Память о важном

Проблема в том, что Мегуми не понимает. А он ненавидит чего-либо не понимать. Годжо-сэнсэй до абсурдного тактилен всегда: то по макушке насмешливо потреплет, то в плечо кулаком пихнет, то на шею давай вешаться, хотя он и сам та еще двухметровая вешалка. И это касается абсолютно всех, кто только под руку ему попадается. Всех. Кроме самого Мегуми. Вообще-то, стать исключением из такого правила – точно благословение, а не проклятие. Так что Мегуми не то чтобы против – а очень даже, всеми своими конечностями за. Сам он к прикосновениям относится весьма прохладно – более, чем прохладно, и предпочитает, чтобы без веских на то причин в его личное пространство не лезли. Чтобы его личное пространство хоть немного уважали. Но. Годжо-сэнсэй – и уважение к чужому личному пространству? Хотя бы элементарное понимание концепции этого пространства? Пф-ф. Как следствие, жаловаться Мегуми абсолютно точно не на что – вот только актуальным все же остается один закономерный вопрос, на который все никак не удается найти ответ. Почему? Почему только он сам – исключение? Буквально со всеми Годжо-сэнсэй – бестактный приставучий придурок, который даже камень наверняка сумел бы выбесить. И Мегуми не знает, почему стал исключением из этого правила. Не в состоянии понять, когда именно этим исключением стал. Можно было бы решить, что дело в долгих годах их знакомства; в конце концов, Мегуми прекрасно помнит, что в самом начале к нему Годжо-сэнсэй тоже вечно лип – и совершенно по тем временам не скучает. Возможно, как бы внезапно и неправдоподобно это ни звучало – но Годжо-сэнсэй все же знает о существовании такого страшного зверя, как чужое-личное-пространство. Возможно, за вот эти самые годы Мегуми смог вызвать в нем какую-то крохотную толику уважения, которая заставляет Годжо-сэнсэя придерживаться хоть сколько-то приемлемой дистанции. Эта теория не особенно внушает доверие. Особенно если учесть, что однажды он стал свидетелем того, как Годжо-сэнсэй стоял перед директором той школы, поступление в которую все ближе и ближе маячит перед самим Мегуми – и с демонстративно надутыми губами тыкал его пальцем в щеку до тех пор, пока терпение директора не взорвалось. А в этом случае явно побольше поводов для уважения найдется. Да и не сделал Мегуми ничего, за что его можно было бы уважать. Уважения Годжо-сэнсэя он попросту не заслужил. Так что – да, Мегуми не понимает, но и жаловаться уж точно не собирается. В конце концов, его все более чем устраивает. А глупые, ни имеющие ни смысла, ни цели мысли гораздо проще будет попросту игнорировать. И игнорирование, в общем-то, вполне себе неплохо работает. Но только до тех пор, пока Годжо-сэнсэй в очередной раз не тащит Мегуми в ту самую школу, под сомнительно-благородным предлогом: – Всего лишь хочу получше познакомить моего дорогого Фушигуро-куна со стенами, которые скоро станут ему родными. А еще рассказать, где в этих стенах надежнее всего прятаться от вездесущих учительских глаз. Особенно от тех глаз, которые отлично могут сквозь любые стены видеть. После чего Годжо-сэнсэй весело подмигивает и хохочет над собственной шуткой – как он, в общем-то, почти всегда и делает, а иначе после его шуток в большинстве случаев повисала бы мертвенная тишина. Мегуми же тяжело вздыхает. Кто вообще позволил этому человеку стать учителем? На самом деле, Мегуми понятия не имеет, почему именно позволяет Годжо-сэнсэю в школу себя затащить – но, тем не менее, он позволяет. Но, тем не менее, вот так, именно в это посещение школы, Мегуми становится свидетелем того, как Годжо-сэнсэй – не так уж и давно настоящим сэнсэем ставший – общается со своими учениками. Дело вот в чем – очередная теория Мегуми сводилась к следующему. Он сам все же однажды официально станет учеником Годжо-сэнсэя, и, может, вся его дистанция – проявление хоть каких-то задатков профессионализма у этого безалаберного приду... у этого отдельно взятого сэнсэя. Мегуми в очередной раз приходится напомнить себе, что нельзя называть придурком своего учителя – пусть даже будущего. Пусть даже в действительности он придурок и есть. Но сейчас, стоя в тени и наблюдая за тем, как Годжо-сэнсэй со своими учениками взаимодействует, Мегуми отчетливо осознает – какой там профессионализм. Какая там дистанция. Липнет, достает и выводит из себя он сейчас точно так же, как и когда дело касается всего остального мира. Впрочем, стоит признать – теория изначально не выдерживала никакой критики. Вот только увиденное окончательно ставит Мегуми в тупик. Потому что теперь остается только одно объяснение тому исключению, которое сделал из него Годжо-сэнсэй, установив между ними дистанцию. То объяснение, о котором раньше Мегуми предпочитал не думать, заталкивая поглубже в сознание – но теперь не думать не получается. Если бы он просто не заслужил уважение Годжо-сэнсэя – это было бы лишь одной разновидностью проблемы. Но Мегуми ведь слабый. Жалкий. Он мало на что способен. Он в управлении своей техникой если не плох – то как минимум довольно посредственен; что в его понимании приравнивается к «абсолютно ужасен». Он никак толком не проявил себя за все те годы, что Годжо-сэнсэй его тренирует. Ни разу не смог Годжо-сэнсэя победить – или хотя бы на сотую долю к этому приблизиться. Годжо-сэнсэй не уважает его? Лишь одна разновидность проблемы. Совсем другое дело. Если Годжо-сэнсэй попросту его презирает. И это не должно задевать. Мегуми плевать на то, что этот человек думает. Он безответственный, бестолковый, учитель из него никудышний. Всегда кажется, что он вовсе не воспринимает хоть сколько всерьез ни их тренировки, ни самого Мегуми. Хотя, возможно, в том-то и дело. Возможно, Мегуми не заслужил, чтобы его даже воспринимали всерьез. Возможно, Мегуми сам в этом виноват – потому что он не просто слабый. Он, научившийся с детства контролировать свои эмоции – теряет этот контроль и раздражается с каждым разом все сильнее, когда Годжо-сэнсэй в очередной раз побеждает его. Без усилий. Играючи. Даже не запыхавшись. Когда в очередной раз оставляет разочарованного, взбешенного – проигравшего – Мегуми любоваться своей беззаботно-широкой снисходительной улыбкой. Одной из тех, которые всегда казались ему насквозь фальшивыми – и от того раздражали только сильнее. Проблема еще и в том, что на самом деле Мегуми знает, каким становится Годжо-сэнсэй, когда он по-настоящему серьезен; явление до крайности редкое, считанные разы – по пальцам пересчитать – являвшее Мегуми свой лик. Но от того оно лишь более внушительное. Чего-то стоящее. Знает Мегуми и то, насколько в действительности Годжо-сэнсэй силен – а, как следствие, понимает, что к их тренировкам он усилий почти не прилагает. Иначе кишки Мегуми пришлось бы отдраивать от земли. За маской беззаботного придурка скрывается что-то куда большее – Мегуми, черт возьми, знает. И Мегуми, черт возьми, не может Годжо-сэнсэя не уважать, даже если самому Годжо-сэнсэю никогда в жизни этого не скажет; даже если будет делать вид, что уважительное обращение вслух – это только формальность, за которой кроме холода и отстраненности ничего не стоит. Они знакомы слишком давно, так давно, что в Мегуми зародилась эта крохотная пугающая часть, которая хотела бы уважение Годжо-сэнсэя заслужить. И сам факт этого Мегуми почти ненавидит. Почти ненавидит то, что, как бы иррационально и глупо это ни было – на самом деле ему не плевать. Не плевать, если Годжо-сэнсэй и правда его презирает. Хотя, стоит признать – для презрения у него есть все возможные причины. Так что… Ладно, может быть, это все же чуть-чуть задевает – то, как Годжо-сэнсэй с наставническим одобрением похлопывает по плечу других своих учеников в то время, как Мегуми в лучшем случае может достаться лишь очередная дурацкая реплика в Годжо-стиле. Но все в порядке. Мегуми в порядке. Ему это все не нужно. Совсем не... Черт. Сквозь призрачные остатки сна Мегуми ощущает чьи-то длинные пальцы, взъерошивающие ему волосы так ласково и бережно, что внутри что-то тоскливо сжимается. На секунду Мегуми думает, что все еще спит – но ощущения слишком реальные. Слишком реальна твердость под собственной щекой – кажется, он уснул за партой в одном из классов, по которым принялся бродить, пока Годжо-сэнсэй был занят; по которым принялся бродить, чтобы не видеть, как он общается с теми своими учениками, которых во что-то ставит. Еще слишком реальна боль в затекшей шее, которая становится все ощутимее вместе с тем, как остатки сна вымывает все сильнее. И пальцы в волосах – они тоже слишком реальны. Но потом пальцы из волос куда-то исчезают – Мегуми против воли почти тянется за ними следом, но вовремя себя останавливает. Затем слышится шорох – и на плечи что-то опускается. Что-то уютно-тяжелое, уютно-теплое. Вероятно, куртка или пиджак. Только после этого Мегуми осознает, что замерз. – Когда ты уже научишься о себе заботиться, ребенок? – слышится совсем глухое. Такое тихое, что интонаций не разобрать; что почти можно за мираж принять. А следом до ушей доносится шелест шага. Еще одного. Прежде, чем успевает обдумать это, еще не до конца проснувшийся Мегуми уже выбрасывает руку вправо. Наугад ловит чужое запястье. Когда же он поднимает голову и открывает глаза – то сталкивается с небесно-голубыми, до болезненного пронзительными глазами Годжо-сэнсэя, которые распахнуты чуть шире нужного, выдавая намек на удивление. Мегуми мысленно оторопело фыркает. Развести Годжо-сэнсэя на эмоции, отличные от его привычной придурковатости, или тем более удивить его – то еще достижение. – Я не хотел тебя будить, – говорит Годжо-сэнсэй, и призрак удивления уходит из глаз, и на губах уже опять эта искусственная улыбка, и второй рукой он уже надевает зачем-то снятую маску, за которой прячет свои небесные радужки – и Мегуми почему-то ощущает неожиданную вспышку раздражения. – Но если так сильно хотел, чтобы я посидел с тобой, пока ты спишь – мог бы просто попросить, – с очень знакомой легкомысленно-насмешливой интонацией тянет Годжо-сэнсэй, кидая взгляд на руку Мегуми, все еще сжимающую его запястье. Нахмурившись, Мегуми тут же хватку разжимает и все услышанное успешно игнорирует – за все эти годы у него уже выработался иммунитет против этого идиотизма. Когда он поднимается на ноги, что-то с плеч начинает соскальзывать – но Мегуми успевает подхватить. Смотрит на пиджак в своих руках пару секунд, и когда в горле начинает странно першить – протягивает его Годжо-сэнсэю. Но почему-то не отпускает, когда тот руку поднимает, и пиджак на себя тянет. Почему-то Мегуми смотрит на повязку, пытаясь представить скрытое за ней небо глаз – представить, что в этом небе спрятано. Почему-то Мегуми спрашивает: – Вы ведь только что меня по голове гладили, да? Улыбка Годжо-сэнсэя едва уловимо вздрагивает прежде, чем засиять еще ярче прежнего. – Виновен, каюсь. Клянусь, больше не повторится – только не четвертуй, Мегуми-к-у-у-ун! «Мегуми-куна» удается также успешно проигнорировать, как и реплики до этого – Годжо-сэнсэй всегда так называет, когда пытается переключить внимание или вывести Мегуми из себя. Уже привычно. А вот все остальное... Мегуми хочет еще что-то сказать. Слова жгутся на корне языка, бьются об нёбо – но Мегуми только поджимает губы, не давая им вырваться. Он и сам не уверен, что именно скажет, если это им позволит – и как сильно потом будет жалеть. Все же впихнув пиджак в руки Годжо-сэнсэя и отвернувшись от него, Мегуми идет к двери, игнорируя протестующее чувство за ребрами – но на полпути его догоняет глухое и чуть слышное, почему-то ощущающееся едва уловимо болезненным: – Спящий ты хотя бы не уворачиваешься. Мегуми резко останавливается. Влетает со всего маху в невидимую стену. Несколько секунд требуется на то, чтобы осознать, а потом... Черт возьми. Дело в том, что Мегуми рассматривал разные варианты. Годжо-сэнсэй так проявляет уважение. Годжо-сэнсэй внезапно знает, что такое личное пространство. Годжо-сэнсэй все же сэнсэй и умеет держать дистанцию с учениками. Годжо-сэнсэй презирает его и потому пытается держаться подальше. Ему ведь и без того пришлось годами Мегуми терпеть – а сам Мегуми совсем не идиот. Он прекрасно осознает, что у Годжо-сэнсэя были свои расчеты и мотивы, когда впервые Мегуми нашел – свои расчеты и мотивы для всего, что сделал после. И все-таки, годами Годжо-сэнсэй игрался в его няньку и его наставника – пусть и что нянька, что наставник из него вышли дерьмовые. Но ни разу Мегуми даже не задумывался об этом варианте: Годжо-сэнсэя может задевать тот факт, что он от прикосновений уворачивается. В общем-то, Мегуми никогда не придавал этому значения – попросту не думал, что этому придает значение Годжо-сэнсэй. А потому и внимания на собственные привычки не обращал. Но сейчас в голове всплывают десятки – сотни? какова вероятность, что даже тысячи? – случаев, когда он и впрямь от руки Годжо-сэнсэя инстинктивно уворачивался. Не из-за того, что это был конкретно Годжо-сэнсэй – а именно из-за того, что в принципе фанатом излишних прикосновений никогда не являлся. И раньше Мегуми всегда казалось, что ему это только мерещится – то, как в такие моменты на какую-то долю секунды выражения лица Годжо-сэнсэя становилось каким-то болезненно-горьким прежде, чем он вновь начинал сиять этой своей раздражающей фальшивой улыбкой и принимался беспорядочно сыпать идиотскими шутками. Возможно, Мегуми не казалось. Возможно. Но… Да ведь все уворачиваются, а то и вовсе норовят Годжо-сэнсэю врезать! Так почему именно в случае Мегуми... Что ж. Может быть – лишь крохотное может быть – не только для одного Мегуми годы их знакомства что-то значат. Чего-то стоят. Вдруг вспоминается далекий эпизод из прошлого. Годжо-сэнсэй с окровавленной рукой – и сам Мегуми, который пытался его ссадины обработать. Это было странное ощущение – он мог убрать кровь, мог налепить пластырь; знает, что со стороны все должно было выглядеть так, будто он Годжо-сэнсэя касается – тогда как на деле касания не было, в этом Мегуми уверен. Годжо-сэнсэй настолько хорош в своей технике, что ему ничего не стоит создать видимость прикосновения, при этом самого прикосновения не допуская. Оставляя между собой и кем-то другим расстояние величиной в бесконечность, которую обычный человек увидеть не в состоянии. Которую увидеть в состоянии лишь шестиглазый. Вот только... Данность это – или все же исключение? Как часто с другими людьми Годжо-сэнсэй создает видимость касания такую же, как тогда, когда Мегуми обрабатывал его раны? Дает ли он на самом деле хоть кому-то себя касаться, или это все – один огромный театр одного актера? Мегуми шумно втягивает носом воздух. И резко оборачивается к Годжо-сэнсэю. Тот что-то говорит, что-то привычно-идиотское, с этой привычно-искусственной улыбкой на губах – Мегуми не слушает. Мегуми подходит к нему, тянется вверх – когда-то даже на цыпочках дотянуться бы не получилось. Но сейчас он почти без труда достает до белоснежных встопорщенных волос, пусть и приходится для этого почти вертикально выпрямить руку – и с удивлением понимает, что действительно касание ощущает. Годжо-сэнсэй тут же обрывает сам себя на полуслове. Осторожно опустив ладонь на макушку, Мегуми пытается взъерошить ее так же ласково, как чужие длинные пальцы взъерошивали собственные волосы считанные минуты назад – но он в принципе не очень-то умеет ласковым быть. А потом резко одергивает руку, вдруг отчетливо осознав, какую ж херню творит. Переводит взгляд на лицо Годжо-сэнсэя – улыбки на его губах больше нет, они искривлены какой-то ломанной, болезненной линией; Мегуми тут же жалеет о своем порыве, отступает на шаг. Но вдруг губы Годжо-сэнсэя чуть изгибаются – все еще ломано, все еще болезненно, но теперь это почти похоже на улыбку. Куда больше похоже на улыбку, чем все те искусственные улыбки, которые Годжо-сэнсэй щедро раздаривает миру. В следующую секунду на плечи Мегуми опять опускается пиджак. – Вернешь завтра, несносный ребенок, – все еще каким-то глухим, но теперь странно-мягким голосом произносит Годжо-сэнсэй – а у Мегуми от одного этого «несносный ребенок» что-то сжимается. Слишком давно Годжо-сэнсэй так его не называл. Слишком. Проходит еще несколько мгновений – и Мегуми остается в кабинете один. Просовывая руки в рукава пиджака, он с удивлением осознает, что больше уже не тонет в нем так сильно, как когда-то. По какой-то причине Мегуми больше не холодно – и почему-то кажется, что пиджак не имеет к этому никакого отношения. Прежде, чем Мегуми выходит следом, чтобы отправиться домой. В тишине кабинета растворяется едва слышное: – Спасибо, Годжо-сэнсэй.