Память о важном

Когда Мегуми удается самостоятельно призвать и подчинить еще одного своего шикигами – он против воли ощущает, как внутри него просыпается что-то, похожее на воодушевление. Наверное, это глупо – но удержаться не получается. А может быть, и не хочется. Да, конечно, Годжо-сэнсэй говорил ему не делать подобного в одиночку – об этом Мегуми прекрасно помнит, но он ведь не совсем идиот. Поэтому позаботился о том, чтобы поблизости не было людей и его попытки не причинили никому вреда. Правда, несколько раз Мегуми чуть довольно серьезно не ранился сам… Но это ведь – несущественная ерунда. Главное, что ему удалось! В одиночку! И этот шикигами довольно-таки сильный, и выглядит он внушительно, и в бою от него наверняка будет много пользы, и… И впервые с тех пор, как начал обучаться у Годжо-сэнсэя, Мегуми ощущает, что, может быть, – только может быть, – но он наконец сделал что-то хоть немного стоящее. Что-то, о чем стоит рассказать. Что-то, чем можно гордиться. Совсем чуть-чуть. Да, на самом деле в этом нет ничего такого уж особенного, Мегуми осознает – и все же… Ему не хочется так просто отпускать это незнакомое чувство воодушевления, ощущение наконец свершившегося, хоть какого-то успеха – а чего хочется, так это им поделиться. По большей части Мегуми ведь лажает, ничего толкового показать не может, ученик из него, особенно для кого-то вроде Годжо-сэнсэя, шестиглазого и сильнейшего – по меньшей мере посредственный. А тут. Наконец. Хоть что-то. Поэтому Мегуми даже ловит себя на том, что едва удерживается от желания самому отправиться Годжо-сэнсэя искать – но успевает вовремя остановиться. Он не хочет быть надоедливым и прилипчивым. Наверняка у сильнейшего есть уйма куда более важных дел, чем возиться с каким-то глупым ребенком. Даже если этот сильнейший и сам иногда кажется всего лишь большим ребенком, со слабостью к сладкому и идиотским шуткам – но Мегуми уже удавалось увидеть его в деле. Мегуми уже знает, что сильнейший – это не просто громкое слово; что Годжо-сэнсэя не просто так сравнивают с богом. Так что он все же не отправляется на поиски сам. Тем не менее, еще никогда Мегуми не ждал их тренировок настолько сильно. Еще никогда настолько сильно не ждал той минуты, когда на пороге их с Цумики квартиры появится Годжо-сэнсэй – с охапкой сладкого, набором новых идиотских шуток, привычным бесконечным трепом и всем остальным, что к сильнейшему прилагается. Так что, когда Годжо-сэнсэй наконец все же появляется. Мегуми впервые настолько рад его видеть. Не то чтобы он обычно Годжо-сэнсэю не рад, просто, ну… С ним бывает сложно. Сложно вытерпеть всю эту постоянную гиперактивность, сплошной поток слов, в котором Мегуми не всегда удается отыскать причинно-следственную связь, эти извечные шутки, над которыми Годжо-сэнсэй сам же громче всех смеется – иногда в могильной тишине. Тем не менее, в этот раз Мегуми правда, действительно ему рад. Сначала он думает подождать, проявить терпение – рядом с Годжо-сэнсэем всегда требуется тонна, тонна терпения… Но потом понимает, что просто не может. Уже целую неделю Мегуми терпеливо ждет – и не в состоянии прождать еще ни минуты. Да и, в конце-то концов, обычно именно Годжо-сэнсэй – тот, кто тащит его на их совместные тренировки с воодушевлением; то ли фальшивым, то ли нет – попробуй до конца разберись. А параллельно ноет о том, что этот-дурацкий-ребенок энтузиазма совершенно не проявляет. Наверное, это будет не так уж плохо, если Мегуми наконец энтузиазм проявит, да? Если сегодня за воодушевление будет отвечать он сам? Может быть, этим Мегуми не перешагнет совсем уж катастрофически ту грань, что пролегает между ними, как между учителем и учеником – и не взбесит Годжо-сэнсэя слишком сильно? Ну. По крайней мере, Мегуми надеется. Так что он решает ничего не ждать. И сразу же, как только Годжо-сэнсэя видит, до того, как тот, уже рот открывший, успевает что-либо сказать – говорит сам: – Я хотел бы вам кое-что показать, – и с недовольством улавливает в своем голосе легкую поспешность. Намек на нетерпение. Едва не морщится. Вот только сейчас как-то не до того, чтобы себя за это отчитывать. Так что Мегуми, схватив Годжо-сэнсэя за рукав – просто тут же тащит его за собой из квартиры, не дожидаясь ответа. Успев только впрыгнуть в кроссовки и прихватить ключи. Обычно он себе подобного не позволяет. Но один раз ведь можно сделать исключение, правда? – Э-э-э, ну ладно… – слышит Мегуми позади себя будто бы немного растерянное – но, тем не менее, остановить его Годжо-сэнсэй не пытается. Покорно позволяет тащить себя, куда бы там Мегуми ни хотелось. Наступает пара секунд блаженной, внезапной тишины, в которой ему то ли мерещится, то ли нет, волнами исходящее от Годжо-сэнсэя удивление. Вообще-то, заставить его замолчать – та еще задача, решение которой до сих пор Мегуми не особенно давалось. А теперь – вот. Годжо-сэнсэй молчит. Этот способ его заткнуть определенно нужно запомнить – кажется, всего-то и нужно, что начать тащить туда, неизвестно куда. Мысль Мегуми откладывает на отдельную полку в своей голове, чтобы позже ее обдумать. Сейчас ему все еще не до того. Да и длится благословенная тишина совсем недолго, быстро затухает кроткой вспышкой. Потому что очень скоро Годжо-сэнсэй, будто придя в себя – фыркает. И срывается в привычный для него поток слов, сказанных знакомо веселым, чуть напевным голосом. – Могу ли я надеяться, что, какую бы жутко важную вещь ты ни хотел мне показать – она как-нибудь связана с едой? Желательно, сладкой? Потому что мой бедный мозг скоро начнет скулить из-за потребности в глюкозе. Но общеизвестный факт, что ты, ребенок, презираешь все самые прекрасные, веселые вещи на земле – включая сладкое. Так что подобная надежда была бы излишне оптимистична с мой стороны, правда? Но Мегуми считывает всю эту болтовню лишь краем сознания. Он уже научился фильтровать все, что Годжо-сэнсэй произносит, на уровне второго плана отделяя важное, к чему хоть сколько-то стоит прислушаться – от, ну, болтовни. Которую составляет как минимум процентов восемьдесят всего, что вылетает изо рта Годжо-сэнсэя. Как минимум. Мегуми определенно излишне оптимистичен в своих подсчетах – потому что иногда кажется, что эта цифра переваливает за все сто процентов. Наверное, так нельзя говорить о своем учителе – даже если каждое слово подтверждается фактами. Ну, субординация ведь, и всякое такое. Но, чисто технически, Мегуми ведь и не говорит – он думает. Это не считается. Возможно. Вероятно. Неважно. Да и, если уж совсем честно – вслух Мегуми все это тоже мог бы повторить, при самом Годжо-сэнсэе. В исключительно корректной, уважительной форме, безусловно. Просто, опять же – ради того, чтобы придерживаться фактов. Но сейчас важно не это. Сейчас важно то, что они наконец оказываются на пустыре, где обычно проходят их тренировки – и только теперь до Мегуми наконец доходит, что он так и продолжал всю дорогу держать Годжо-сэнсэя за рукав, таща его за собой, а тот среди всего этого бесконечного потока своей речи ни слова об этом не сказал. Ни единого замечания не сделал. Ну конечно же. Это ведь Годжо-сэнсэй. Ждать от него чего-то, что должен делать обычный среднестатистический учитель, вроде отчитывания за подобное пересечение границ… Ну, Мегуми был бы совсем глуп, если бы после всего времени их знакомства действительно такого ждал. Назови он вслух Годжо-сэнсэя придурком – тот скорее широко улыбнется во все свои акульи сколько-у-него-их-там, радостно захлопает в ладоши и отправится в ближайшую кондитерскую. Праздновать. Но едва ли даже задумается о том, чтобы замечание сделать. Это одна из причин, почему Мегуми его придурком не называет – терпеть следующий за этим поток восторга Годжо-сэнсэя не входит в его планы. Ну, а вторая причина – которая и должна быть основной, – субординация, конечно же. От Годжо-сэнсэя скорее стоит ожидать нытья на тему того, что Мегуми как раз этой субординации придерживается; что он слишком уж уважительный и сдержанный – как периодически, в общем-то, и происходит. Поначалу Мегуми даже пытался ему говорить, когда Годжо-сэнсэй, как учитель, должен бы делать ему замечания… Но очень быстро сдался. Мегуми умеет отступать, когда понимает, что определенную битву ему не выиграть. И если осознает, что затраченные на нее усилия того не стоят – как в этом случае. Вот во время их тренировок Годжо-сэнсэй действительно умеет отчитывать, пусть и в своей манере – с фальшивой улыбкой, показательной ленцой и остротой, прицельно и болезненно, но по делу бьющей в слабые места освоения Мегуми собственной техники. Вот только это – совсем не то же самое. Так что и сейчас, почувствовав себя немного неловко – Мегуми сам рукав отпускает и отступает на шаг. Все еще – ни единого замечания. Даже насмешки – и той нет. А затем он вспоминает, зачем вообще на этот пустырь притащился – и Годжо-сэнсэя притащил, так что отмахивается от всего остального, вновь ощутив прилив несвойственного ему воодушевления. Но еще. Абсолютно внезапно. Мегуми также чувствует, как что-то внутри сжимается – и понимает, что вдруг оказывается не уверен, приятное это ощущение или не очень. Больше в нем предвкушения – или неожиданно вспыхнувшей, совершенно неуместной тревоги. Возможно, поровну. Но и от этого Мегуми пытается отмахнуться тоже – пусть и получается хуже; он неделю ждал и Годжо-сэнсэя сюда тащил не для того, чтобы сейчас трусить. Да и нет абсолютно никаких причин трусить. Ему даже не предстоит с каким-нибудь проклятием сражаться! Хотя, возможно, в том и проблема – вот было бы, с кем сражаться, на чем сосредоточиться, а так… Он ведь никогда до этого не демонстрировал Годжо-сэнсэю чего-нибудь, чем и впрямь чуточку гордился бы; никогда еще не ждал так сильно его реакцию. Даже с гончими было иначе. Так что… Заставив себя медленно выдохнуть и глубоко вдохнуть, Мегуми усилием воли пытается отодвинуть на задний план все лишнее – нет уж, ерунда какая-то. Он ведет себя глупо. Все ведь в порядке, ничего особенного не происходит. Сосредоточься, Фушигуро. Отступив еще на пару шагов, Мегуми с силой сглатывает и говорит голосом настолько твердым, насколько может: – Вот. Смотрите. После чего, не позволяя себе опять провалиться в глупое беспокойство – тут же складывает руки в печать. Отголосок тени моментально материализуется в шикигами и взмывает в воздух, перекрывает огромным, мрачным силуэтом лучистое солнце – и Мегуми ощущает, как внутри него тоже что-то взмывает в призрачную высь, по-настоящему отодвигая на задний план все остальное. На мгновение у него перехватывает дыхание. Нуэ, величественный и громадный, вспарывает крыльями небо – и пару секунд Мегуми просто восхищенно на него смотрит. После чего наконец переводит взгляд на Годжо-сэнсэя. На Годжо-сэнсэя, который, выглядя абсолютно безучастным, равнодушным, скучающе вычищает грязь из-под своих ногтей, а, заметив на себе внимание Мегуми – поднимает взгляд, вскидывает бровь и интересуется: – Ну так что ты хотел мне показать? Или твой шикигами за этим отправился? В ту же секунду Мегуми почти физически ощущает, как что-то внутри него, то самое, окрыленное и ввысь взмывшее – моментально обрывается и камнем проваливается куда-то в желудок. Все то воодушевление, на котором он просуществовал последнюю неделю – превращается в ничто. Бах! – и пепел. Концентрация моментально теряется – и нуэ тут же растворяется сгустком темноты, растекающимся в ясном голубом небе. Хах. Так беспокойство было совсем не беспричинным, а? Жаль, Мегуми не понял раньше, что стоило к нему, черт возьми, прислушаться. Потому что теперь уже поздно. Потому что теперь он вдруг чувствует себя таким придурком. Потому что теперь та неловкость, которую ощутил, осознав, что всю дорогу тащил Годжо-сэнсэя за рукав – вдруг оказывается ничем, в сравнении с неловкостью, которую ощущает сейчас. В сравнении со стыдом, который ощущает сейчас. Черт. И чего Мегуми вообще ожидал? Годжо-сэнсэй – шестиглазый и сильнейший, конечно же, его не впечатлить такой ерундой, как всего лишь вызов одного-единственного шикигами. Это – собственная сила Мегуми, он должен уметь ею управлять, не прилагая к этому столько усилий! Вот Годжо-сэнсэй в его возрасте наверняка… …наверняка Мегуми, даже когда вырастет – не сможет сравниться с Годжо-сэнсэем, когда тот был еще ребенком. На корне языка начинает ощущаться горечь. И не то чтобы Мегуми и впрямь ждал, будто Годжо-сэнсэй по-настоящему удивится или впечатлится – просто… Он думал – может, наконец сделал что-то правильное… Может, это наконец даст Годжо-сэнсэю повод, возможность искренне его похвалить… Нет, Мегуми не нужны дифирамбы в свою честь или еще какая ерунда! Но обычно во время их тренировок у Годжо-сэнсэя есть только причины сыпать этими своими острыми, прицельными, чуть язвительными замечаниями, указывая на многочисленные недостатки того, как Мегуми пытается со своей техникой справляться. А вот все попытки хвалить всегда звучат фальшиво – Мегуми никогда в них не верит, потому что знает факты: не за что его хвалить. Вот только он думал, что в этот раз… В этот… Все-таки Мегуми идиот. Очевидно. Да каким образом в том, что он сумел вызвать своего собственного шикигами, может быть хоть какой-то повод для гордости? Что за глупость, а?! Уткнувшись невидящим взглядом в землю, Мегуми выдавливает из себя жалко: – Я… – и совершенно не знает, как продолжить. Собственный голос ощущается, как наждак – скрипучий и неестественный, немного болезненно продирающийся сквозь глотку. Хотя, наверное, боль только фантомная. Не может же от стыда болеть, а? – Так. Погоди, – вдруг слышится задумчивый голос Годжо-сэнсэя, который то ли не заметил попытку Мегуми заговорить, то ли проигнорировал. – Ты разве умел уже вызывать этого шикигами? А если нет – разве мы с тобой не договаривались, что впервые ты будешь вызывать их при мне, а? Мегуми замирает, когда после услышанного до него вдруг кое-что доходит. Это что же… получается Годжо-сэнсэй не просто не впечатлился и не удивился, увидев очередного шикигами – на деле он попросту даже не помнит, с какими из своих шикигами Мегуми уже справился? Каких уже вызвал?.. Еще несколько секунд назад ему казалось, что хуже уже быть не может – чертовски оптимистичная мысль. А ведь он никогда себя оптимистом не считал. И Мегуми, конечно, всегда понимал, что он – бездарный ученик, и едва ли Годжо-сэнсэй уделяет их тренировкам действительно много внимания. Да они же для него – как комара прихлопнуть! Так же легко. Так же уныло. И чуточку раздражающе – когда комариный укус начинает зудеть. Вот как зудит потребность эти бессмысленные тренировки продолжать. И все же. Мегуми не думал, что их тренировки для Годжо-сэнсэя значат настолько мало. В конце концов, даже комару уделяют минимум внимания – пока его прихлопывают. Блядь. Горечь в горле сгущается до плотного кома из желчи, сквозь едва удается дышать, и в глазах вдруг появляется жжение. На секунду приходится крепко зажмуриться. Нет уж! Не будет Мегуми сейчас реветь, только подтверждая, какой он жалкий, слабый и бестолковый! На сегодня и так уже достаточно опозорился. Глубокий вдох – медленный выдох. Все в порядке. Все, черт возьми, в порядке. Когда жжение приглушается, Мегуми открывает глаза, и чуть кланяется – но заставить себя посмотреть на Годжо-сэнсэя все еще не может. Ты жалкий, Фушигуро. Глядя в землю, он чеканит максимально бесцветным, равнодушным голосом: – Простите. Такого больше не повторится. Давайте уйдем. И тут же разворачивается на сто восемьдесят, чтобы собственные слова выполнить – и начинает быстрым шагом оттуда уходить. Секунда. Другая… – Подожди, Мегуми! – догоняет его Годжо-сэнсэй удручающе быстро – и у Мегуми челюсть стискивается чуть крепче, а губы поджимаются. Ему удалось выиграть всего несколько секунд его промедления. Возможно, вызванного удивлением из-за этого немного внезапного ухода – или еще чем-то таким, сейчас Мегуми как-то совсем не до того, чтобы разбираться, что там в голове Годжо-сэнсэя творится. И в куда лучше соображающем состоянии понять этого все равно ни черта не может. Вот только эти несколько секунд оказываются абсолютным ничем, потому что Годжо-сэнсэю, этой двухметровой шпале… то есть, двухметровому всесильному – и нужно всего-то пару широких шагов в ответ на десяток собственных спешных шагов Мегуми. – Так что ты хотел бы мне… – продолжает Годжо-сэнсэй, поравнявшись с ним – и тут же вдруг резко сам себя обрывает. Краем глаза Мегуми улавливает, как он останавливается. Но не останавливается следом, продолжая идти. – О, – слышит Мегуми пораженное позади себя – которое тут же превращается в протяжное, полное понимания: – О-о-о! Мегуми морщится. Он не уверен, что именно там до Годжо-сэнсэя дошло – но уж точно не хочет знать, не хочет в этом участвовать, поэтому ускоряет шаг. Вот только усилия его, конечно же, вновь совершенно ничего не значат и не стоят – потому что Годжо-сэнсэю, опять же, требуется всего пара шагов, чтобы догнать. Шестиглазый, сильнейший – и напротив него всего лишь глупый, беспомощный ребенок. Так что почему Мегуми вообще думал, что его вызов шикигами чего-то чуть-чуть стоит? Хоть одна рациональная, объективная, чтоб ее, причина? Идиот. – Я понял! – тем временем довольно провозглашает Годжо-сэнсэй, обгоняя Мегуми. – Это ты и хотел мне показать, да? Что научился сам вызывать очередного шикигами? Челюсть Мегуми само собой сжимается еще крепче. Лучше бы так и не понял, – мрачно думает он, потому что так о своем стыде знал бы только сам Мегуми. А теперь… – Но ведь это же восхитительно, Мегуми! – провозглашает Годжо-сэнсэй громогласно и показательно воодушевленно, пытаясь преградить Мегуми дорогу – но тот огибает его, не переставая идти. Ощущая, как комок желчи в горле становится еще больше, дорастает до размеров булыжника. Абсолютно очевидно, что все новоявленное воодушевление Годжо-сэнсэя – фальшивое. Что теперь, когда до него дошло – он просто пытается выдать ту реакцию, которую, как ему наверняка кажется, Мегуми от него ожидал. Но он не ожидал этого! Ему не нужна громкая пустая похвала! Ему нужно… Нужно… Гребаная честность ему нужна! – Ну же, Мегуми! Это же так здорово! Да, наверное, я должен злиться, что ты сделал это без меня – мы же договаривались, что все будет происходить под моим присмотром, но… На этом Мегуми не выдерживает – и все же останавливается. Оборачивается к Годжо-сэнсэю, чтобы увидеть, как фальшиво-широкая улыбка на его лице мешается с легким намеком на ошарашенное выражение, когда и ему приходится резко остановиться следом – это могло бы быть даже комично в какой-то другой ситуации. Но сейчас Мегуми совершенно не до смеха. – Я не совсем идиот, – холодно произносит он, хотя все внутри вопит, что как раз таки еще какой гребаный идиот. – Я проследил за тем, чтобы рядом никого не было, и никто не пострадал. Улыбка Годжо-сэнсэя приглушается, ошарашенное выражение стекает с лица, сменяясь чем-то более жестким, суровым. – Мегуми, – говорит он с редкой для себя серьезностью, проскользнувшей в голос – которая Мегуми, может быть, только мерещится; может, он себе это только надумывает. – Я беспокоился не о других – а о том, чтобы не пострадал ты. На какой именно эффект от своих слов Годжо-сэнсэй рассчитывал, Мегуми понятия не имеет – но он ощущает, как разгорается до чего-то более алого, яростно, вспышка раздражения глубоко внутри. Та самая, которая остановила его и подтолкнула к тому, чтобы заговорить. – Я не настолько слабый, чтобы не суметь справиться с одним шикигами, – попытки Мегуми выдержать свой голос ровным совершенно проваливаются, и даже он сам слышит, как в интонации пробивается та самая горечь, которая травит ему изнанку горла. Только не это. Лучше уж и звучать разозленным, яростным, если не выходит отыграть равнодушие – но только не это. Только не показывать эту горечь; только не показывать, что ему, возможно, совсем немного и иррационально, бессмысленно… Больно. Черт! – Очевидно, что нет, – совершенно спокойно и неожиданно уверенно тут же отвечает Годжо-сэнсэй. – Ведь ты же справился. И это действительно очень… – Не надо, – обрывает его и морщится Мегуми, понимая, куда это опять ведет – и вдруг ощутив прилив усталости. Вся та ярость, которая подталкивала его предыдущие минуты – обращается вкусом пепла на языке. Хочется просто уже с этим закончить. С этим днем. С этой идиотской неделей, наполненной незаслуженным воодушевлением; наполненной отдаленным намеком на гордость. Еще более незаслуженную. – Только не нужно опять незаслуженно хвалить меня, – припечатывает Мегуми, озвучивая крохотную, отмеренную часть мыслей – ту, которая должна сразу фальшивую похвалу обрубить. И слышит, что собственный голос вновь звучит ровно. Вот только не находит сил даже испытать облегчение из-за этого. – Но это не незаслуженно! – вскидывается Годжо-сэнсэя с возмущением – очевидно, тоже фальшивым. Каким еще ему быть? – Я просто не сразу обратил внимание. Это был тяжелый день, и я немного устал, и… И звучу сейчас, как бессмысленно оправдывающийся мудак… …а Мегуми в это время ощущает себя мудаком, который требует к себе слишком много внимания. Очевидно, что у Годжо-сэнсэя уйма дел и забот – и тут Мегуми со своими… Глупостями. Желание удавиться вдруг становится почти нестерпимым – Но это действительно впечатляет! – все равно опять сбивается в свое фальшивое – фальшивое, фальшивое, фальшивое – воодушевление Годжо-сэнсэй. – Ты очень хорошо постара… – Я же попросил. Не надо, – выдыхает Мегуми безжизненно, устало прижимая основание ладоней к глазам. Ему нужно продолжить идти, только бы наконец уже со всем этим и впрямь закончить – но ноги вдруг почему-то ощущаются жутко вялыми, будто, стоит только сделать шаг, и тут же подкосит. Мегуми и правда совсем слабый, а? Всего лишь одна несущественная мелочь, одно крохотное, неоправданное ожидание… Всего лишь одна неудача – которой обернулось то, что необоснованно казалось успехом. Просто очередная неудача в чреде других, подобных ей – такие неудачи, кажется, единственное, в чем Мегуми хорош. В этом нет абсолютно ничего нового. Но почему оно чувствуется так, будто Мегуми на плечи вдруг обрушилась тонна тяжести? Или там эта тяжесть была и остается всегда, становясь лишь тяжелее и тяжелее – просто он привык большую часть времени не обращать на нее внимания? А сейчас вот не обращать – не получается? Попробуй пойми. Хотя, наверное, это совсем неважно. Наверное, Мегуми придает слишком большое значение тому, что значения не имеет – если он не в состоянии тяжесть на своих плечах нести, то это только его собственная проблема. Только проблема его собственной слабости. На пару секунд повисает тишина, и Мегуми вновь глубоко вдыхает-выдыхает в этой тишине – но воздух ощущается так, будто легкие набивает смолой. Но и это тоже неважно. Все в порядке. Сейчас Мегуми просто… выдохнет – и продолжит идти. Отряхнувшись от своих глупых ожиданий и надежд. Тех самых, на которые не имеет права. – Кажется, я сильно облажался, да? Упустил свой шанс по-настоящему тебя похвалить? – вдруг вновь слышится голос Годжо-сэнсэя – непривычно тихий, какой-то будто бы даже… грустный? Но нет, не может быть. Это ерунда какая-то. – И теперь ты моим словам уже не поверишь. Последнее звучит не как вопрос – как утверждение, и в интонациях мерещится горечь, но Мегуми игнорирует то, что ему там мерещится. Хватит уже надумывать несуществующее. Хватит. С каких это пор он начал жить в воздушных замках, которые сам себе выстраивает? Никогда ведь подобной херней не страдал. Никогда ведь никаких иллюзией ни по поводу мира вокруг, ни по поводу самого себя не питал. Еще один глубокий вдох – легкие вязнут в смоле. И Мегуми заставляет себя убрать ладони от лица. Заставляет себя открыть глаза. Заставляет себя на Годжо-сэнсэя наконец все же посмотреть. Хватит уже трусить, Фушигуро. Хватит быть жалким. – Все в порядке, – ровно и бесцветно говорит он, глядя на повязку, которой привычно скрыты глаза Годжо-сэнсэя – и отказываясь гадать, что эти глаза могут выражать; бессмысленно же. – Это было глупо с моей стороны. Я глупый. Это всего лишь один шикигами. Забудьте. А теперь давайте просто уйдем. После чего Мегуми опять разворачивается – и делает шаг в противоположную сторону. Ноги его все-таки не подкашиваются, а спину удается держать прямой – весьма сомнительное достижение. – Совсем не ты здесь глупый, Мегуми, – спустя секунду-другую прилетает ему в спину едва слышное, будто бы чуть-чуть ломкое, и не поймешь – действительно ли голос или только мираж. Неважно. Это в любом случае наверняка ничего особенного не значит. Мгновение-другое Мегуми продолжает идти в одиночестве, усилием воли заставляя себя не разваливаться на куски – ну или что там у него вместо воли. А в следующую секунду Годжо-сэнсэй уже догоняет его, уже принимается вновь о чем-то легкомысленно болтать знакомым показательно беззаботным голосом, возвращая их в привычную рутину. Давая возможность от неловкого, неуютного момента уйти. Сбежать. Мегуми почти за это благодарен. Почти. Вот только воздух все равно ощущается тяжелее нужного – или, может быть, эта тяжесть существует лишь за его ребрами. Может быть, эта тяжесть соседствует там бок о бок с болью, которой Мегуми совсем не чувствует. Ведь для нее нет никаких причин.