные руки, которые подбрасывали в воздух, пока сам Мегуми хихикал. Помнит, как Тоджи непонимающе чесал затылок, если Мегуми задавал слишком сложные вопросы. Помнит, как посреди ночи он кормил Мегуми с Цумики мороженым – ну просто потому, что мог. Мегуми ненавидит то, что о Тоджи он помнит больше, чем о маме. Но еще сильнее Мегуми ненавидит то, что, глядя на чужих родителей – он немного, самую чуточку по этому мудаку, которого даже отцом назвать сложно, скучает. Но Мегуми может это проигнорировать. Может проигнорировать то, как внутри что-то сжимается, когда он наблюдает за другими детьми и их родителями. Может проигнорировать призрачную тяжесть руки Тоджи на своей макушке – потому что никакой руки там нет. Может проигнорировать призрак ласковой улыбки мамы перед глазами – потому что никакой улыбки на самом деле нет. Чего Мегуми проигнорировать не может. Так это неприкрыто грустный взгляд, с которым на чужих родителей смотрит Цумики. На самом деле, Цумики всю прошедшую неделю как заведенная не переставала о родительском собрании говорить. Накануне она – зачем-то! – позвонила Годжо-сэнсэю и рассказала об этом дурацком родительском собрании ему, а тот в ответ, вроде как, пообещал прийти. И Цумики целую неделю оставалась такая воодушевленная, не переставала щебетать о том, как это будет здорово; о том, что Годжо-сэнсэй – лучший, хотя и все еще чуточку ее пугает, и что все будут сражены наповал тем, какой у них крутой опекун, и, и... Чем вымотала Мегуми просто до края. Всю неделю Мегуми терпел. Слушал. Поджимал губы. С тех пор, как они остались одни, Цумики редко такой воодушевленной бывала – и Мегуми просто не мог разрушить это, открыв ей глаза и сказав, что никакой Годжо-сэнсэй никуда не придет. Поэтому он молчал. И молчал. И молчал... Но в последний день, прямо накануне родительского собрания – сорвался. Они с Цумики никогда не ругаются. Довольно разные по характерам, они всегда умели находить общий язык – Цумики знает, когда к Мегуми лучше не лезть с расспросами; Мегуми знает, когда нужно протянуть расстроенной Цумики горячий шоколад и посидеть рядом с ней. Но в этот раз... Что ж, в этот раз они поругались. – Он придет! Вот увидишь и будешь чувствовать себя как дурак! – крикнула напоследок Цумики, и Мегуми все еще не до конца уверен, кого она пыталась убедить сильнее – его или саму себя. А теперь он, видя грустный взгляд Цумики, чувствует себя ужасно виноватым. Не нужно было ничего говорить. Не нужно было. Но, с другой стороны... Может, так она сегодня не будет чувствовать себя слишком разочарованной, когда поймет, как сильно ошибалась? Мегуми не знает, откуда у Цумики такая вера в Годжо-сэнсэя – возможно, дело в самой Цумики, которая осталась куда более светлой и человечной, чем ожесточившийся и обросший стенами Мегуми. Возможно, дело в том, что Цумики в принципе всегда была более светлой и человечной. А Мегуми… Что ж. Кто-то из них должен оставаться рациональным и здравомыслящим – даже если это человечность и свет исключает. И речь ведь о Годжо-сэнсэе. Годжо-сэнсэе с этими его извечными фальшивыми улыбками, с постоянными сладостями, с идиотскими шутками. Иногда вообще сложно помнить, что Годжо-сэнсэй – взрослый, он больше напоминает ребенка, безответственного и легкомысленного. Но, в то же время... Временами Мегуми кажется, что там, за этим внешним ребенком, скрывается что-то большее – но, вероятно, он просто себе надумывает. Да, Годжо-сэнсэй силен – Мегуми видел лишь слабую тень этой силы, но уверен, что на деле его мощь должна быть куда больше. Вот только сила – это еще не все. Если бы силы было достаточно, чтобы стать ответственным взрослым, на которого можно положиться – у Мегуми с Цумики все еще был бы отец. Потому что Тоджи тоже нельзя было назвать слабым. Бросив очередной взгляд на Цумики, Мегуми замечает, как она, до этого явно тайком за ним наблюдавшая, быстро отворачивается и нервно кусает губы. Это очевидно – Цумики тоже чувствует себя виноватой, хотя ей, вообще-то, совсем не за что. Это ведь Мегуми все начал. И он совсем не против подойти первым и вполне справедливо извиниться. Потому что она – его сестра, самый дорогой ему человек. Потому что он действительно виноват. Потому что за прошедшую неделю Мегуми так чертовски устал. Он выжат до истончившейся нитки. И ссора с сестрой – это уже слишком. Мегуми не вывозит. А еще... Ну, еще потому что есть совсем маленькая, крохотная часть Мегуми, которая тоже хотела бы верить. Хотела бы, чтобы Годжо-сэнсэй, этот безответственный ребенок, был здесь. Чтобы им с Цумики не приходилось цепляться лишь друг за друга посреди толпы чужих родителей, оберегающих своих детей. Чтобы им не приходилось придумывать отговорки для учителей, почему их опекун не может быть здесь. Потому что... Сущий ребенок или нет – но Годжо-сэнсэй все же вызывает у Мегуми уважение. Он силен. Он может быть серьезен, когда захочет, когда ситуация того заслуживает – даже если Мегуми по пальцам одной руки может пересчитать случаи, когда видел в нем хоть намек на эту серьезность. Просто... Просто Мегуми не думает, что он сам для Годжо-сэнсэя – повод для такой серьезности. Он даже не может на Годжо-сэнсэя злиться – в конце концов, Мегуми умеет быть благодарным, и он осознает, что нужно сказать спасибо уже просто за то, что у них с Цумики есть крыша над головой, есть, чем платить за эту крышу и чем питаться; есть возможность на неудобные вопросы говорить об опекуне. Это уже много. Это уже больше, чем Мегуми имеет право требовать. Но ради Цумики... Мог ведь Годжо-сэнсэй прийти ради Цумики? Она так этого ждала. Так хотела. Но его нет. И нет. И нет. И Мегуми видит, как тускнеет взгляд Цумики с каждым взглядом на дверь, в которую заходят незнакомые взрослые; как все сильнее опускаются ее плечи, когда эти взрослые находят взглядом своих детей и подходят к ним. Потому что все они оказываются чужими – чужими родителями – и никто не подходит к Цумики с Мегуми. Злость поднимается глубоко внутри, перекрывая собой остатки тоски, надежды и горечи. У них с Цумики есть только они сами. Они могут положиться только друг на друга – Мегуми давно уже выучил этот урок. Урок, стоивший ему – им обоим – слишком многого. Так что он не должен быть разочарован, не должен расстраиваться из-за этого, что дурацкий Годжо-сэнсэй так и не пришел. Мегуми ведь знал, что так будет. Знал... Тогда почему внутри, там, за наигранной злостью, там, где сбивается с ритма и неприятно сжимается сердце – все равно болит? Мегуми глубоко вдыхает. Поджимает губы. Плевать. Плевать. Он может проигнорировать это, может затолкать глубоко в себя. Плевать на себя – не плевать на Цумики. Мегуми должен подойти к ней. Должен извиниться. Только они сами друг у друга есть, и он должен быть ее опорой. Всегда. Это его долг, как брата. Мегуми делает шаг вперед... ...и, совершенно неожиданно, врезается в чьи-то длиннючие ноги. А, подняв глаза. Видит очень знакомую широкую улыбку. Он моргает. Моргает еще раз. Улыбка куда-либо исчезать отказывается. Что-то внутри ломается так ощутимо и так громко, что Мегуми оглушает. Оу. Оу. – Вы здесь, – странным, незнакомым ему самому голосом говорит Мегуми, все еще не до конца веря – и улыбка Годжо-сэнсэя, впервые на его памяти, вдруг начинает стекать с лица. А в следующую секунду он уже быстро присаживается перед Мегуми на корточки, и даже очки не могут скрыть его выражение лица, близкое к панике – но это какая-то глупость, конечно. С чего бы Годжо Сатору – сильнейшему шаману своего времени – и вдруг паниковать? Да еще и перед ним, Мегуми. Но, тем не менее, когда Годжо-сэнсэй начинает заваливать Мегуми вопросами – и в голос его тоже пробивается паника, смешанная с беспокойством и, кажется, даже откровенным испугом. – Хэй, Мегуми. Что-то случилось? Тебя кто-то обидел? Непонимающе нахмурившись, Мегуми опускает голову и чуть ее наклоняет – теперь лицо Годжо-сэнсэя находится чуть ниже уровня его глаз, и это довольно непривычно. – Что? Нет. С чего вы взяли? Паника медленно уходит с лица Годжо-сэнсэя, оно приобретает какое-то совсем незнакомое выражение – все еще ни следа этой извечной его улыбки, которой Мегуми совершенно не верит. Но вместо нее есть что-то другое. Что-то, чего Мегуми не понимает – и что, возможно, всего лишь ему мерещится. Вот только ему точно не мерещится то, как дергается рука Годжо-сэнсэя по направлению к самому Мегуми – но тот останавливает себя на половине движения. Сжимает ладонь в кулак. И вдруг говорит непривычно мягким голосом: – Ты плачешь, Мегуми. Мегуми снова моргает. Что?.. Но затем он подносит ладонь к щеке. И осознает, что на пальцах его остается влага. Мегуми не помнит, когда в последний раз плакал. Наверное, это случалось годы назад. Наверное, это случалось, еще когда у них были родители, когда им было, на кого положиться. А затем Мегуми пришлось научиться самому выживать в этом мире. А затем Мегуми поклялся себе, что станет опорой для сестры и никогда не заставит ее о себе беспокоиться. А затем… А затем у Мегуми уже не было возможности плакать. Не было на это права. Но сейчас на щеках Мегуми вдруг – слезы, и это так внезапно для него самого, что заставляет пораженно застыть. Вот только он ощущает себя настолько выжатым последней неделей – последними месяцами, годами, всей своей жизнью, – что даже не находит сил на смущение или неловкость. Только... Усталость. Все, что Мегуми чувствует – бесконечную усталость. Будто эти слезы вытекли вместе с остатками сил, вместе с упрямством, на котором он еще держался. Глубокий вдох. Медленный выдох. Соберись, Фушигуро. – Не думал, что вы придете, – честно говорит Мегуми, все еще на собственные влажные пальцы гладя и будто со стороны слыша свой ровный и спокойный голос. На секунду-другую воцаряется абсолютная тишина, которую не разбивает даже гомон людей вокруг. А затем до ушей Мегуми вдруг доносится незнакомо серьезный голос Годжо-сэнсэя, заставляющий его медленно поднять взгляд. – Я ведь обещал. Цумики сказала, что для тебя это важно, даже если ты никогда не подашь виду. Мегуми с силой сглатывает. Конечно. Конечно, Цумики так сказала. Потому что Цумики знает его, как никто другой, и как бы сильно Мегуми ни пытался что-то от нее скрыть – как бы ни пытался скрывать некоторые вещи даже от самого себя, – она все равно видит. Знает. Иногда Мегуми забывает, что это работает в обе стороны. Не только он сам заботится о своей сестре. В следующую секунду Годжо-сэнсэй вдруг опять улыбается – но в этот раз его улыбка кажется странной и незнакомой, с оттенком чего-то, что Мегуми не может разобрать; кажется куда более приглушенной, чем обычно – не сияющей типичным для нее фальшивым и раздражающим светом. И, в то же время – эта улыбка также кажется куда более искренней, чем Мегуми когда-либо видел. – Я, конечно, тот еще придурок, и не могу гарантировать, что все свои обещания выполню – но я попытаюсь. Это – самое честное, что Мегуми когда-либо слышал от кого-либо из взрослых. Не пустая клятва, которым он давно уже не верит – но кажущееся вполне искренним «попытаюсь». И внутри него как будто что-то расслабляется. Как будто из натянутой струны наконец уходит напряжение – да, эта струна только одна среди тысяч других, натянутых внутри него. Но это уже что-то. Мегуми хмыкает. И вытирает рукавом щеки, с облегчением понимая, что больше не плачет. – Цумики вас уже заждалась, – говорит он и находит ее взглядом. Пару секунду они смотрят друг на друга. Глаза Цумики – мягкие, понимающие и грустные; Мегуми вдруг осознает, что она наблюдала за ними все это время, давая возможность поговорить. Внутри него растекается нежность к своей сестре. Но потом выражение лица Цумики становится более дерзким, а бровь ее вскидывается в я-же-говорила выражении – и Мегуми опять хмыкает. Громче. Как-то свободнее. И в следующую мгновение Цумики уже сама подбегает к ним с Годжо-сэнсэем. И она все еще жутко смущается и чуть-чуть заикается перед ним – но Мегуми вспомнить не может, когда у Цумики глаза в последний раз так горели, и он думает, что это того стоит. И он думает, что это того стоит, когда после собрания Годжо-сэнсэй покупает им по моти и принимается весьма саркастично проходиться локомотивом по их учителям, заставляя Цумики заливисто хохотать, а Мегуми коротко фыркать. И он думает, что это того стоит – даже если все еще совсем не доверяет Годжо-сэнсэю. Даже если все еще ждет, что тот облажается. Что подведет их. Предаст. Но здесь и сейчас. Пока Цумики смеется, пока улыбка Годжо-сэнсэя кажется куда более искренней, чем Мегуми когда-либо помнил, пока внутри самого Мегуми ослабляет свое давление привычная тяжесть, давая ему вдохнуть. …это того стоит.