Память о важном

Дело в том, что Мегуми достаточно рано понимает – он не хороший человек. И вряд ли когда-нибудь им станет. Он не альтруистичный и не всепрощающий. Он может быть злопамятным и попросту злым. Он не подставит левую щеку, когда его ударили по правой – или как там звучит эта ерунда? Если только для такого не будет по-настоящему существенной, рациональной причины. В остальных случаях, скорее, сам он тоже по правой ударит – как минимум попытается. Его мотивы от возвышенных, светлых и чистых зачастую далеки. В общем и в целом – да. Он – не хороший человек. С другой стороны – Цумики. Мягкая, добрая, улыбчивая Цумики, которая даже злится редко и так, что эта злость обычно абсолютно оправдана и направлена на что-то хорошее. Например, на то, чтобы вправить Мегуми мозги, когда его окончательно заносит. Поэтому Мегуми достаточно рано понимает и кое-что еще. Для того, чтобы хотя бы вести себя, как относительно хороший человек, при этом не будучи этим самым хорошим человеком – ему нужен ориентир. Нужен моральный компас. И этим моральным компасом для Мегуми становится Цумики. Так проще. Проще – потому что Цумики до предела честная и всегда прямо все выскажет, если Мегуми начнет творить совсем уж отбитую херь. Проще – потому что, совершая какой-либо поступок, вызывающий хотя бы отдаленное сомнение, Мегуми всегда может задаться вопросом: а поступила бы так Цумики? Разозлилась бы Цумики, увидев, что именно он делает? И ответ может послужить неплохой оплеухой. Так проще. Потому что Мегуми – не хороший человек, и ему нужно постоянно оглядываться на кого-то по-настоящему хорошего, чтобы не сорваться. Чтобы не сотворить какой-нибудь хери, за которую потом он никогда не расплатится. У Мегуми всегда была Цумики. Всегда был этот моральный компас. И теперь... Теперь Мегуми стоит здесь, в больничной палате, с булыжником в горле, который невозможно сглотнуть. Интересно, постоянная, зудящая боль при взгляде на безжизненную, бледную, ни на что не реагирующую Цумики – она однажды пройдет? Наступит ли момент, когда Мегуми не придется игнорировать эту боль, не придется делать вид, будто ее нет – потому что ее действительно не будет? Интересно, уйдет ли когда-нибудь чувство вины, удавкой на шее затягивающееся?.. Нет. Не уйдет. Даже если попытается – Мегуми его не отпустит. Потому что это чувство вины целиком и полностью заслуженное. Потому что именно сам Мегуми виноват в том, что случилось с Цумики. Если бы он был сильнее. Если бы он оказался рядом. Если бы. Если бы... Но теперь Цумики – здесь, на больничной койке. А Мегуми остался один. Один. Без своего морального компаса. Без человека, на которого всегда мог оглянуться, когда ставил под сомнение собственные поступки – даже собственные мысли. Он настолько привык к Цумики, что казалось – сестра будет рядом всегда. Где-то там, на фоне, даже когда они не вместе. Эгоистично ли это? Безусловно. Но, как известно, Мегуми – не хороший человек. И теперь. Оставшись в одиночестве. Он потерян. Испуган даже. Нет, Мегуми не боится за себя – на это давным-давно плевать. Не страшно от того, что мир способен сделать с ним – но страшно от того, что сам Мегуми способен сделать с миром. Наверное, излишне самоуверенно думать в таком ключе. Мегуми ведь достаточно слаб, он не в состоянии в должной степени освоить собственную технику, он... Он достаточно жалок, в сущности. Если быть кратким. И все же. Мегуми боится. Боится темноты, которая клубится там, глубоко внутри – и которую он старательно подавляет. Боится этой глубоко зарытой злости, которую иногда бывает так сложно контролировать. Боится той части себя, из-за которой в средней школе избивал местных мудаков – изливая свою злость на них и убеждая себя, что они заслужили, что это оправданно, что это вполне подходит под критерии «хороший». Что кто-то должен с ними разбираться – так почему бы этим кем-то не быть самому Мегуми? Боится того, что теперь позади не будет Цумики, которая швырнет в затылок упаковкой молока и выскажет все, что думает – все, что Мегуми услышать нужно. Мегуми боится. Боится того, кем может стать, когда за плечом его нет Цумики – его ориентира, его морального компаса. Взгляд падает на тумбочку, стоящую рядом с больничной койкой – там вновь стоят свежие цветы. Мегуми с силой сглатывает. Он знает, кто эти цветы приносит – конечно же, знает. Цумики всегда любила цветы. И Годжо-сэнсэю прекрасно об этом известно. Шагнув к койке, Мегуми мимолетно касается пальцами едва теплой, безжизненной руки сестры. Шумно сглатывает. Еще раз вскользь мажет взглядом по букету – и выходит из палаты. Проблема вся в том, что Годжо-сэнсэй – он тоже не хороший человек. И не плохой, безусловно – он просто... Разный. Он эгоистичен и эксцентричен. Если улыбки Цумики искренние и мягкие – то улыбки Годжо-сэнсэя яркие до того, что откровенно фальшивые; на контрасте это не так уж сложно уловить. А там, за своими показательными улыбками, Годжо-сэнсэй достаточно жесткий и замкнутый; они знакомы уже столько лет – но Мегуми не может сказать, будто знает о нем хоть что-нибудь. Не уверен даже, слышал ли от него когда-нибудь хоть что-то искреннее или, тем более – отдаленно мягкое. Это не плохо. Просто... И не хорошо ведь тоже, так? И Мегуми осознает – он должен быть благодарен за то, кто именно стал его учителем; другие многое отдали бы за такую возможность. И безусловно, у Годжо-сэнсэя – шестиглазого, сильнейшего – многому можно научиться. Но точно не тому, как хорошим человеком быть. Его определенно за свой моральный компас лучше не принимать – а то ведь этот компас очень быстро свихнется, с бешенством стрелок пытаясь нужное направление отыскать, и указывая все не туда. И не туда. Обычно Годжо-сэнсэй достаточно хорошо себя контролирует – его легко принять за глупого и легкомысленного, но Мегуми почти уверен, что иногда там, за фальшью его улыбок, видел клокочущую в нем ярость. Что видел, как он эту ярость на проклятия обрушивает – все той же неизменной улыбкой прикрываясь. И иногда Мегуми кажется, что, даже если внешне они с Годжо-сэнсэем полные противоположности – то там, где-то глубоко внутри Годжо-сэнсэя, тоже есть что-то темное. Что-то злое. Что-то, на крепком поводке удерживаемое. Может быть, Мегуми просто надумывает. Может быть, Мегуми просто хочется думать, будто он не один вот такой, внутри уродливый и покалеченный. Не один такой, кому для того, чтобы как хороший человек себя вести – нужен действительно хороший человек в качестве морального компаса. По-мудацки ли это? Безусловно. Но. Опять же. Мегуми – не хороший человек. И, наверное, это плохая идея – к Годжо-сэнсэю сейчас идти. И, наверное, это плохая идея – у Годжо-сэнсэя совета просить. Мегуми в принципе не привык просить советов. Не привык просить – о чем-либо по определению. Не привык просить Годжо-сэнсэя. Но... У Мегуми больше никого нет. Теперь, когда Цумики там, на больничной койке – он остался один. Один. Один. И единственный, к кому он может пойти – это Годжо-сэнсэй. Одиночество никогда Мегуми не тяготило – но сейчас, когда он боится самого себя. Сейчас, когда он не знает, что может сотворить, если хоть немного ослабит хватку на своем внутреннем поводке... Ему хочется спросить. Спросить, что делать. Спросить, куда двигаться дальше. Спросить. Спросить. Мегуми медленно выдыхает. Это – плохая идея, потому что их тренировки теперь проходят еще дерьмовее, чем раньше. Потому что Годжо-сэнсэй стал бросать меньше едких реплик – но точно не от того, что Мегуми стал лучше; напротив – он стал еще хуже. Скованнее. Зажатее. Начал еще хуже своей техникой управлять. И нетипичная для Годжо-сэнсэя сдержанность... Что это? Жалость? Мегуми почти уверен, что видел разочарование в линии его плотно сжатых губ. И если бы была возможность в глаза Годжо-сэнсэя заглянуть – наверняка то же разочарование и в его небесных радужках заметил бы. Наверняка заметил бы там постыдную жалость. И Мегуми абсолютно точно не нужно подбрасывать ему еще причин для разочарования и жалости. Не нужно еще ярче демонстрировать, насколько он – жалкий и разочаровывающий. Но. Альтернатива – пустая холодная квартира. Из которой тепло Цумики с каждым днем все стремительнее вымывает. И Мегуми... Мегуми сам не осознает, как ноги приводят его в школу. Но вот уже стоит во внутреннем дворе. И глубоко-глубоко вдыхает. И теперь уже поздно бежать – Годжо-сэнсэй наверняка скоро будет здесь. Так что Мегуми лишь запрокидывает голову к небу. Щурится на ярко-полыхающее солнце. Проходит всего минута-другая – как уже слышится протяжное, показательно-веселое: – Мегуми-тя-я-ян! Чем обязан такой чести? – и Мегуми тут же морщится. Да. Определенно было ошибкой сюда приходить. Такого Годжо-сэнсэй ему уже никогда не забудет. Но, опять же – что-то менять поздно. А значит, и жалеть бессмысленно – лучше уж эту энергию потратить на что-то более продуктивное. Еще один глубокий вдох – и Мегуми отводит взгляд от неба; опускает голову, все еще держа подбородок чуть приподнятым. И тут же сталкивается с этой, слепяще-яркой улыбкой Годжо-сэнсэя, от которой хочется то ли зажмуриться, то ли поморщится, то ли зубами заскрежетать. Мегуми только хмурится сильнее. В грудной клетке растекается иррациональное, не имеющее ни смысла, ни повода разочарование – конечно же, Годжо-сэнсэй будет именно таким. Фальшиво улыбающимся. Показательно веселым. С глазами, скрытыми за привычной повязкой. Не хороший человек. Но все-таки и не плохой. Просто человек, прячущий себя за повязками-улыбками-весельем-шутками – и попробуй пойми, какой он там, за всей этой мишурой. В голове мелькает мысль, что, наверное, неправильно так думать о всесильном, почти-боге – но Мегуми ничего не может с собой поделать. Ничего не может поделать с мыслью о том, что точно не он – тот, кому Годжо-сэнсэй сокрытое глубоко внутри себя покажет. А сам Мегуми... Мегуми вот – плохой?.. Определенно не тот вопрос, который стоит озвучивать. Встряхнув головой, Мегуми бросает короткое; как он очень надеется, максимально спокойное: – Зря я пришел. И разворачивается на сто восемьдесят, уже собираясь уйти... Но вдруг ему в спину прилетает тихое – и удивительно серьезное, ни следа обычного искусственного веселья в знакомом голосе. – Ты из больницы? Мегуми замирает. Прикрывает глаза. Мысленно матерится. Потому что, конечно же, Годжо-сэнсэй понял. Как тут не понять? Те считанные разы, когда Мегуми за последнее время в школу заявлялся – неизменно были после его посещения больницы. И Мегуми, конечно, никогда об этом не говорил – а Годжо-сэнсэй никогда не акцентировал на этом внимание... Но, очевидно, это еще не значит, что он не знал. И глупо было со стороны Мегуми считать, будто он мог что-то скрыть от шестиглазого. Позади слышится шелест шагов – Мегуми требуется вся его сила воли, чтобы не дернутся. А затем где-то совсем близко, прямиком позади Мегуми, вновь слышится голос – все еще тихий, серьезный. От этого – настолько непривычно. Наверное, даже должно быть немного страшно – слишком уж из обыденного сценария выбивается. Но вместо этого... Сложно точно определить то, чем ему внутренности скручивает – но это точно не страх. Годжо-сэнсэй говорит. Мегуми, все так же не оборачиваясь – слушает. – Когда-то, когда я был чуть старше тебя – в моей жизни появился один очень дорогой, важный для меня человек. Этот человек был по-настоящему хорошим. Знаешь, из тех, которые действительно верят в этот мир и искренне хотят его спасти. Я вот никогда таким не был, – из горла Годжо-сэнсэя вырывается одинокий смешок – незнакомо горький, не похожий на обычный его заливистый, обманчиво-яркий смех. Мегуми с силой сглатывает. Неясное чувство в грудной клетке скручивает внутренности сильнее. К нему прибавляется что-то еще – неопределимое, но отчетливо ощутимое. И Годжо-сэнсэй тем временем продолжает: – И именно этот человек сделал меня тем, кто я есть. Указал мне тот путь, по которому я иду. Если бы не он – не знаю, кем бы я был. Или что мог бы натворить. С тех пор наши с ним пути... они разошлись. Но даже сейчас в те моменты, когда я сомневаюсь, когда задумываюсь, не бессмысленно ли все, что я делаю, не стоит ли выбрать путь попроще... Я вспоминаю его – такого, каким он был тогда. И думаю, как бы поступил он. Ответ на этот вопрос помогает до сих пор. На несколько секунд воцаряется тишина – и Мегуми старательно отслеживает собственное дыхание, пытаясь не сорваться в хрип. Почему Годжо-сэнсэй сейчас это рассказывает? Неужели, он понял? И если да – то как? Как… Это – наверное, самое личное, что Годжо-сэнсэй когда-либо Мегуми рассказывал. И Мегуми заставляет себя не оборачиваться. Лучше ему не видеть выражение лица Годжо-сэнсэя сейчас – лучше Годжо-сэнсэю не видеть его собственное выражение. У Мегуми ведь были мысли об этом. Были догадки. Он задумывался о том, что, может быть, они с Годжо-сэнсэем похожи – скрытой глубоко внутри тьмой. Скрытой глубоко внутри злостью. Но при этом – никогда не задумывался, что могут быть похожи вот этим. Важными для них людьми. Людьми, которые стали для них личными компасами. Людьми, без которых они не знают, куда двигаться. Годжо-сэнсэй ведь – шестиглазый. Всесильный. И что же, выходит, Мегуми прав? Рядом с ним сейчас совсем не бог? Просто человек? Не хороший и не плохой – обычный? Которому тоже бывает плохо, бывает больно, бывает страшно? Бывает растеряно и непонятно, куда двигаться дальше? Но то, что Мегуми слышит сейчас... Оно почему-то не приносит облегчения. Почему-то не делает ничего проще. Почему-то совсем не нравится Мегуми мысль о том, что и Годжо-сэнсэю тоже больно бывает. И чувство в грудной клетке – оно только сильнее давит. Сильнее тянет. Это Это... – Наверное, у некоторых из нас есть такие люди, – вдруг врывается в мысли Мегуми голос Годжо-сэнсэй, вновь заговорившего – еще тише, с горечью, которая то ли и впрямь просачивается в интонации, то ли Мегуми просто мерещится. – И если такого человека потерять... Можно остаться потерянным. Испуганным. Не знающим, по какой дороге идти без того, кто эту дорогу указывал. Сомневающимися в каждом своем поступке, – короткая пауза. Шумный выдох позади. Более мягкое, спокойное: – Это нормально, Мегуми. Твоя сестра всегда была рядом. И если ты не в порядке сейчас, когда ее нет – ты имеешь на это право. Мегуми все-таки не удерживается – вздрагивает. Это – слишком. Он ведь никаких вопросов так и не задал, а все равно кажется, что Годжо-сэнсэй забрался к нему во внутренности – и разложил их по полкам, каждую проименовав. Способна ли его техника на такое? Увидеть не только спрятанное у всех на виду, снаружи – но и скрытое глубоко внутри? Или это просто – Годжо-сэнсэя? Еще одна его часть, которую он обычно не показывает – а сейчас почему-то показал? Или, может быть. Может быть. Он всего лишь и впрямь бог – а Мегуми дурак, если видит в нем человека. Боги не подчиняются глупым человеческим критериям – хороший-плохой. На то они и боги. Мегуми нужно уйти. Нужно бежать. Потому что у него не хватает внутреннего ресурса на вот это, которое в грудной клетке, которое не страх и не жалость; которое, как становится понятно теперь, когда отрицать и дальше не выходит – до страшного напоминает благодарность. И сопереживание. И ощущение, будто Мегуми – не один. Вот только он – один. Боги до смертных не снисходят. Богам сопереживание и благодарность смертных не нужны. Но Годжо-сэнсэй все еще – там, прямиком позади него, затылком присутствие ощутить можно. И если он сейчас взъерошит знакомо волосы. Или положит руку на плечо. Или... ...попытается обнять. Мегуми, у которого все внутренности и так перелопачены, перемолоты – почти уверен, что не выдержит. Сломается. А ему ломаться никак нельзя. Нельзя в принципе – тем более нельзя перед Годжо-сэнсэем. Мегуми ненавидит от чего-либо бежать – но сейчас... Сейчас... Он хрипит: – Мне нужно идти, – и делает одеревеневшими ногами шаг вперед. И еще один. И еще. Мегуми – не хороший человек. Поэтому он сбегает. Годжо-сэнсэй – не хороший человек. Поэтому он Мегуми не догоняет. Где-то на части разламывается мир. Мегуми запоздало понимает, что этот мир ломается глубоко внутри него самого.