Память о важном

Иногда Годжо-сэнсэй бывает… странным. То есть, не совсем так. На самом деле странный – это обычное состояние для Годжо-сэнсэя, просто временами случаются такие моменты, когда его странности перепрыгивают какую-то определенную, строго очерченную грань. Вот так и в этот раз. Когда за открывшейся входной дверью оказывается Годжо-сэнсэй – Мегуми не удивляется. Когда Годжо-сэнсэй принимается жалобно скулить и пытается сделать из его макушки подставку для своего локтя – Мегуми не удивляется. Когда Годжо-сэнсэй начинает проталкиваться через него в квартиру, разрешения не спрашивая. Мегуми. Не. Удивляется. Только вздыхает тяжело – и послушно отходит в сторону, прежде чем его окончательно оттеснят к стенке этими бесконечными локтями. Все происходящее – в пределах нормы. Ну, той нормы, которая установлена для Годжо-сэнсэя. Так что и пакет сладостей, который Годжо-сэнсэй швыряет на кухонную столешницу, и то, как после этого он идет в гостиную и театрально заваливается лицом на диван – все еще не удивляет. Цумики нет дома, так что Мегуми достается честь – сомнительная – быть единственным свидетелем всей этой драмы. – Мегуми-и-и, я так уста-а-ал, – протяжно и приглушенно хнычет Годжо-сэнсэй куда-то в подушку – и Мегуми бросает на него скептичный взгляд. Он уверен процентов на семьдесят, что и это тоже часть драмы. Просто потому, что если бы Годжо-сэнсэй действительно настолько устал – он бы никогда в этом не признался, продолжая широко улыбаться и делать вид, что с ним все в порядке. Предыдущие наблюдения Мегуми свидетельствуют об этом. Поэтому, когда Годжо-сэнсэй продолжает скуляще: – Просто сжалься и убей меня уже, Мегуми-и-и. То сам Мегуми лишь бросает в ответ невпечатленно и равнодушно: – Может, если будете хорошо себя вести – я сделаю вам такой подарок к тридцатилетию. Повисает секундная тишина. А затем Годжо-сэнсэй разражается громогласным гоготом, наконец переворачиваясь набок и от смеха откидывая голову назад. – Ты уверен, что это будет подарок мне к тридцатилетию, а не тебе к шестнадцатилетию? – сквозь смех выдавливает из себя Годжо-сэнсэй, и Мегуми безразлично пожимает плечами. – А что мешает мне совместить оба этих варианта? На диване Годжо-сэнсэй сгибается пополам в новом приступе смеха, еще более громогласного, чем до этого. Прислонившись плечом к дверному косяку, Мегуми складывает руки на груди и вскидывает бровь, ожидая. Наконец, смех затихает. И сменяется глухим ворчанием, когда Годжо-сэнсэй приподнимается и принимает относительно вертикальное положение, разваливаясь на диване теперь уже сидя. Широко оскалившись, он указывает пальцем на Мегуми. – Чтоб ты знал, свои самые сокровенные желания нельзя озвучивать – иначе они не сбудутся, – фыркает он. – А избавиться от меня наконец еще какое желание для тебя, а? В теории это должно прозвучать, как шутка – ровно так же, как и предыдущие реплики Мегуми. И все говорит о том, что это шутка. И широкая улыбка Годжо-сэнсэя, и его дразнящий, веселящийся голос, и то, как он насмешливо, псевдо-обвиняюще тычет в Мегуми пальцем. Вот только… Хотя скрытых повязкой глаз Мегуми видеть не может – все равно есть что-то. Что-то неестественное в улыбке, что-то напряженное в линии плеч; что-то едва уловимо горькое, прячущееся за дразнящим и показательно-веселым. И вот это уже – за пределами нормальных для Годжо-сэнсэя странностей. Мегуми хмурится. Становится ровнее. Возможно, ему просто кажется, возможно, он просто надумывает. В конце концов, не настолько хорошо Мегуми знает Годжо-сэнсэя, чтобы серьезно считать, будто может уловить такие детали… Да вообще его не знает, если уж на то пошло! И все-таки. Все-таки… Это глупо – но Мегуми все же решает на всякий случай уточнить. – Вы же понимаете, что я просто шучу, правда? – тихо и серьезно переспрашивает он, ощущая, как брови против воли сходятся к переносице. – Что на самом деле я совсем не хочу, чтобы вы… Последнее слово застревает в горле, невысказанное – и Мегуми с силой сглатывает, проталкивает его обратно внутрь. Почти физически ощущая, как оно обрушивается на внутренности, тяжелое и монолитное. …не хочу, чтобы вы умерли. …не хочу вас убивать. Очевидно же! Нет смысла такое озвучивать. В ответ Годжо-сэнсэй на секунду как-то странно, неестественно застывает – а затем улыбается еще ярче, еще шире. И, как почему-то кажется Мегуми. Еще фальшивее. – Очевидно, что ты шутишь, – легкомысленно отмахивается Годжо-сэнсэй – но Мегуми не успевает выдохнуть с облегчением и за глупость себя обругать, когда он уже продолжает: – А еще очевидно, что я тебя бешу, и ты наверняка был бы рад, если бы я куда-нибудь делся, – взмахивает Годжо-сэнсэй рукой в воздухе, будто очерчивая это невидимое и эфемерное «куда-нибудь». И хотя голос его продолжает звучать все так же легкомысленно – атмосфера окончательно меняется. Еще какие-то считанные минуты назад спокойная, даже чуточку веселая – она вдруг становится давящей, тяжелой; воздух уплотняется и кажется, что забивается Мегуми в горло. Становится немного сложнее дышать. Но Мегуми упрямо стискивает челюсть, поджимает губы. Выпрямляется окончательно, отрываясь от дверного проема и чуть сдвигаясь; крепче переплетая руки на груди. Попробуй пойми, почему – но он вдруг ощущает потребность защититься. Годжо-сэнсэй смотрит на него с обычной своей широкой улыбкой – а у Мегуми эта улыбка поперек горла лезвиями застревает. Что ж. Кажется, ему предстоит озвучить еще кое-что очевидное. – Я умею быть благодарным, Годжо-сэнсэй, – тихо, но твердо произносит Мегуми, давая понять, что в этот раз он абсолютно серьезен – и ему кажется, что улыбка Годжо-сэнсэя вздрагивает… но никуда не девается. – И я помню, что вы сделали для меня и для Цумики. Вам всегда рады в этом доме и мне жаль, если показалось иначе. Простите, Годжо-сан, я позволил себе лишнего. Окончание «-сан» вырывается само по себе – почему-то сейчас оно кажется более уместным, официальным. Напоследок Мегуми коротко кланяется, пытаясь горечь в горле сглотнуть и упираясь невидящим взглядом в пол. Потому что и впрямь же слишком много себе позволил. Потому что слишком расслабится, слишком… Кажется, привыкать начал к присутствию этого человека в их доме. А это… Так нельзя. Непозволительная роскошь. Мегуми действительно ни на секунду не забывал о том, что Годжо-сэнсэй для них – для него – сделал. Как помог – и продолжает помогать. Годжо-сэнсэй – не товарищ, не друг, не кто-то близкий, с кем можно расслабиться и позволить себе шутить глупые шутки. Он – тот, кто Мегуми спас. И тот, кому Мегуми должен. Между ними обязана оставаться четко очерченная грань. Обязана оставаться субординация, о которой Мегуми не имеет права забывать, продолжая ее придерживаться. – Я не это… – доносится до него голос Годжо-сэнсэя, звучащий непривычно, будто пораженно. А когда Мегуми вновь поднимает взгляд – то видит, что со знакомого лица улыбка наконец все же соскользнула, а вот его выражение стало совсем незнакомым, будто тоже пораженным. Под стать голосу. – Черт, Мегуми, – зарывшись пальцами в волосы, Годжо-сэнсэй длинно, шумно выдыхает – а потом вдруг бросает: – Иногда ты так бесишь. И это сказано не с обычной легкомысленной улыбкой, не с привычным то-ли-фальшивым-то-ли-нет весельем, дающим понять, что Годжо-сэнсэй либо совсем несерьезен, либо серьезен лишь частично – и не поймешь, где эта серьезная часть. Нет. Это сказано с неожиданной вспышкой раздражения, резкой и острой. Заставляющей поверить – Годжо-сэнсэй говорит именно то, что имеет в виду. Из-за чего слова ударяют так внезапно и так прицельно, так больно бьют, что Мегуми не успевает отследить свои реакции, когда непроизвольно дергается. Он тут же берет себя в руки. Тут же сжимает челюсти, сжимает руки в кулаки; что-то внутри себя сжимает – в стальной капкан. Но вред уже нанесен. Потому что Годжо-сэнсэй, очевидно, замечает его реакцию – и лицо его искажается незнакомой гримасой, отдающей то ли виной, то ли горечью. – Блядь, – выплевывает он хрипло и глухо, упираясь локтями в разведенные колени и переплетая пальцы между собой – так крепко, что белеют костяшки. – Никогда не знаю, как себя с тобой вести. Вот Сугуру бы… Но он тут же резко замолкает – сам себя обрывает. На секунду гримаса на лице становится совсем болезненной и отчетливо горькой, а пальцы переплетаются так крепко, что Мегуми ощущает смутную вспышку беспокойства – как бы не переломал сам себе руки… Но секунда проходит. Будто слышится призрачный щелчок – и выражение лица Годжо-сэнсэя по этому щелчку возвращается к обычному, закрыто-легкомысленному, и пальцы его расплетаются, и сам он глубоко вдыхает. После чего поднимается на ноги. Делает шаг к Мегуми. Еще один. Тот неосознанно, против воли отступает и вжимается в стену позади себя – а Годжо-сэнсэй тут же замирает, на расстоянии в половину комнаты от Мегуми. Черт. Он не боится Годжо-сэнсэя – конечно же, нет. То есть, не боится того, что Годжо-сэнсэй может причинить ему какой-либо вред физически – даже мысль об этом смешна. Вот только, кажется, Годжо-сэнсэй не всегда понимает, как могут действовать его слова. Не всегда задумывается прежде, чем что-то сказать. Так что и сейчас из-за его слов внутри обострилось что-то уязвимое и кровоточащее, что-то, из-за чего Мегуми хочется спрятаться от этих скрытых повязкой глаз; из-за чего он не желает слышать, что еще Годжо-сэнсэй может ему сказать. Мегуми это ненавидит. Ненавидит себя за эту слабость. Поэтому не собирается бежать. Лишь решительно вздергивает подбородок и стискивает зубы – пытаясь исправить свой предыдущий промах. Лицо Годжо-сэнсэя все еще ничего не выражает – но из него опять вырывается длинный шумный выдох, смысла которого Мегуми понять не может. А затем он начинает говорить. – Послушай, Мегуми, – и Годжо-сэнсэй произносит это без улыбки, более ровным, спокойным тоном, что только заставляет Мегуми лишь сильнее напрячься; не так уж часто Годжо-сэнсэя можно увидеть по-настоящему серьезным. – Тебе не за что извиняться. И ничего лишнего ты себе не позволил. Наоборот – я хотел бы, чтобы ты больше себе позволял. Поэтому и бешусь – ты не ведешь себя, как типичный ребенок, слишком серьезный и взрослый, а я не знаю, что с этим делать. Я всех раздражаю, Мегуми! Это мое призвание – и я невероятно в этом хорош. Всем хотя бы раз… наверняка куда больше, чем раз, хотелось меня убить – но… И вот теперь на лице Годжо-сэнсэя вновь расплывается улыбка – широкая и самодовольная; и голос его тоже сочиться театральным самодовольством, когда он продолжает: – Другой вопрос в том, что я – шестиглазый и всесильный, и никому все равно не удастся это сделать. Это показательное бахвальство абсолютно оправданное, на самом деле – у Годжо-сэнсэя есть вполне рациональные, объективные причины для того, чтобы быть самодовольным говню… человеком. Хотя кто-то сказал бы – богом. Не суть. Но часть Мегуми все равно хочет закатить глаза. Вот только куда большая его часть все еще напряжена, поэтому на деле он лишь продолжает внимательно за Годжо-сэнсэем следить, внимательно его слушать. А у того улыбка приглушается, когда он так и не получает реакции на это свое самодовольство – хотя Мегуми и не знает, какой именно реакции от него ожидали. В очередной раз вздохнув, Годжо-сэнсэй вновь заговаривает: – Мегуми. Я просто пытаюсь сказать, что тебе не обязательно всегда быть таким сдержанным и серьезным. Если я тебя бешу – ты можешь сказать, что я тебя бешу. Если тебе хочется меня прикончить – ты можешь сказать, что тебе хочется меня прикончить. Ну, или же даже можешь действительно попытаться меня прикончить, – добавляет он с вновь проскользнувшись то-ли-фальшивым-то-ли-нет весельем. – Это может оказаться неплохим способом снять стресс. Но Мегуми лишь хмурится сильнее. Какие-то считанные минуты назад, еще в самом начале этого разговора – он бы, может, и оценил шутку. А сейчас ему уже сложно увидеть здесь повод для веселья. Уловив его напряженно-невпечатленную реакцию, Годжо-сэнсэй драматично взмахивает своими бесконечными руками и принимается театрально, с улыбкой скулить. – Ну же, ребенок! Подыграй мне! Не нужно всегда быть таким правильным и взрослым. Я ничего не жду от тебя! …я ничего не жду от тебя, – эхом проносится в голове Мегуми. …ничего. И тут же, следом за этими словами – откуда-то из недр памяти выныривают другие слова, как взбаламученным илом со дна. Те, что он услышал годы назад. В день, когда они с Годжо-сэнсэем впервые встретились. …стань сильным. …сильнее, чем я. Тогда, в тот самый день – Мегуми мало обратил на них внимания. Всего лишь странный мужчина, который говорил странные вещи – ничего выдающегося. Вот только почему-то они все равно осели где-то там, глубоко в голове. И позже, когда этот мужчина сдержал слово, когда и впрямь помог им с Цумики, когда стал учителем Мегуми… Эти слова всплыли на поверхность вновь. Помнит ли вообще Годжо-сэнсэй, что сказал тогда? Очень вероятно, что нет – не всегда задумываясь ни о том, что говорит, ни о действии своих слов, Годжо-сэнсэй также может не придавать им значения и их не запоминать. Это то, что Мегуми пришлось понять на практике – и, наверное, он сам тоже не должен бы такие давние слова помнить. И все-таки. Иногда Годжо-сэнсэй может быть невероятно серьезен там, где этого никто не ждет – там, где показывает он только это свое то-ли-фальшивое-то-ли-нет веселье. А возможно, Мегуми всего лишь надумывает. Возможно. Но есть урок, который он усвоил довольно давно – никто и ничего не делает просто так. Если кто-то что-то делает для тебя – значит, он либо чего-то от тебя хочет, либо получает от этого какую-то выгоду. И если Годжо-сэнсэй помог им с Цумики… Неважно, какая у него была цель; неважно, какой стала его выгода – то есть, важно, на самом деле, но это все-таки не ключевое. Ключевое в том, что Мегуми должен Годжо-сэнсэю. …ничего не жду, – эхом проносится в голове. …сильнее, чем я, – эхом проносится в голове. Правда ничего? – хочется переспросить Мегуми. Тогда зачем это все? Зачем было спасать случайного ребенка и его сестру? Зачем присматривать за ними и к ним возвращаться снова и снова? Зачем? У Мегуми нет ответов – даже фамилия «Зенин», частично отвечая на что-то, создает этим лишь еще больше вопросов. Также у него нет ответа и на вопрос о том, как скоро все это Годжо-сэнсэю надоест. Как скоро он… уйдет. Исчезнет. Против воли – но перед глазами Мегуми все равно всплывает силуэт человека, о котором он не хочет думать. Который должен был оставаться тем взрослым в жизни, кому можно доверять, на кого можно положиться. А вместо этого – ушел. Исчез. Поджав губы, Мегуми выталкивает из головы этот силуэт – эти мысли. Часть его хочет напомнить Годжо-сэнсэю о тех, давних словах, сказанных в день их знакомства – но он лишь сильнее стискивает челюсти. Это прозвучит глупо и бессмысленно, особенно если Годжо-сэнсэй даже не помнит – да и нет у Мегуми никакого права ни о чем напомнить, ничего спрашивать. Никто и ничего не делает просто так. Никто и никому не помогает просто так. Мегуми должен ему, и Годжо-сэнсэй еще в тот, первый день сам сказал, что именно должен – а Мегуми не забыл. Он не забывает важных вещей. Он умеет быть благодарным. – Я услышал вас, – в конце концов, просто отвечает Мегуми – не совсем ложь, не совсем правда. Действительно услышал. Вопрос в том, прислушался ли. Поверил ли. И, кажется, Годжо-сэнсэй тоже улавливает эту разницу – потому что на секунду его улыбка опять вздрагивает, его выражение лица опять болезненно искажается. Затем он тихо говорит: – А я вот в этом не уверен, – и улыбка вместо показательного легкомыслия и веселья – сквозит внезапной грустью, которая слишком отчетливо ударяет Мегуми по диафрагме, чтобы быть лишь плодом его воображения. Но тут же Годжо-сэнсэй будто встряхивается весь и возвращает себе привычное выражение лица. Возвращает своей улыбке привычное легкомыслие. Так, что можно было бы решить, будто увиденное перед этим, на секунду промелькнувшее – и впрямь лишь плод воображения. Но убедить себя в этом отчего-то не получается. Наконец, Годжо-сэнсэй вновь движется вперед и все же сокращает расстояние между ними парой широких шагов – в этот раз Мегуми не дергается, не отступает, продолжая стоять на месте. Лишь привычно уворачивается, когда знакомая ладонь знакомым жестом взъерошивает ему макушку. – Значит, к тридцатилетию, да? – вновь весело спрашивает Годжо-сэнсэй, проходя мимо Мегуми в коридор. – Всегда было занято посмотреть на того, кто действительно смог бы меня победить, а то до сих пор попадались только какие-то дилетанты. К данному моменту Годжо-сэнсэй уже успел повернуться к нему спиной – так что в этот раз он не замечает, как Мегуми опять непроизвольно дергается из-за его слов. …кто действительно смог бы меня победить. Внутри что-то неприятно, даже болезненно сжимается, когда в голове вдруг против воли зарождается и отбивается мысль о том, что однажды такой кто-то найдется; что однажды Гождо-сэнсэй и впрямь может умере… Глупо, – обрывает себя Мегуми. Глупо. Глупо. Глупо. Это всего лишь слова, никак с реальностью не связанные; всего лишь продолжение идиотской шутки. Годжо-сэнсэй ведь сам сказал это: он – шестиглазый и всесильный, никому в принципе не под силу его победить. Ведь правда же? Правда? Окружающий мир потеряет последний гребаный смысл, если окажется, что всесильного можно победить. Что бога можно победить. Вот только Годжо-сэнсэй ведь все-таки не бог. Он человек, – мелькает в голове Мегуми, который видел Годжо-сэнсэя таким разным, на глазах которого Годжо-сэнсэй совсем недавно театрально кидался на диван и совсем не по-божественному скулил жалобно в подушку… Блядь. Нет. Это все еще глупо. Годжо-сэнсэй – всесильный и шестиглазый. Годжо-сэнсэй – тот, кого называют богом. А значит – нет абсолютно никакого смысла в давящем, отдающем горечью ощущении за ребрами. А значит – и смысла зацикливаться на этом тоже нет. Пока Мегуми пытается заставить свои пронесшиеся за доли секунды мысли переключиться, сорваться с этой орбиты – Годжо-сэнсэй вдруг резко оборачивается. Но к этому моменту Мегуми уже успевает вернуть себе закрытое выражение лица – и надеется, что ничем внешне не выдает то, что проносится в его голове. То, что болезненно давит ему на грудную клетку. Вот только, хотя глаза Годжо-сэнсэя все еще скрыты повязкой – Мегуми почему-то кажется, что его до самых костей пробирает взглядом напротив. До того пристальным и пронизывающим он ощущается. – Будет иронично, если этим кем-то окажешься именно ты. С твоим-то лицом, – наконец, со странной улыбкой фыркает Годжо-сэнсэй, обводя пальцем собственное лицо – и Мегуми хмурится. Это еще что должно значить?.. Но он не успевает спросить – да и не уверен, что в принципе стал бы. Потому что Годжо-сэнсэй уже улыбается шире и добавляет: – Хотя я почему-то не против, если это будешь ты. Но для такого тебе придется очень, очень сильно постараться. Так что учти, Мегуми – я запомню и буду ждать! После чего Годжо-сэнсэй разворачивается на сто восемьдесят, взмахивает на прощание рукой. И выскальзывает наружу, захлопывая за собой входную дверь. А Мегуми продолжает пялиться в пустоту, даже когда силуэт Годжо-сэнсэя исчезает из поля зрения – как стихия, которая врывается, рушит. И за разрушения ответственности не несет. Вот только эта стихия склонна вновь и вновь сюда возвращаться – и Мегуми запрещает себе опять задумываться о том, в какой момент это прекратится. В какой момент, исчезнув – Годжо-сэнсэй больше не вернется. Руки сжимаются в кулаки. Внутри что-то и впрямь ощущается разрушенным. Как то, что начиналось с глупой шутки, могло обернуться вот… этим? Больше это ни черта не кажется смешным – ни шутливая просьба Годжо-сэнсэя убить его, ни шутливое обещание Мегуми сделать это в подарок к тридцатилетию. Ни последние фразы Годжо-сэнсэя, сказанные с этим гребаным то-ли-фальшивым-то-ли-нет-чтоб-его весельем. …но для такого тебе придется очень, очень сильно постараться. Слова отзываются где-то глубоко внутри, давят и душат; наполняются значением, со смертью не связанными – и резонируют с теми, давним словами, услышанными в день их знакомства. …тебе придется потрудиться. …стань сильным. …сильнее, чем я. Помнит ли Годжо-сэнсэй и осознанно ли это сделал? Осознанно ли самого себя почти процитировал? Вряд ли. Придавал ли он тем, давним своим словам какой-то существенный смысл – тот смысл, который слышит Мегуми? А сегодняшним? С Годжо-сэнсэем слишком сложно понять. Сегодня он казался странным даже по своим меркам – но это может совершенно ничего не значить. Мегуми напоминает себе, что он ведь на самом деле совсем Годжо-сэнсэя не знает – не уверен, как долго они должны быть знакомы, годами, десятилетиями, веками, чтобы поверить, будто знает хоть немного. Будто ему позволено было за маски – не только буквальные – хоть немного заглянуть. Возможно, они могли бы быть знакомы вечность. А Мегуми все еще его не знал бы. Это не должно быть важно или существенно. Они не товарищи, не друзья, не близкие друг другу люди, – вновь напоминает, напоминает, напоминает себе Мегуми. Они не семья, черт возьми. Между ними – четко очерченная граница, которую Мегуми не имеет права переступать. К которой не имеет права даже приближаться. Глупый, беспомощный мальчишка – и всесильный, который вытащил его со дна. Ученик – и учитель. Что хуже: ожидания – или отсутствие этих ожиданий? Что хуже: если Годжо-сэнсэй считает, будто Мегуми и впрямь может однажды дотянуться до его уровня силы – или если абсолютно в него не верит? Что хуже: неподъемная ответственность, которую попробуй вывези. Или. Мысль о том, что Годжо-сэнсэй вовсе Мегуми ни во что не ставит? Что совершенно на него не рассчитывает и ничего. От него. Не ждет? Потому что Мегуми ведь на самом деле – всего лишь никто. Беспомощный. Слабый и жалкий. Не способный справиться со своими проблемами самостоятельно. Не способный самостоятельно себя спасти. Черт возьми. Но, каким бы ни был ответ – суть от этого не меняется. Потому что Мегуми попросту не может так легко от слов Годжо-сэнсэя отмахнуться. Не может так легко отмахнуться от того, что именно в них услышал. Не тогда, когда он – тот, кто обязан Годжо-сэнсэю жизнью. Говорят, ученик должен превзойти своего учителя. Смешно. Перед глазами проносятся все их тренировки, все жалкие, совершенно никчемные попытки Мегуми что-либо Годжо-сэнсэю противопоставить. Хах. …хотя я почему-то не против, если это будешь ты. Просто шутка. Годжо-сэнсэй не мог сказать такое всерьез – только не Мегуми, который абсолютно никаких оснований для таких слов не дал. Не дал оснований для веры в себя. Зато, по крайней мере, можно быть абсолютно уверенным, что Мегуми точно не станет тем, что сможет его победить. Что Годжо-сэнсэй точно не умрет от его руки. Хотя, даже будь у Мегуми сила убить всесильного – он бы все равно никогда ею не воспользовался; пусть внутри него и есть что-то темное, мрачное, что-то, что швыряет его в драки, что-то… что Мегуми не собирается отпускать на свободу. Он бы все равно – никогда. Впрочем, это совсем неважно. На его плечах – обязанность, ответственность, а он никогда от ответственности не бежал. И бежать не собирается. Цифры вонзаются в подкорку остро и болезненно. Тридцать – для Годжо-сэнсэя. Шестнадцать – для него самого. Что будет тогда, годы спустя? Где они тогда будут? Внутри что-то опять неприятно, даже тревожно сжимается – Мегуми морщится. Он вдруг особенно сильно жалеет о своей глупой шутке. Но глупая шутка остается лишь глупой шуткой. А вот… Мегуми умеет быть благодарным – и знает, что такое долг. Но он никогда не был по-настоящему сильным – иначе Годжо-сэнсэю в принципе не пришлось бы помогать глупому, беспомощному мальчишке и его сестре, которую этот мальчишка оказался не в состоянии защитить сам. Стать сильнее всесильного к его тридцатилетию? Глаза Мегуми крепко зажмуриваются. …он не уверен, что когда-нибудь сможет свой долг выплатить.