Память о важном

– Идите нахер, сэнсэй. На какую-то долю секунды ярость Мегуми притупляется мрачным удовлетворением из-за того, как Годжо-сэнсэй застывает в ответ на холодные, жесткие слова. Из-за того, как улыбка медленно стекает с его губ; как лицо вытягивается в неприкрыто ошарашенном выражении. Ошарашить Годжо Сатору? То еще достижение. А все потому, что до этого дня Мегуми, безусловно, никогда себе подобного не позволял. Он, черт возьми, знает, что такое субординация – в отличие от некоторых. Знает, что такое уважение. И, да, каким бы раздражающим Годжо-сэнсэй ни умел быть – Мегуми понимает, насколько он силен. Понимает, на что тот способен. И даже если учитель из него абсолютно никудышный – действительно уважает его… По крайней мере, уважал. До сегодняшнего дня. Но случившееся сегодня оказалось крайней точкой даже для его терпения – а ведь Мегуми казалось, что именно терпение является тем немногим, в чем он довольно неплох. В конце концов, выносит же Годжо-сэнсэя уже столько лет. Вот только все тот же Годжо-сэнсэй иногда умеет профессионально стирать это терпение в стеклянное крошево, заставляя Мегуми из себя выйти – и тем самым доказывая, что нет абсолютно ничего, в чем он был бы достаточно хорош. Мысль горчит. Впрочем, на фоне всей остальной горечи сегодняшнего дня – это меньше, чем песчинка в Сахаре. Да и настолько Мегуми из себя еще никогда из-за Годжо-сэнсэя не выходил. До. Сегодняшнего. Гребаного. Дня. На самом деле, начиналось все довольно неплохо. Когда Годжо-сэнсэй сказал, что собирается сегодня на битву с проклятием – и возьмет Мегуми с собой, тот даже воодушевился. Своей техникой управлять он еще только учится и остается угнетающе слаб. Ему до сих пор не просто ни разу не удалось победить Годжо-сэнсэя – но даже хоть немного приблизиться к этой победе. Ожидаемо, конечно же. И все же изрядно бесит то, как Годжо-сэнсэй играючи, с легкомысленной улыбкой парирует все его попытки без каких-либо усилий, то и дело вбрасывая комментарии вроде… Это все, на что ты способен, Мегуми-тян? Или… Может быть, такими темпами ты добьешься прогресса через десяток-другой лет. Так держать, Мегуми-тян! Или… Смотри-ка, сегодня у меня выходит есть моти только одной рукой, пока ты нападаешь на меня. Определенно достижение. Бесит же! Впрочем, когда он пытается похвалить – у Мегуми всегда мороз по коже, настолько неестественно это звучит. Будто в Годжо-сэнсэя вселился кто. Фу. Да и в целом его редкая похвала только вызывает желание ощетиниться – слишком неправдоподобным и слишком незаслуженным это кажется. Но еще сильнее бесит, что оспорить как раз едкие реплики Мегуми не может никак – вот они вполне заслужены. Хотя лучше уж пусть так – потому что однажды Годжо-сэнсэй попытался ему поддаться. Это было до невозможного очевидно – и это было гораздо хуже, чем проигрыш и насмешливые комментарии. Тогда Мегуми прямо и жестко сказал, что такое ему не нужно. Что если Годжо-сэнсэй собирается учить его, попутно унижая похожими уступками – то лучше уж будет учиться самому. Больше подобного не повторялось. И Мегуми не жалеет о собственном выборе, просто… Он пытается – правда пытается! – но не всегда может понять, что именно делает не так и в каком направлении нужно двигаться. И давно уже осознал, что пробовать добиться хоть каких-то внятных объяснений от Годжо-сэнсэя – почти бессмысленная затея. Тот сам техникой пользуется, как дышит – так что чаще всего его объяснения сводятся к каким-то эмоциональным всплескам, взмахам руками и путанным фразам, полным замысловатых слов. Ничего конструктивного. Никакой конкретики. Ни единого слова, за которое Мегуми мог бы по-настоящему зацепиться – и от него оттолкнуться. Чертовы гении! В их чертовом мышлении простому смертному, вроде Мегуми, не выходит разобраться. И все-таки, когда Годжо-сэнсэй берет его с собой на очередную битву – Мегуми всегда немного воодушевляется. Тренировки – это одно, но практика – совершенно другое. Да и увидеть Годжо-сэнсэя в деле… Это всегда многого стоит. Чего Мегуми никогда вслух не признает – эго Годжо-сэнсэя и так грозит перерасти Эверест. И он прекрасно осознает – сколько бы усилий ни прилагал, едва ли когда-нибудь сможет добиться тех результатов, которые демонстрирует Годжо-сэнсэй. Но это не значит, что Мегуми не будет пытаться. Вот только сегодня, когда они добрались до места – Годжо-сэнсэй широко улыбнулся, достал из внутреннего кармана бумажный пакет с моти и вдруг сказал: – Что ж, Мегуми. Сегодняшнее проклятие – твоя проблема. А я так устал, – за чем последовал демонстративно широкий зевок. – Так что, постою здесь. Отдохну. Понаблюдаю, – и он тут же вгрызся в моти, не переставая при этом улыбаться. …и это абсолютно точно не было тем, чего Мегуми ожидал. Так что он замер. Моргнул, пытаясь убедиться, что не спит. Моргнул еще раз, ожидая, что вот сейчас Годжо-сэнсэй рассмеется и скажет, что это была просто очередная дерьмовая шутка. И охренел. Когда понял, что Годжо-сэнсэй абсолютно серьезен – ну, насколько вообще серьезным умеет быть, – и что происходящее точно не сон. Оу. Дело в том, что до этого Годжо-сэнсэй во время битв, даже если и брал Мегуми с собой, почти всегда разрешал ему только наблюдать – и всего несколько раз дал поучаствовать, да и сводилось это участие почти ни к чему. Так с чего вдруг такие перемены? Уж точно не потому, что Мегуми вдруг начал показывать какие-то невероятные грани освоения своей техники – а Годжо-сэнсэй вдруг невероятно в него уверовал. Тут ни Мегуми ничего выдающегося все еще не демонстрирует – что он вполне готов прямо признать, как бы жалко это ни было, – ни едкие комментарии самого Годжо-сэнсэя во время их тренировок совершенно не изменились. И пусть бы в случае, если Мегуми облажается, опасность угрожала только ему одному – тогда точно ни секунды не сомневался бы. Безусловно, он хотел бы сразиться сам – давно уже об этом думал. И говорил тоже. Но все же легкомысленным идиотом никогда не был. И осознавал, что из-за него, из-за его слабости – в опасности могут оказаться другие люди. Но. Ладно. Сегодня, даже если он облажается – Годжо-сэнсэй все равно ведь оставался рядом, верно? Значит, других он точно защитить сможет и это не должно было стать проблемой. Да и проклятие наверняка слабое – едва ли Годжо-сэнсэй доверил бы ему что-то действительно серьезное. Если же цель всего этого – как раз доказать, что Мегуми точно облажается и что ему еще рано сражаться самому… Он нахмурился. Сцепил челюсти. Последняя догадка казалась ближе к реальности из всего, что пришло Мегуми в голову. Что-то внутри упрямо вскинулось. Вскипело. Теперь-то он осознает, что еще тогда должен был понять – все закончится катастрофой. Но в тот момент именно эта догадка подтолкнула Мегуми к тому, чтобы действовать. Чтобы доказать – он не облажается. …он облажался. Потому что проклятие оказалось совсем неслабым – по крайней мере, для Мегуми. А вот он сам как раз оказался слишком слаб. И все шло относительно неплохо до того момента, когда его сбило с ног, и Мегуми не смог удержать концентрацию – из-за чего одна из гончих тенью размылась в воздухе. И Годжо-сэнсэю пришлось вмешаться – с привычной широкой улыбкой, с моти в одной руке. И дальше все окончательно превратилось в хаос, в калейдоскоп, состоящий из разрозненных вспышек. Но ярче всего среди этих вспышек оказалась одна. Та, во время которой Годжо-сэнсэй упал. Годжо-сэнсэй. Упал. И больше не встал. Дальше Мегуми действовал на чистых инстинктах. На оглушившей его смеси из ужаса и ярости; из острой потребности защитить. В тот момент Мегуми забыл, кем именно является Годжо-сэнсэй. Забыл, что тот – шестиглазый. Всесильный. Забыл. В тот момент это был просто важный Мегуми человек, который упал – и никак больше на реальность не реагировал. Это сейчас он понимает, что повел себя, как идиот. Это сейчас он собирается игнорировать то «важный человек», в голове промелькнувшее. Но в тот момент… В тот момент Мегуми действовал. Инстинкты сработали быстрее и мощнее здравого смысла. Ему потребовались даже не минуты – считанные секунды, чтобы разобраться с проклятием; но в те мгновения этот факт едва ли был чем-то существенным. Как только опасность исчезла – ярость растворилась вместе с ней. Остался только ужас. И пока адреналин остывал в крови, пока коркой льда облеплял стенки сосудов – Мегуми припоминает, как бросил на Годжо-сэнсэя взгляд. Как судорожно сглотнул. Как позвал: – Годжо-сэнсэй? – и, кажется, собственный голос тогда сорвался – но этого он теперь сказать с уверенностью не может. Реакции не последовало. Он шагнул вперед. Попробовал еще раз. – Годжо-сэнсэй? Все еще никакой реакции. Тогда Мегуми сорвался с места. Бросился к Годжо-сэнсэю. Рухнул на колени. Кажется, земля дрожала – или это сам Мегуми дрожал. Черт знает. Он помнит, как в голове проносились обрывочные мысли о том, что ему делать дальше; как эти мысли пытались соединиться в один последовательный план. Помнит скручивавший кишки ужас; помнит панику и вину, тошнотворным комом подкатывавших к глотке; помнит, как в голове судорожно билось – это все он, Мегуми, виноват; если бы он был сильнее, быстрее; если бы, если бы… Помнит, как спешно осматривал тело Годжо-сэнсэя на предмет травм, пытаясь отыскать следы крови. Помнит, как позвал еще раз: – Сатору, – кажется, звучало до постыдного сипло и разбито. Помнит, как одновременно с этим потянулся пальцами к сонной артерии, чтобы проверить пульс… ...и в эту секунду его руку вдруг перехватили. И не скрытые повязкой глаза Годжо-сэнсэя вдруг широко распахнулись. И лицо Годжо-сэнсэя вдруг расплылось в широкой улыбке, когда он безмятежным, абсолютно довольным голосом протянул: – Так и знал, что ты справишься, Мегуми-тя-я-ян! Тебе только нужен был… хм… правильный стимул. Несколько секунд Мегуми просто смотрел на него, пытаясь осознать. Ожидая, пока в голове окончательно проясниться – и наконец получится понять, что вообще происходит… Ужас отступал. Паника и вина медленно растворялись. Их планомерно сжигало в концентрате чистой ярости, мгновенно вспыхнувшем вместе с осознанием и все сильнее разгоравшемся, пока Мегуми наконец не зарычал несдержанно сквозь стиснутые зубы. А потом вскочил на ноги – и понесся в противоположную от Годжо-сэнсэя сторону. И в спину ему тут же прилетело: – Куда ты, Мегуми-тя-я-ян? И… – А помочь своему любимому сэнсэю встать? И… – Не таким жестоким ребенком я тебя растил! Но Мегуми – игнорировал. Ему только хотелось оказаться как можно дальше от… этого человека. И что-нибудь разбить тоже хотелось. Что-нибудь уничтожить. Чему-нибудь – или кому-нибудь – врезать. Вот только Годжо-сэнсэй ведь шестиглазый. Всесильный, мать его! Теперь-то Мегуми наконец это вспомнил. Да ему не то, что врезать – даже просто прикоснуться не получится, если сам Годжо-сэнсэй этого не позволит. Тут бы еще одно проклятие, а! Чтобы хоть как-то сорваться и все полыхающее внутри наружу выплеснуть. Конечно, Мегуми всегда знал, что у Годжо-сэнсэя крайне сомнительные методы обучения – но это? Притвориться, что ему серьезно навредили для того, чтобы Мегуми победил проклятие? Да блядь! А Мегуми же, придурок такой, по-настоящему за него испугался! Всерьез поверил, что с ним что-то случилось! И ведь даже после того, как Мегуми победил – Годжо-сэнсэй не сразу показал, что он в порядке. Нет, сначала же нужно было насладиться шоу, да? Насладиться тем, как глупый ребенок на ровном месте ударяется в панику, да?! Но позади уже послышался звук шагов. Годжо-сэнсэй в пару широких шагов – чертова двухметровая шпала – догнал его, и в следующую секунду уже над ухом Мегуми послышалось знакомое недовольное нытье: – Ну Мегуми-тя-я-ян. Хватит меня игно… И вот тут же Мегуми как раз не выдержал. Резко развернувшись на сто восемьдесят, он нашел взглядом глаза Годжо-сэнсэя… то есть, повязку Годжо-сэнсэя, которая опять была на нем – конечно же. Ну конечно же, блядь. По какой-то причине это будто стало последней каплей. Невозможность посмотреть ему в глаза – и убедиться, есть ли там хоть какой-то намек на осознание того, какую хуйню он только что сотворил. Хотя это вряд ли, конечно. И Мегуми послал его нахер. Особенно ядовито выделив «сэнсэй» в конце. Потому что это – слишком. Потому что Мегуми – не железный. Не робот, сконструированный выдерживать любой долбоебизм этого человека. Потому что, блядь, да Годжо-сэнсэй, кажется, даже не осознает, что сделал что-то не так! Нет, опять улыбка, опять нытье, будто ничего особенного и не произошло; будто это Мегуми здесь капризный ребенок, который черт знает, из-за чего вообще дуется и истерику закатывает… Так что, да, когда эта идиотская улыбка с лица Годжо-сэнсэя стекает, когда его лицо вытягивается – Мегуми ощущает удовлетворение, черт возьми. Он заслужил, чтоб его. Впрочем, Годжо-сэнсэй очень быстро со своим удивлением справляется. Уже спустя секунду-другую его лицо уже возвращается к своему обычному выражению, а на губах опять появляется гребаная улыбка – пусть и кажущаяся очень кривой и неестественной. – Что ж. Это все по меньшей мере стоило того, чтобы услышать, как Фушигуро-кун ругается матом, – произносит Годжо-сэнсэй с искусственным весельем. И Мегуми… Все мрачное удовлетворение Мегуми тут же уходит вникуда, утаскивая вместе с собой и злость – а оставляя на их месте лишь какую-то всеобъемлющую, абсолютную усталость. Чего он вообще ожидал? Что Годжо-сэнсэй хотя на секунду всерьез отнесется к происходящему – отнесется к Мегуми? Что хотя бы после мата начнет воспринимать Мегуми всерьез? Ха. Хорошая шутка. Посмеяться бы – вот только как-то нихуя не смешно. Да пусть бы хоть отчитал за то, что Мегуми материт своего сэнсэя – как и должен в такой ситуации сделать все тот же сэнсэй! Но даже это – все еще нет. Только очередная идиотская шутка. Иногда он не понимает, зачем Годжо-сэнсэю вообще все это; зачем он взялся Мегуми учить. Потому что зачастую кажется, что все их тренировки для него – какое-то бессмысленное развлечение. Блажь всесильного, которому нечем себя занять. А значит, и всерьез относиться не нужно. А значит, достаточно широко, искусственно улыбаться, и сыпать ебланскими шутками, и швыряться комментариями поядовитее; при этом не пытаясь реально чему-то научить. А значит, можно повеселиться, притворяясь раненым – и наблюдая за тупой паникой тупого ребенка. Верил ли вообще Годжо-сэнсэй хоть одну секунду за все прошедшее время, что однажды у Мегуми правда может что-то получиться? …и с чего бы ему верить, если Мегуми – довольно-таки жалкий во всех своих попытках? Глубоко вдохнув, он забивает появившуюся в своей грудной клетке пустоту воздухом – и вновь разворачивается на сто восемьдесят. Вновь уходит. Чувствуя себя выжатым. Опустошенным. Теперь ощущая разве что потребность рухнуть прямо здесь, на месте – и рассыпаться грудой кирпичей. Каждое движение вдруг начинает стоить Мегуми тонну усилий. Спустя какое-то время знакомые шаги опять догоняют его – но в этот раз Годжо-сэнсэй уже не пытается с ним заговорить и остается непривычно тихим. Мегуми не оборачивается. Причины этой тишины его не волнуют. И только когда они садятся в метро, а Мегуми упирается невидящим взглядом в непроглядную темноту за окнами – Годжо-сэнсэй наконец подает голос. – Ты сердишься на меня, Мегуми? Звучит непривычно спокойно. Сдержанно. Ровно. Без попыток отыграть веселье и показательное легкомыслие. Можно было бы даже сказать: звучит серьезно, если бы только Мегуми не знал точно, что Годжо-сэнсэй почти никогда не бывает серьезен. По крайней мере – не с ним. Не по отношению к нему. В первую секунду Мегуми хочет эту реплику проигнорировать – но потом он задумывается о том, приведет ли это к новому потоку утомительного нытья… И в конце концов, прислушавшись к себе – отвечает бесцветно: – Я разочарован. Потому что это ближе всего к правде. Сейчас он не сердится, не злится, не в ярости – больше нет. Нет смысла. И сил тоже нет. Ну а разочарование… Кого вообще волнует его разочарование? Кого вообще волнует, что он был слишком глуп и действительно думал, будто такая херня, как сегодня – это даже по меркам его так называемого сэнсэя уже слишком? Оказалось – не слишком. Оказалось – в самый раз. С той стороны, где стоит Годжо-сэнсэй, слышится какой-то странный, жалобный скулеж – но Мегуми не поворачивает голову, чтобы проверить, от кого именно тот исходит. На пару секунд между ними вновь повисает тишина, в которую бессмысленно пытаются ворваться звуки окружающего мира. А затем… – Слушай. Главное ведь, что это сработало, разве нет? – опять принимается частить Годжо-сэнсэй с фальшивым воодушевлением. – Ты победил свое первое проклятие! Давай лучше отпразднуем это! Давай… Блядь. Мегуми надеялся, что после этого они будут просто молчать – пока не доберутся до места назначения и не разойдутся каждый в свою сторону. Но, конечно же, нет. В очередной раз за этот ебаный день ожидания Мегуми идут по пизде. Злость опять вспыхивает – усталая и какая-то болезненная, жаждущая вырваться уже на свободу и опять оставить после себя пустоту. В конце концов, Мегуми все же не выдерживает – и к Годжо-сэнсэю оборачивается. И, кажется, появляется в его взгляде что-то такое, из-за чего Годжо-сэнсэй тут же затыкается на полуслове. И Мегуми яростно, шипяще выплевывает, вспышке злости поддаваясь: – Я думал, с вами что-то случилось. Я думал, вы… – он сглатывает остаток предложения, судорожно вдыхая, когда опять вспоминает смесь ужаса, паники и вины, которую тогда испытал. Когда вспоминает, как смотрел на лежащего там Годжо-сэнсэя – и думал… Думал… Блядь. Ему должно быть стыдно. На такую херню мог повестись кто-то только совсем уж тупой – и Мегуми, очевидно, именно такой. Это было абсолютно очевидным представлением, от первой до последней секунды – и даже если Мегуми не понял сразу, поддавшись инстинктам, а не здравому смыслу. То должен был понять потом, когда уничтожил проклятие. Но и этого не произошло тоже. Он дал ужасу и панике до последнего собой управлять. А Годжо-сэнсэй… просто позволил этому случиться – а потом улыбался и говорил так, будто происходящее какая-то особенно хорошая шутка. Вспышка злости гаснет так же быстро, как загорелась. Оставляет после себя горький и соленый ком в горле. Глубокий вдох. Медленный выдох. – Надеюсь, вы хотя бы повеселились, Годжо-сэнсэй, – говорит Мегуми насколько может спокойным, холодным тоном, пытаясь не обращать внимание на то, как собственный голос сбился в хрип – после чего отворачивается и резко встает. Они как раз прибыли на нужную стацию. Но вместо того, чтобы отправиться своей дорогой – Годжо-сэнсэй прилипает к Мегуми притихшей тенью, которой тот, увы, управлять не может; а значит, и отлепить от себя не может тоже. Так что остается только игнорировать, когда Годжо-сэнсэй идет за ним домой. Когда тащится следом, как несчастный щенок. Когда смотрит огромными, жалобными глазами, стоит им переступить порог квартиры – а Мегуми неосторожно бросить на него взгляд. Повязка куда-то делась. Но Мегуми игнорирует это. Лишь поджимает губы – и идет в свою комнату, сглотнув желание хлопнуть за собой дверью и только спокойно ее прикрывая. Цумики дома пока нет – так что, по крайней мере, с ее беспокойством разбираться не нужно. Наверняка ведь заметила бы, что что-то не так. И следующий час Мегуми проводит в относительной тишине и относительном покое. И следующий час он проводит, пытаясь утихомирить свое нутро, пытаясь усмирить остатки злости и ужаса. Пытаясь снова начать в нормальном ритме дышать. Постепенно в голове проясняется, давление на ребрах, которого Мегуми даже не осознавал – перестает быть таким мощным. Наконец – наконец – приходит здравый смысл, и Мегуми начинает анализировать все, что случилось. Все, что сам сказал и сделал. Ладно, может, он был немного слишком… резким. Чего Мегуми в принципе ожидал? Это же Годжо-сэнсэй! Он и впрямь мог считать, что Мегуми вместе с ним посмеется, когда вдруг пришедший в себя Годжо-сэнсэй схватит его за руку и широко улыбнется. Он и впрямь мог считать, что сделанное им – хороший план; что это действительно лучше раскроет технику Мегуми. Ну и… в каком-то смысле он был прав, а? Как бы тошно ни было это признавать. Помогло же, блядь! Вероятно, основная проблема здесь не в том, что Годжо-сэнсэй – плохой учитель. Основная проблема в том, что Мегуми – плохой ученик. Вот и приходится выбирать… Методы под стать, ага. Правда, ничего из этого все еще не отменяет того, что сделанное Годжо-сэнсэем – полная гребаная херня. Когда спустя этот час наконец слышится знакомое шкрябанье в дверь – Мегуми тяжело вздыхает. Но, по крайней мере, к этому моменту он уже обрел некое подобие равновесия – ему уже не хочется… или не так сильно хочется опять послать Годжо-сэнсэя нахер и еще чем-нибудь по дурной голове огреть. – Мегуми-и-и, – доносится жалобное, приглушенно дверью – и Мегуми еще тяжелее вдыхает; на секунду прикрывает глаза, призывая все гребаное терпение мира себе на плечи. – Хватит меня игнорировать. Ненавижу, когда ты меня игнорируешь – правда, ты почти всегда меня игнорируешь, – задумчиво добавляет Годжо-сэнсэй, и Мегуми мысленно фыркает – хотя тот уже сам от себя отмахивается. – Но это детали. Я облажался, ладно? Ты должен был привыкнуть. Лажать – это мое перманентное состояние! А затем наступает короткая странная пауза, после которой голос вновь заговорившего Годжо-сэнсэя вдруг начинает звучать с редким для него спокойствием, твердостью. Серьезностью. – Но я уже говорил тебе это, Мегуми, и скажу еще раз. Ты сдерживаешься и почему-то не позволяешь себе отпускать свою силу полностью – и признавать это отказываешься тоже. Мне просто казалось, что это может сработать. Чтобы ты перестал наконец думать – иногда ты слишком много думаешь, ребенок – и разрешил себе просто действовать. Но если ты думаешь слишком много – то я при этом явно думаю недостаточно. Так что… ну, что ж. Мой план определенно был далек от совершенства, – и хотя Мегуми не видит – он отчетливо может представить себе, как Годжо-сэнсэй разводит руками с легкомысленным видом. Далек от совершенства, блядь. Гребаное преуменьшение века. Но все остальное, что он сказал… Мегуми хмурится. Это правда – в том смысле, что Годжо-сэнсэй не впервые что-то подобное говорит. И не впервые хочется на его слова ощетиниться. С чего бы Мегуми сдерживаться? Это глупость какая-то! Если Годжо-сэнсэй думает, что он слабый и жалкий – так бы и сказал!.. …но если он и впрямь считал, что его план сработает – то, наверное, все-таки не совсем так думает? Блядь. Не имеет же смысла! Если бы Мегуми научился целиком и полностью свою технику контролировать – это принесло бы столько пользы. Вот только… Иногда Мегуми замечает в себе… вот это. Что-то темное. Мрачное. Что-то, из-за чего он ввязывается в драки в школе. Что-то, что взорвалось в нем сегодня, когда после всего случившегося ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы победить проклятие. Что-то, что однажды может вырваться из-под контроля. И тогда… Нет. Стоп. Все еще чушь. У Мегуми нет сейчас сил в эти мысли закапываться. Так что он внутренне встряхивается, запихивая их поглубже в сознание – и концентрируется на человеке за дверью. А в голос Годжо-сэнсэя тем временем опять пробивается фальшивое веселье, когда он возвращается к более привычным для него интонациям и добавляет: – Так что давай ты просто пнешь меня посильнее, зыркнешь так, что до костей проберет – и мы пойдем дальше, а? Ну Мегуми-и-и… Мегуми устало проводит ладонями по лицу. На самом деле, чудом можно считать уже то, что Годжо-сэнсэй, ничего об уважении к чужому личному пространству не знающий – сначала дал Мегуми целый час наедине с собой, а сейчас еще и говорит из-за двери вместо того, чтобы просто бесцеремонно в комнату ввалиться. Хотя так-то это условности, конечно, учитывая, что технике Годжо-сэнсэя никакие двери не помеха – но все же. Хотя бы иллюзия уединения и уважения – уже что-то. Но Мегуми знает – Годжо-сэнсэй и так выжал из себя тот максимум уважения к чужому личному пространству, который только мог, так что дальше он уже не успокоится. Будет клянчить, ныть и приседать на уши до тех пор, пока Мегуми не сдастся. Поэтому Мегуми поднимается с кресла. Идет к двери и резко ее открывает, невпечатленно вскидывая брови, когда прижавшийся носом к ней Годжо-сэнсэй чуть не падает. И вот это – его сэнсэй, да? Пф. На пару секунд они застывают, друг на друга глядя. Годжо-сэнсэй опять без повязки – и Мегуми не до конца уверен, хорошо это или плохо. Потому что его глаза всегда немного дезориентируют – но в то же время… В то же время это кажется каким-то уровнем доверия – или Мегуми просто надумывает. Может, ничего особенного в этом и нет. Может, повязка остается всего лишь повязкой, следствием техники – и не нужно наделять ее большим значением. Может. Но сейчас у него все же есть возможность в эти глаза посмотреть и там, среди оттенков неба, распознать намек на вину. На сожаление. Или же он опять надумывает и только воображает себе то, чего на самом деле нет. И все-таки… – Можешь врезать мне, – в конце концов, прерывает тишину Годжо-сэнсэй, без привычной улыбки, без фальшивого веселья в голосе – и Мегуми едва удерживается от того, чтобы закатить глаза. – Будто я сумел бы, – холодно отвечает он, но Годжо-сэнсэй только пожимает плечами, легко отвечая: – Я позволю. В этот раз Мегуми не удерживается – и глаза все-таки закатывает. – Не хочу я вас бить, – с легким раздражением отвечает он – и в ответ на это у Годжо-сэнсэя приподнимается бровь, а уголки губ дергаются. Все его выражение лица так и кричит саркастичным – что, серьезно? И по итогу Мегуми, коротко фыркнув, все же исправляется: – Я не собираюсь вас бить, – потому что, пусть ему этого и хотелось… и до сих пор, может быть, чуточку хочется – Мегуми все равно никогда не стал бы Годжо-сэнсэя бить, даже будь у него такая возможность. Кулаки у него – для мудаков и проклятий. И Годжо-сэнсэй, конечно, иногда тот еще мудак – и то еще проклятие, пусть и не буквальное, – но он все же… свой мудак. Или что-то вроде того. Тот мудак, из-за которого у Мегуми отключается здравый смысл, если увидит, как он падает – зато включается ярость, ужас и глупая, не имеющая смысла потребность защищать. И лучше об этом совсем, совсем не думать. Запихнуть в дальнюю коробку сознания – ту самую, которая обдумать-потом-или-не-думать-вообще. Так что Мегуми лишь добавляет твердо, удерживая взгляд Годжо-сэнсэя и чеканя каждое слово: – Но никогда. Никогда больше так не делайте. Пару секунд Годжо-сэнсэй молчит. Смотрит. А потом, видимо, восприняв слова Мегуми, как признак того, что он наконец сдается – весь будто светлеет и расплывается в широкой улыбке; одной из тех редких, которые кажутся искренними. – Ничего не могу обещать, Мегуми-тя-я-ян! Когда Мегуми пытается захлопнуть дверь перед носом Годжо-сэнсэя – тот в последнюю секунду протискивает в щель стопу, а потом долго, громко и активно ноет, с преувеличенным страданием ступая на пострадавшую ногу. Мегуми устало вздыхает. В прошлой жизни он, возможно, стирал города в кровавую пыль, если уж в этой заслужил… Годжо-сэнсэя. Ну или делал что похуже – такую компанию заслуживать надо явно очень старательно. Но больше закрыться в комнате Мегуми все же не пытается. А еще – проверяет, действительно ли Годжо-сэнсэй повредил себе ногу или просто притворяется и отыгрывает драму. Ну просто на всякий случай. Когда чуть позже Годжо-сэнсэй со слишком уж хитрой, многозначительной улыбкой вдруг спрашивает: – Так значит, ты все же переживаешь за своего сэнсэя, а, Фушигуро-кун? Мегуми лишь простреливает его невпечатленным взглядом и равнодушно припечатывает: – В следующий раз оставлю вас подыхать, Годжо-сэнсэй. – Ну Мегуми-и-и! – ответный протяжный вой практически оглушает. Но Мегуми даже не морщится – привык уже. Привык такое игнорировать. Да и в целом к Годжо-сэнсэю, в общем-то… привык. Вслух он этого, конечно же, не признает, но если уж выбирать между тем, пугающе тихим Годжо-сэнсэем, лежащим на асфальте – и его же громогласным нытьем… Мегуми без колебаний выберет нытье. Просто факт. Данность. Еще одна из тех вещей, о которых он не собирается думать.