Память о важном

Мегуми с самого начала знал, что это плохая, ужасная, просто отвратительная идея. Но если Цумики загорелась какой-то мыслью – ее уже не остановить. Ну а если эту мысль еще и поддержал Годжо-сэнсэй – можно быть уверенным. Грядет катастрофа. Катастрофа, в общем-то, и случается – но подкрадывается с той стороны, с которой Мегуми совсем не ждал. На самом деле, начинается все относительно терпимо. Потому что – ну, что ж. Ладно. Ладно! Эти двое до громогласного визга хотят устроить совместный просмотр Хатико, а попутно затащить в этот ужас Мегуми? Будет им просмотр Хатико вместе с Мегуми. Так уж вышло, что кому-то одному из них он, пожалуй, и смог бы противостоять – но не двоим же одновременно! Да еще когда их вполне терпимое нытье сопровождается этими жалобными щенячьими глазами – что в случае Цумики работает на ура, потому что она сестра Мегуми, а в случае Годжо-сэнсэя работает на ура, потому что, ну, он Годжо-сэнсэй. А Мегуми уверен процентов на двести, что Годжо-сэнсэй прекрасно знает, какой именно эффект на людей производит его взгляд – и нагло этим пользуется, снимая свои очки в самый неожиданный момент. Чтобы точечнее и мощнее ударить. Уф. Сложно! В общем, да, ладно – Хатико так Хатико. В конце концов, все могло бы быть намного хуже. Например, эти двое могли бы уговорить его посмотреть какую-то комедию. Или – какой кошмар – ромком! Одну из тех дорам, которые Цумики просто обожает. А ведь Мегуми несколько раз заставал их с Годжо-сэнсэй за совместным просмотром этих дорам: с увлажняющими масками на лицах, мисками вкусностей под боком и взбудораженным обсуждением кто там, что и зачем. Зрелище было… на самом деле, абсолютно обыденным. Потому что. Ну. Опять же, Годжо-сэнсэй – этим все сказано. Мегуми уже давно привык к тому, что он – просто большой ребенок, который изредка притворяется взрослым. Да и Мегуми точно не тот, кто не будет кого-либо осуждать за просмотр дорам или увлажняющую маску – поверх которой у кое-кого обязательно надеты солнцезащитные очки, ну конечно же. Просто это – не для него самого. И тот факт, что они оба достаточно быстро оставили свои попытки к подобному и Мегуми приобщить – изрядно дело облегчает. Так что. Да. Могло бы быть хуже. Лучше уж согласиться на просмотр Хатико, чем провоцировать их на что-нибудь более ужасающее. Ромкомы. Ну, или так Мегуми думает в самом начале. Но очень скоро он понимает – дайте лучше десяток ромкомов, пожалуйста, чем вот это все. Потому что Цумики – инициатор всего происходящего кошмара – уже к середине фильма сопит в подушку на своей половине дивана, что оскорбительно, между прочим. Она даже активнее Годжо-сэнсэя канючила, что их совместный просмотр Хатико ей жизненно необходим, а без этого неизвестно, как дальше существовать – что очень о многом говорит. Потому что Годжо-сэнсэя, вообще-то, попробуй переной. Но теперь Цумики сладко себе посапывает – и Мегуми закатывает глаза. Ладно уж. Он не настолько мудак, чтобы ее будить – слишком уж уютно устроилась, – но одновременно с этим теперь уже и ему самому интересно, к чему же в фильме все идет. Так что уходить тоже не хочется. Да и Годжо-сэнсэй разноется, если Мегуми уйдет… К слову, о Годжо-сэнсэе. Мегуми немного опасливо на него косится. Потому что Годжо-сэнсэй ведет себя… подозрительно. А в его случае подозрительно значит – слишком уж тихо. Все их предыдущие совместные просмотры фильмов сводились к тому, что Годжо-сэнсэй не затыкался ни на секунду. Он комментировал абсолютно все, шутил идиотские шутки – а потом сам же смеялся над ними, громко хрустел попкорном и чипсами на скучных для него моментах, при этом неизменно ноя. Иногда это было даже неплохо. Если фильм оказывался дерьмом – хоть какое-то развлечение. Но если фильм был интересным – жутко бесило. А теперь – вот. Прошло уже сильно больше часа с начала фильма – а все еще ни единого комментария. Может, потому Цумики и уснула – ее убаюкала эта неожиданная тишина. В какой-то момент Годжо-сэнсэй даже очки снял, и теперь сидит, тиская в руках огромного, потасканного и обожаемого плюшевого медведя Цумики, утыкается в него подбородком, подаваясь вперед, и внимательно смотрит в экран огромными сияющими глазищами. Мегуми настораживается, отвлекаясь от фильма. Все его инстинкты выкручиваются на максимум, мигают алым, ожидая подвоха. Что-то здесь не так. …и очень скоро Мегуми убеждается в том, что инстинкты его не подвели. Потому что – вот он. Тот самый момент. Случается страшное. Кошмар. Ужас. Чертова катастрофа! Апокалипсис обрушивается на землю, потому что огромные сияющие глаза Годжо-сэнсэя… Вдруг проливаются слезами. И дело в том, что большинство людей плачут совершенно отвратительно. Красные, опухшие глаза. Сопливые, шмыгающие носы. Рвущиеся из горла всхлипы. Мегуми не осуждает, ни в коем случае – так, в целом, и должно быть. В конце концов, слезы чаще всего сопровождают далеко не положительные события и эмоции, так что им не положено быть красивыми и эстетичными. Цумики вот превращается в месиво из соплей и красных пятен, когда ревет – и это нормально. Правда, сама она после подобного всегда с отвращением на себя в зеркало смотрит, хотя Мегуми и не понимает, что в этом такого. Но Годжо-сэнсэй? Годжо-сэнсэй плачет так, будто сошел с экрана. С картины какой-нибудь средневековой, где идеальные люди проливают идеальные слезы на фоне идеального заката или еще что. Его слезы, крупные и хрустальные, совершенной каплевидной формы, стекают по щекам такими же совершенными дорожками. Огромные глаза теперь кажутся еще больше, влага в них добавляет оттенков осевшему в радужках лазурному небу, а мокрые ресницы рассыпаются веером. И ни полопавшихся капилляров в белках, ни красного хлюпающего носа, ни пятен по коже. Это… Не должны обычные смертные так плакать. Но разве Годжо-сэнсэй обычный смертный? – подсказывает внутренний голос, и Мегуми чуть морщится. Он видел Годжо-сэнсэя разным – не только всемогущим и шестиглазым. Но и драматизирующим, жалующим, усталым, хнычущим… И почему-то Мегуми кажется – Годжо-сэнсэй заслуживает, чтобы о нем думали, как о человеке, а не как о мифическом божестве. А человек имеет право плакать. Ну а то, что в его случае это выглядит скорее как произведение искусства, чем как слезы; скорее как божество, решившее оплакать глупость человеческую… Ну, люди-то не без недостатков, верно? И в этот момент до Мегуми наконец доходит суть. Слезы. Годжо-сэнсэй плачет. Вроде как, по-настоящему плачет. И в грудной клетке начинает зарождаться легкая паника. Потому что Мегуми никогда не знал, что делать с плачущими людьми. У них с Цумики уже выработался своего рода ритуал – Мегуми просто остается рядом с ней до тех пор, пока она не успокоится – обычно этого достаточно. Обычно слова им не нужны. Но что делать с плачущим Годжо-сэнсэем? И нужно ли что-то делать? Может, Мегуми стоит уйти? Оставить его с происходящим наедине? Или это будет совсем мудачеством? А может?.. Очередная крупная, хрустальная капля срывается с длинных ресниц – и разбивается о щеку. А Мегуми вдруг зависает на этом; мысленный поток обрывается. А Мегуми вдруг ощущает, как в грудной клетке что-то больно и тревожно сжимается, вытесняя панику. А Мегуми вдруг будто со стороны видит собственную руку, к этой капле тянущуюся, тянущуюся… и стирающую ее подушечкой большого пальца. Какого он только что?.. На касание Годжо-сэнсэй тут же реагирует – поворачивается к Мегуми, прошибая его до почек своим взглядом. Моргает, заставляя еще несколько капель сорваться с ресниц. А затем… А затем из горла Годжо-сэнсэя вдруг вырывается громкий, абсолютно человеческий, беспорядочный всхлип, разбивающий момент и рушащий образ плачущего божества, ожившего произведения искусства. – Приходил и ждал его столько лет, представляешь? – говорит сиплым, огрубевшим голосом Годжо-сэнсэй и шмыгает носом. Губы его начинают дрожать, когда он продолжает: – Так вообще бывает? И… Вот черт. Вот черт. Паника возвращается и принимается разгораться за ребрами уже по-настоящему. Потому что теперь Годжо-сэнсэй со своими слезами кажется абсолютно человечным – даже если все еще куда более совершенным, чем обычные плачущие люди. Потому что теперь эта человечность его слез придает ситуации реальности – и от того происходящее становится еще яснее на произведение искусства похоже; Мегуми всегда сильнее всего цепляли те картины, которые больше других казались к реальности близкими. Потому что теперь, когда Годжо-сэнсэй смотрит прямиком на него – Мегуми точно с ситуацией что-то делать придется. А он никогда от испытаний и сражений не бежит. Вот только здесь даже сражаться не с кем! Один плачущий Годжо-сэнсэй или несколько проклятий, которых нужно в одиночку победить? Ответ очевиден. Где там эти проклятия? Но паника Мегуми не успевает до конца разгореться, до костей пробрать; он не успевает выстроить мысленно хоть какой-то план действий… потому что Годжо-сэнсэй уже отбрасывает на пол игрушку, которую до этого в руках комкал. И сгребает в охапку самого Мегуми. А Мегуми… Мегуми замирает. В любой другой ситуации он бы тут же вырывался – но сейчас Годжо-сэнсэй притягивает его к себе спиной, и обвивает руками-ногами, и утыкается носом ему в макушку, принимаясь в нее шмыгать носом. И Мегуми лишь обреченно вздыхает. – Я не ваш плюшевый медведь, – бурчит он недовольно, кидая сочувствующий взгляд на отброшенную в сторону игрушку и вдруг понимая всю жестокость ее судьбы. Годжо-сэнсэй опять шмыгает носом. Слезливо фыркает. – Ты гораздо лучше, – бурчит он в макушку. Мегуми опять вздыхает. И ему не остается ничего другого, кроме как смириться с происходящим. И в какой-то момент фильма он, пусть сам и не плачет – но признает, что все же чуточку понимает Годжо-сэнсэя. И где-то по краю сознания мелькает мысль: что же такого произошло в его жизни, если всего лишь из-за фильма у всегда искусственно-улыбчивого, невозмутимого, непробиваемого Годжо-сэнсэя вдруг – такая реакция? Но Мегуми от мысли отмахивается. Это не его дело. А из любопытства копаться в чужом нутре ржавыми иглами – никогда не входило в число любимых развлечений. И остаток просмотра они так и сидят. Годжо-сэнсэй продолжает обвивать его своими километровыми конечностями и всхлипывать в макушку, бормоча что-то о преданности – а Мегуми молчаливо это сносит. Ну а то, что его теперь заливают слезами и соплями… ладно уж, один раз можно и потерпеть. Когда Годжо-сэнсэй вообще в последний раз позволял себе плакать? – вновь мелькает в голове непрошенное, но Мегуми опять отмахивается. Все еще – не его дело. Его дело – то, что здесь и сейчас. И если Годжо-сэнсэю это нужно… Плачьте, большой ребенок, – думает Мегуми, осторожно опуская ладонь на прижимающую его к себе руку и слыша, как очередной всхлип оседает где-то на макушке. Он никогда не знает, что нужно делать с чужими слезами – зато всегда может побыть рядом. И Мегуми рядом сейчас.