Память о важном

Когда Годжо-сэнсэй говорит, что хочет его кое с кем познакомить – Мегуми тут же настораживается. Ему чуть более, чем хватает в собственной жизни и одного Годжо-сэнсэя. Если их вдруг станет двое? Он не уверен, сможет ли это выдержать. Но на деле выясняется, что все не так уж и плохо. Даже совсем не плохо, как ни странно. Потому что тем, с кем Годжо-сэнсэй хочет его познакомить, оказывается Нанами-сан: спокойный, хладнокровный, рассудительный. Он говорит мало – и исключительно по делу, никакой бессмысленной, нескончаемой болтовни, никаких дурацких шуток, никаких фальшиво-ярких улыбок. Много времени не нужно, чтобы понять: Нанами-сан совсем не похож на Годжо-сэнсэя; пожалуй, даже является полной его противоположностью. Только здравомыслие и рациональность. Именно то, чего Мегуми в этой жизни так чертовски не хватает. Поэтому, когда Нанами-сан говорит, что хотел бы провести для него тренировку в школе, и спрашивает, не против ли он сам – Мегуми, конечно же, без каких-либо колебаний соглашается. И эта тренировка тоже оказывается совсем не похожа на все те, которые до сих пор были у него с Годжо-сэнсэем. Нанами-сан не жалеет Мегуми – но и не загоняет до совсем выжатого состояния. Его замечания короткие, строгие, исключительно по делу. Он точно и без колебаний указывает на слабые места Мегуми. Но также и сразу говорит, как именно это можно исправить. И его советы по-настоящему понятные и действенные – Мегуми внимательно вслушивается во все, пытаясь не пропустить ни единого слова. Пытаясь тут же проверить на практике все те исправления, которые Нанами-сан озвучивает – и с удовлетворением понимает, что это и правда работает, что это и правда помогает ему справиться с теми слабыми местами, о которых Мегуми знает и сам. Или, как минимум – задает верное направление, чтобы справиться с этим постепенно. Удовлетворение становится только сильнее, когда он начинает получать короткие одобрительные кивки от Нанами-сана, подтверждающие, что Мегуми все делает правильно; очень быстро стало ясно, что он не разбрасывается похвалой попусту, а простой кивок от него – это уже огромное признание. Ощущение такое, будто Мегуми долгое время задыхался. А теперь у него наконец получается вдохнуть. Нанами-сан – как воплощение всего того, в чем он долгое время нуждался, пока отчаянно пытался найти направление, в котором двигаться, чтобы стать сильнее. И не то чтобы ему не нравятся тренировки с Годжо-сэнсэем – просто… Просто Годжо-сэнсэй кто-то сродни гению. Мегуми уже понял, что многие вещи даются ему так же, как дыхание – что-то, построенное на инстинктах; что-то, что он не может толково объяснить, потому что для него это, как вдохнуть полной грудью. Само собой разумеющееся действие, механику которого совсем не нужно знать, не нужно разбирать процесс по частям, чтобы воплощать его в жизнь. Инстинкты анализируют различные детали вместо него. Это вовсе не значит, что Годжо-сэнсэй не прилагает усилий к освоению своей техники – Мегуми давно уже избавился от иллюзии о том, что все умения, вся отточенность техники Годжо-сэнсэя далась ему сама, без какого-либо труда. Для того, чтобы быть сильнейшим не только на словах – он работает над собой и работает много, просто… Для него это отличается от того, как нужно работать над собой Мегуми. Это совсем другой уровень. Несоизмеримо выше, дальше, сильнее – тот уровень, до которого ему тянуться и тянуться, да и то едва ли даже прикоснуться выйдет за целую жизнь. Ведь Мегуми-то – не гений. То, что для него требует усилий – для Годжо-сэнсэя является чем-то само собой разумеющимся, как вдохнуть, как шагнуть, как моргнуть. И потому он, парящий на многих уровнях выше, не может объяснить все еще ползающему по земле Мегуми, как хотя бы попытаться взлететь. Увы, это не может не становиться проблемой. По итогу одновременно с тем, как тренировка с Нанами-саном дает Мегуми возможность задышать свободнее, дает ему что-то реальное, за что можно зацепиться, от чего можно оттолкнуться в своих попытках освоить технику – она также и делает появившееся где-то в желудке сжатие все ощутимее, все неприятнее. Потому что это лишь доказывает – Мегуми не заслуживает быть учеником Годжо-сэнсэя. Он для такого недостаточно хорош. Он для такого слишком обычный. Годжо-сэнсэю нужен ученик, который с полуслова будет его понимать, который будет на одном с ним уровне, которому не придется пытаться на пальцах объяснять вещи, для Годжо-сэнсэя являющиеся элементарными. Ученик, который будет по-настоящему талантлив и силен. Как результат – разочарование в себе, которое с каждой минутой становится лишь сильнее. Хотя это не мешает Мегуми все равно полностью выкладываться и к Нанами-сану прислушиваться, пытаясь не упустить ни слова из того, что может в перспективе помочь. Но в какой-то момент тренировки, когда собственный взгляд мажет по периметру – в поле зрения Мегуми попадает стоящий чуть в стороне Годжо-сэнсэй. Его руки сложены на груди, его губы сжаты в тонкую линию, вся его застывшая фигура, кажется, источает напряжение, а еще на нем нет ни очков, ни повязки, так что Мегуми может увидеть, каким хмурым, острым взглядом он следит за происходящим. Есть всего какая-то доля секунда, позволяющая все это уловить. Потому что, стоит ему заметить внимание Мегуми – как Годжо-сэнсэй показательно приходит в движение, взмахивая приветственно рукой, а губы его тут же растягиваются в широкой улыбке. Вот только, пусть у Мегуми и складывается впечатление, что взгляд его после этого совсем немного смягчился – улыбка глаз все же не касается. Они остаются почти такими же внимательным и острыми, препарирующе-цепкими. Похоже, Годжо-сэнсэю не нравится то, что он видит на этой тренировке. Неприятное ощущение в животе становится еще сильнее. Что ж. Значит, не только Мегуми сам в себе разочарован. Отвернувшись, он заставляет себя на протяжении оставшейся тренировки на Годжо-сэнсэя больше не обращать внимания – хотя и кажется, что все равно ощущает его пристальный взгляд, жгущий лопатки. А в конце тренировки, когда Нанами-сан коротко кивает ему и сдержанно говорит: – Ты молодец. Выжатый Мегуми одновременно ощущает воодушевление – и особенно мощный прилив разочарования в самом себе. Нет, он не думает, что Нанами-сан врет – этот человек не производит впечатление того, кто станет лгать, лишь бы почесать чье-то эго и утешить чье-то уязвленное самолюбие, а еще он очень силен и его похвала определенно не пустой звук. Но в то же время… Да, может, Мегуми и молодец. Но он молодец для кого-то, кто едва-едва учится справляться с элементарными вещами, делать которые для Годжо-сэнсэя, как дышать. Тем не менее, Мегуми невероятно благодарен Нанами-сану за тренировку, которая действительно ощущается плодотворной – а потому не позволяет отразиться на лице разочарованию, не имеющему к нему никакого отношения, и кланяется, искренне его благодаря. А чуть позже, когда он уже готовится отправиться домой и пытается найти Годжо-сэнсэя с Нанами-саном, чтобы попрощаться – то сворачивает за угол и до его ушей доносятся неразборчивые голоса. Вообще-то, Мегуми терпеть не может подслушивать чужие разговоры, никогда подобными сомнительными увлечениями не страдал. Поэтому и сейчас резко тормозит, уже хочет развернуться и уйти в противоположную сторону. Но попросту не успевает, когда слышит… – Фушигуро-кун – очень способный ребенок, – это уверенный, спокойный голос Нанами-сана, и Мегуми против воли застывает на половине движения, уже почти развернувшись. Против воли ощущает совсем слабую вспышку гордости. Нет, он не сомневался и в той похвале, которую Нанами-сан сказал ему самому – но врать кому-то другому ему тем более нет смысла. И осознание этого непроизвольно придает его словам еще больший вес. Пока Мегуми раздумывает, стоит ли прерывать чужой разговор или лучше уйти – все же, он ведь планировал попрощаться, но и влезать, куда не просили, совсем не хочет, – до ушей доносится и голос того, с кем Нанами-сан говорит. И любой намек на гордость тут же улетучивается, его сковывает льдом. Потому что… – Хотел бы быть его учителем? Этот голос уже принадлежит Годжо-сэнсэю. Он звучит напряженно, резко, и все то, что от этих слов моментально сковало льдом внутри Мегуми – почти сразу обрушивается куда-то в желудок, осыпается там льдистыми осколками, когда он наконец понимает. Понимает, зачем все это было. Понимает, почему Годжо-сэнсэй решил познакомить его с Нанами-саном. Понимает. И, черт возьми, нужно было понять раньше. Наконец выйдя из ступора, Мегуми разворачивается на сто восемьдесят и спешно оттуда уходит, отказываясь от планов с кем-либо прощаться и не желая еще что-либо слышать. Ему и так хватило. Годжо-сэнсэй догоняет его немногим позже, когда Мегуми пытается как можно быстрее уйти из школы незамеченным, закинув сумку на плечо и сунув руки глубоко в карманы. Мысленно он чертыхается. Ну, конечно же, все не могло так просто, верно? – Мегуми-ча-а-ан! – доносится до него бодрый, показательно-веселый голос, и в первую секунду Мегуми испытывает соблазн лишь ускорить шаг. Но он понимает, что с двухмильными ногами Годжо-сэнсэя ему все равно не потягаться, поэтому, медленно, размеренно выдохнув, все же заставляет себя остановиться. Заставляет себя обернуться. Чем быстрее это закончится, тем лучше. – Куда это ты так спешишь? Теперь, когда вы с Нанами, два самых скучных человека во вселенной, нашли друг друга – думаешь, на своего сэнсэя окончательно можно забить, а? – принимается с привычным драматизмом ныть Годжо-сэнсэй, наконец остановившись прямо перед Мегуми и улыбаясь ему так ярко, что радужки режет. Вот только свет этот кажется совсем не солнечным – максимум фонарным. Фальшивым. Пусть количество фонарей и явно за несколько десятков перевалило. На глазах Годжо-сэнсэя вновь – привычная повязка, так что распознать по его взгляду что-либо у Мегуми возможности нет, но ему все равно мерещится что-то напряженное, острое в Годжо-сэнсэе. Кажется, почти такое же, как и тогда, во время тренировки. Неприятное ощущение в желудке опять о себе напоминает – и Мегуми поджимает губы, холодно отвечая: – Не хотел доставлять вам неудобства и мешать. Так что решил просто отправиться домой. – Мегуми-чан такой жестокий, – принимается показаться дуться Годжо-сэнсэй. И Мегуми во второй раз подряд успешно пропускает мимо ушей это обращение, «Мегуми-чан», которое Годжо-сэнсэй всегда использует, когда пытается вывести его из себя. Нет уж. Сейчас Мегуми на это не поведется. Он хочет просто побыстрее закончить с бессмысленным разговором и наконец уйти отсюда. Но Годжо-сэнсэй, конечно же, так просто на этом не останавливается, не отступает продолжая хнычуще, с притворным обвинением: – Вот так и знал, что вас двоих нельзя знакомить. Вы же сразу синхронизировались на уровне взаимного занудства. Мы с тобой сегодня даже толком и не поговорили – а ты вот так просто уходишь! Что, уже променял меня на Нанами? Быстро забыл про своего сэнсэя, а? Вся эта рожа-кирпичом и леопардовые галстуки тебе больше по душе? А если я тоже буду вечно хмурится – я стану тебе больше по душе, а, Мегуми-ча-а-ан?.. …вот только с каждым словом его обвинительный тон кажется все менее притворным. Его показательное легкомыслие кажется все более фальшивым. А Мегуми все отчетливее ощущает, как в нем разгорается раздражение. Это несправедливо – то, что Годжо-сэнсэй говорит так, будто Мегуми его чуть ли не предал, пусть и в своей насмешливой манере. Но Мегуми отчетливо слышит, что за всей этой насмешливостью скрывается что-то большее – он, кажется, уже научился отличать, когда Годжо-сэнсэй просто идиотничает, чтобы идиотничать, а когда за глупостью его слов скрывается что-то другое. И сейчас во всем этом показательном нытье Мегуми и впрямь мерещится настоящая обида – что чертовски, чертовски несправедливо. Потому что это не Мегуми здесь тот, кто пытается от Годжо-сэнсэя избавиться! – А разве не в этом был план? – в конце концов, не выдержав, вклинивается во все это нытье и выплевывает Мегуми, когда его раздражение, кажется, докипает уже до неприкрытой злости. – Вы уже спихнули меня Нанами-сану, или стоит еще немного подождать? Вообще-то, он не планировал говорить ничего подобного, и тем более не планировал, чтобы это прозвучало настолько… Обвиняюще. Ответно обвиняюще, справедливости ради – в конце концов, не Мегуми это начал. И терпение у него все же совсем не железное, черт возьми, а человек напротив отлично умеет испытывать его на прочность. После этих слов широкая улыбка Годжо-сэнсэя тут же гаснет, соскальзывая с губ, и мгновение-другое он молчит с абсолютно непроницаемым выражением лица. Пока наконец не отвечает уже куда более ровным, спокойным голосом, без тени притворного веселья: – С чего ты решил, что я хочу тебя кому-то спихнуть, Мегуми? На секунду Мегуми сжимает челюсть крепче. Черт. Сам виноват. Теперь придется сказать это вслух, верно? Но и врать он не собирается – поэтому, вздернув подбородок, твердо признает: – Я случайно подслушал ваш разговор. Большинство взрослых его за такое тут же отчитало бы – и это было бы вполне справедливо. Случайно или нет – но Мегуми все же подслушал. А значит, вина на нем. Он уже хочет извиниться и сам, до того, как ему на это укажут – но Годжо-сэнсэй успевает среагировать первым. – И как много ты услышал? – редким для него бесцветным голосом интересуется он вместо того, чтобы ругать или отчитывать – потому что Годжо-сэнсэй почти никогда и не ведет себя, как типичный взрослый, и этот случай, конечно же, исключением не становится. И извинения ему, кажется, не нужны. Можно было и догадаться. Так что вместо этого Мегуми прямо и честно отвечает: – Ваш вопрос о том, хочет ли Нанами-сан быть моим учителем. После этого я сразу ушел. Подслушивать намеренно я не хотел, – но затем в его голове вдруг вспыхивает одна догадка и уголки губ горько дергаются. – Или он отказался, и вы теперь расстроены, потому что придется возиться со мной и дальше? Это было бы вполне логично. Может, Нанами-сан и назвал его способным – но это еще не значит, что он захотел бы себе такого ученика, как Мегуми. Не значит, что захотел бы тратить на его тренировки силы и время. Все в порядке. Мегуми понимает. И навязываться не собирается. Другой вопрос в том, что, во-первых, по каким бы то ни было причинам, но мысль о Нанами-сане, который не захотел бы становиться его учителем, почему-то бьет даже близко не так сильно, как мысль о Годжо-сэнсэе, который собирается от него отказаться. Хотя, наверное, в этом есть смысл. Все же Нанами-сана он знает всего один день, в то время как Годжо-сэнсэй… Это Годжо-сэнсэй. Мегуми знаком с ним годами, и, конечно же, абсолютно точно ни капли не привязался к этому всесильному шаману, ведущему себя зачастую, как большой капризный ребенок. Абсолютно точно. А во-вторых. Ну, он предпочел бы не навязываться не только Нанами-сану, но и Годжо-сэнсэю, конечно – вот только что ему тогда, черт возьми, делать? Учиться самому? Это, конечно, вариант, но. Но… – Если вы хотите прекратить наши тренировки – все в порядке. Вы можете сказать прямо. Я не стану навязываться, – все же заставляет себя сказать Мегуми, распрямляя плечи и твердо глядя на человека напротив – потому что лучше уж остаться одному, чем знать, что для Годжо-сэнсэя он просто лишний груз, с которым тот заставляет себя возиться. Несколько секунд Годжо-сэнсэй молчит, выражение глаз за повязкой все еще нет возможности разобрать – но вот его губы вместо того, чтобы быть растянутыми привычной фальшивой улыбкой, сейчас поджаты. Наконец, он отвечает: – Лучше бы ты хоть иногда не был таким правильным и послушал наш разговор дальше. Много нового узнал бы, – и в конце протяжно вздыхает, но теперь не с обычным для него театральным нытьем, а, кажется, скорее с вполне искренней досадой. Мегуми хмурится. И что это должно значить? Но он не уверен, стоит ли об этом спрашивать – а Годжо-сэнсэй тем временем уже продолжает более ровным, даже равнодушным голосом: – И, отвечая на твой последний вопрос. Нанами никогда не хотел становиться учителем и в принципе всегда говорит, что ненавидит брать на себя лишнюю работу. Но ему понравилась ваша тренировка, он видит, что ты очень способный и с удовольствием стал бы твоим сэнсэем, если бы была такая возможность и если бы ты сам этого захотел. Но, – тут же добавляет Годжо-сэнсэй как-то немного поспешно, пока к неприятному чувству в животе Мегуми прибавляется ощутимое давление на ребра. – Прежде, чем ты что-нибудь на это ответишь, я хотел бы кое-что прояснить. После чего он присаживается на корточки, тянется к лицу, чтобы стащить повязку с глаз, рассеянным жестом взъерошивает волосы и наконец сталкивается с Мегуми взглядом, глядя на него теперь снизу вверх. Это заставляет раз-другой дезориентированно моргнуть – глаза Годжо-сэнсэя всегда производят такой эффект, не очень-то просто вот так, не будучи к этому хоть немного морально подготовленным, с ними столкнуться. Но Мегуми быстро берет себя в руки – в конце концов, это далеко не первый раз, когда он видит Годжо-сэнсэя без очков или повязки, пусть такие случаи и редко происходили – и глубоко вдыхает, заставляя себя сконцентрироваться. После чего быстро понимает, что вновь замечает в глазах Годжо-сэнсэя то же напряжение, которое видел тогда, во время недавней тренировки. Вот только теперь его взгляд кажется не таким внимательно-острым. Скорее даже… расстроенным? Но Мегуми не уверен до конца, правильно ли все понял, да и смысла в этом никакого нет – если Нанами-сан согласен взять его в ученики, то с чего бы Годжо-сэнсэю расстраиваться? Тут наоборот – ликовать бы. Мысль горькая. Зато честная. – Послушай, Мегуми, – начинает тем временем Годжо-сэнсэй редким для него серьезным голосом, продолжая взгляд напротив удерживать. – Я никогда не хотел от тебя избавляться и не хочу, чтобы твоим учителем становился кто-то другой. Но ты действительно очень способный, в тебе скрыт большой потенциал, и дело не только в технике десяти теней. Дело в тебе самом. Но я чувствую, что ты не раскрываешься со мной так, как мог бы, и сколько бы ни пытался найти причины этому, всегда прихожу к одному и тому же выводу – дело во мне. Я самодовольный и эгоцентричный, вечно сконцентрированный в первую очередь на себе самом – что, очевидно, плохие черты для учителя и наставника. Я хоть и шестиглазый, но иногда могу не замечать того, что творится прямо у меня под носом, в чем однажды убедился на практике, когда целый гребаный год не замечал… На последних фразах голос Годжо-сэнсэй начинает звучать жестко, грубо, с оттенком злости, направленной, как Мегуми кажется, куда-то вовнутрь. И он резко сам себя на полуслове обрывает. Глубоко вдыхает. В глазах его на секунду отчетливо отражается такая мощная вспышка боли, что она резонирует где-то в грудной клетке Мегуми и заставляет его нахмуриться – но Годжо-сэнсэй быстро берет себя в руки. Лишь раз моргает – и боль уже уходит из его глаз, отступает куда-то на дальние уровни необъятного неба радужек, где так просто больше не увидеть. А сам он возвращается к твердым, серьезным интонациям. – Ты мой первый ученик, Мегуми. И я, безусловно, невероятно хорош во всем, за что бы не взялся, я ведь Годжо Сатору, – ухмыляется Годжо-сэнсэй, но ухмылка выходит кривой, до глаз она опять не дотягивается. А в следующую секунду и вовсе начинает отдавать горечью, когда он хмыкает и продолжает показательно легкомысленно: – Но я все же решил проверить, каково тебе будет на тренировке с кем-нибудь другим. И я догадывался, что вы с Нанами быстро общий язык найдете, вы же оба такие здравомыслящие, рациональные зануды, что жуть берет. И твоя тренировка с ним… Годжо-сэнсэй опять прерывается, Мегуми видит, как его кадык дергается, когда он с силой сглатывает прежде, чем продолжить, и в его показательную легкомысленность поверить все сложнее: – Кажется, для тебя она была полезнее, чем все мои тренировки вместе взятые. Так что, наверное, ты имеешь право выбрать, что для тебя лучше, Мегуми. Но я повторюсь – я эгоист и сволочь. И я не хочу, чтобы твоим учителем был кто-то еще. С чего ты вообще взял, что я захотел бы кому-то тебя спихнуть? На последних словах вся эта показательная, фальшивая легкомысленность из его голоса уходит, он опять становится тверже и серьезнее, а между бровями появляется складка. Не выдержав, Мегуми на секунду отводит взгляд, поджав губы. Потому что Годжо-сэнсэй какого-то черта и впрямь выглядит так, будто действительно не понимает – хотя как, черт возьми, он может не понимать? И что теперь? Мегуми все же придется объяснять? Растолковывать и так очевидное? Проговаривать вслух то, что даже в собственных мыслях бьет прицельно? Черт. Но ему задали прямой вопрос, а значит, это обязанность Мегуми – ответить; в его планы не входит бежать, юлить и трусить. Так что он глубоко вдыхает. И вновь поворачивается к Годжо-сэнсэю, твердо произнося: – Потому что я даже близко не дотягиваю до вашего уровня и не заслуживаю быть вашим учеником. Остается только надеяться, что ему все же удается выдержать ровное выражение лица, что удается сохранить непроницаемую маску, пока внутри от собственных слов что-то обрушивается. Но вот маска Годжо-сэнсэя такой ответ почему-то не выдерживает, по швам расходится, пока лицо вытягивается, а в глазах появляется редкое для него, откровенно ошарашенное выражение, и с губ срывается тихое, какое-то пришибленное… Ох. И Мегуми совершенно не понимает, что именно Годжо-сэнсэя так удивляет – опять же, очевидно ведь, черт возьми. Но спустя пару секунд этого ошарашенного молчания Годжо-сэнсэй наконец говорит тихо: – Это какие-то из моих действий или слов натолкнули тебя на такие выводы? – Все и так очевидно, – хмурится Мегуми, все же озвучивая и эту мысль, и в ответ Годжо-сэнсэй выдыхает хриплый, будто отдающий обреченностью смешок. А затем: – Бля. А затем: – Как бы я сейчас ни попытался это оспорить, ты же все равно мне не поверишь? А затем: – Хотя в похвалу Нанами вот явно поверил. Мегуми хмурится сильнее. Он не понимает, мерещится ему или нет эта горечь в голосе Годжо-сэнсэя. Не понимает, почему опять расползшаяся по его губах ухмылка выглядит такой болезненной. Не понимает, откуда взялось это чувство вины внутри него самого. Но Годжо-сэнсэй… Кое в чем прав. В его редкую похвалу действительно сложно поверить – просто потому, что Мегуми никогда не дотягивает до его запросов, до его требований, а значит, и хвалить здесь не за что, тогда как ехидные ремарки более чем заслужены. Но с Нанами-саном, так уж вышло, Мегуми действительно ощущал, что в их тренировке был смысл. Потому и поверить – легче. Ну, помимо того, что сам Нанами-сан в принципе создает впечатление человека, который словами не разбрасывается, а потому, опять же – в них верится. – Что ж, думаю, если у тебя будет выбор – то я знаю, кого ты выберешь своим учителем, верно? – хмыкает Годжо-сэнсэй, и Мегуми просто не может мерещится эта горечь в его голосе – слишком отчетливая, слишком ощутимая. Но также, помимо этой горечи, впервые за все то время, что они знакомы – Мегуми мерещится еще и что-то неуверенное в нем. Годжо-сэнсэй не бывает не уверен. Это, наверное, самый невыносимо-самодовольный, самоуверенный человек, которого Мегуми когда-либо знал – но при этом все его самодовольство и вся его самоуверенность более, чем заслужены, обоснованы. Даже если временами раздражают. Поэтому Мегуми совершенно не может понять, откуда эта неуверенность могла бы взяться, где ее источник – а значит она, вероятно, все же мерещится. Вероятно. Но если у Мегуми действительно есть выбор – то… Что ж, Нанами-сан – это, безусловно, рациональный вариант. Мегуми чувствует, что с ним мог бы действительно понять, куда ему нужно двигаться дальше, что делать со своими способностями, в каком направлении лучше развиваться, как справляться со своими слабостями. Но, в то же время… Он не привык так просто сдаваться – а выбрать этот вариант выглядит именно, как сдаться. Признать, что Мегуми не вывозит, не вытягивает, не заслуживает быть учеником Годжо-сэнсэя, не может выдержать планку его требований. Что никогда в жизни не сможет к его уровню умений даже приблизиться. И что-то упрямое, всегда жаждущее сражаться внутри Мегуми отказывается это принимать. Да, он знает, что не гений, как Годжо-сэнсэй, знает, что действительно никогда не сможет до его уровня дотянуться, знает, что недостаточно хорош, недостаточно талантлив, недостаточно силен. Знает, что с Годжо-сэнсэем, как с учителем, сложно – и знает, что сам Годжо-сэнсэй заслуживает ученика получше. И все равно не хочет от этого бежать. Все равно не хочет сдаваться. Но еще. Еще. Выбрать Нанами-сана ощущается, как предательство. В конце концов, именно Годжо-сэнсэй был тем, кто нашел Мегуми, кто помог им с Цумики, кто согласился – кто сам предложил стать его учителем. И Мегуми понимает, как много Годжо-сэнсэй для них – для него самого – сделал. А он умеет быть благодарным. Одно дело – если бы сам Годжо-сэнсэй хотел от него отказаться, избавиться; тогда Мегуми, конечно же, действительно не стал бы навязываться, наизнанку бы вывернулся, и все равно нашел способ справиться со всем самостоятельно. Но если Годжо-сэнсэй не лжет – а зачем ему лгать? – и действительно не хочет спихивать Мегуми кому-либо другому… – Вы. Я выбрал бы вас, – твердо отвечает Мегуми. Без сомнений. Без колебаний. Может, не очень-то рационально – но ощущение такое, что и отвечает он не головой. А чем-то, что глубже и ценнее, что больше основано на инстинктах, чем на разуме. И о чем Мегуми совершенно точно не хочет задумываться. В ответ глаза Годжо-сэнсэя опять округляются в еще большем удивлении – но теперь в этом удивлении сквозит, кажется, скорее что-то приятное, чем обреченное, когда он хрипло спрашивает: – Почему? Ну… Озвучивать сейчас всю цепочку своих рассуждений Мегуми уж точно не собирается, поэтому он просто говорит: – Потому что вы – мой учитель. Секунда. Другая. А затем Годжо-сэнсэй запрокидывает голову и смеется. Но в этом смехе не ощущается ничего оскорбительного или насмешливого – скорее, он звучит облегчением, легким, мягким и чуточку, но не по-плохому истеричным. Очень быстро этот смех сходит на нет, и когда Годжо-сэнсэй вновь на Мегуми смотрит – ощущение такое, будто облегчение читается и в его глазах, и в выражении лица, и даже в том, как он держится. Откуда такая реакция, Мегуми не понимает – но и внутри него самого, совершенно неожиданно, тоже будто бы что-то напряженное немного расслабляется. Наконец, Годжо-сэнсэй фыркает – и говорит голосом уже куда более знакомым, свойственным самому себе, но не в фальшиво-драматичном, а в настоящем смысле: – В целом, я не соврал. Нанами действительно сказал, что с удовольствием стал бы учителем настолько способного и трудолюбивого ребенка, как ты. Но еще он сказал, что я идиот, если думаю, что ты так просто согласился бы обучаться у кого-то другого. Тогда я не понял – но, возможно, понял сейчас, – ухмыляется он, и теперь ухмылка выглядит скорее улыбкой, которая отдает редкой для него искренностью, даже мягкостью. – Ты слишком верный и слишком упрямый для такого, правда же? Эти слова заставляют Мегуми удивленно моргнуть. Они не звучат незаслуженной похвалой – они звучат так, будто Годжо-сэнсэй просто озвучивает некий неоспоримый факт, абсолютную, совершенно очевидную для него данность, и делает это едва не с гордостью. А Мегуми против воли ощущает, как у него в подреберье растекается тепло. Вот только он не успевает ничего на это заявление ответить, лишь ошеломленно моргнуть – а Годжо-сэнсэю, кажется, ответ и не нужен, он уже продолжает: – Но, если честно, я не предлагал Нанами стать твоим учителем. И я, опять же, слишком эгоист, так что не уверен, что смог бы ему предложить, – теперь его улыбка опять становится кривее, больше походя на ухмылку, и в ней появляется что-то, похожее на вину. Теперь удивление Мегуми обретает другие оттенки и очертания. Все менее приятные – все более ядовитые по мере того, как он осознает только что услышанное. Прежде, чем уже открывший рот Годжо-сэнсэй успел бы продолжить – из Мегуми вдруг неконтролируемо, внезапно для него самого вырывается: – Тогда что это было? Какая-то проверка? Выберу я вас или нет? Только после того, как уже озвучил, как словно со стороны услышал собственный отстраненный, безжизненный голос – Мегуми по-настоящему эту мысль обдумывает и ощущает, как она заставляет что-то внутри него похолодеть. Он едва удерживается от того, чтобы отшатнуться. Нет. Годжо-сэнсэй, конечно, может быть тем еще придурком – но он не стал бы… Он не… – Что? Нет! Конечно, нет, Мегуми, – тут же выпаливает Годжо-сэнсэй, и в глазах его загорается что-то, отдаленно напоминающее ужас. И Мегуми разрешает себе тихо-тихо, с крохотной толикой облегчения выдохнуть – лишь крохотной, потому что он все еще не понимает, какого черта, но, по крайней мере, это не была какая-то мудацкая проверка. Уже что-то. А Годжо-сэнсэй тем временем принимается несвойственно себе путанно, сбивчиво объяснять. – Я просто… Не знаю. Ты сказал, что я хочу спихнуть тебя Нанами – и меня, вроде как, понесло? Мне показалось, это только доказывает, что ты хотел бы учиться у него, а не у меня. А еще доказывает то, что за все это время ты так и не научился хоть немного мне доверять. За что я винить, конечно, не могу, но… Потом я начал говорить… И как-то само собой получилось… Ну Мегуми-и-и, – в конце концов срывается он в знакомое протяжное хныканье, возвращаясь в привычный драматичный режим Годжо Сатору и едва не заставляя Мегуми закатить глаза – но он не позволяет себе этого, удерживая холодное и отстраненное выражение лица. – Ты же сам иногда говоришь, что я часто веду себя, как большой ребенок. Ну какие у меня могут быть рациональные объяснения собственному идиотизму?! И при этом смеет бросить на Мегуми такой жалобный взгляд, будто ждет, что он сам сейчас растолкует, почему же Годжо Сатору ведет себя одновременно, как придурок со стажем – и как пятилетний ребенок. Но Мегуми лишь бровь вздергивает флегматично. Он уже точно не собирается ничего своему придурку… в смысле, шестиглазому и сильнейшему сэнсэю упрощать. Раз сильнейший – так пусть сам и выкручивается, чего уж там. Шумно выдохнув и явно осознав, что такой подход не сработает – Годжо-сэнсэй опять серьезнеет. Секунду-другую он внимательно на Мегуми смотрит, а затем вдруг тихо говорит: – Наверное, просто ты действительно заслуживаешь выбор. Но я понятия не имею, что делал бы, если бы ты выбрал Нанами, потому что не уверен, что смог бы этот выбор принять. Я же говорил уже, что эгоист, да? – хмыкает он, горько дергая уголком губ, и Мегуми… Мегуми очень, очень хочет по-настоящему разозлиться. Хочет раздраженно рыкнуть что-нибудь, развернуться на сто восемьдесят и свалить. Но он вдруг осознает, что и чувствует себя не настолько разъяренным, как, наверное, должен. Да, Мегуми и впрямь знает, что имеет дело с большим ребенком в теле взрослого, который, похоже, существует на сплошных полюсах – Годжо-сэнсэй может вести себя, как взрослый, может быть серьезным, может принимать исключительно взвешенные, обдуманные решения, когда того требует ситуация; Мегуми неоднократно в этом убеждался. А еще он может творить необдуманную ерунду, вот как сейчас, и быть абсолютнейшей бестолочью – большую часть времени, в общем-то. И так, наверное, нельзя ни говорить, ни даже думать о своем сэнсэе – но… Психика Мегуми совсем не железная, а дело ему приходится иметь с Годжо Сатору – так что он считает, что заслужил право на некоторые вольности. Или что-то вроде того. И Мегуми почти уверен, что Годжо-сэнсэй действительно не хотел ничего плохого. Просто он склонен говорить или делать, не думая. Просто иногда он может прицельно бить словами – и даже этого не осознавать. Просто, если последствия не имеют какого-то огромного, достойного шестиглазого и сильнейшего масштаба – то Годжо-сэнсэй склонен о них забывать. Мегуми знает об этом. Мегуми успел к этому привыкнуть. Так что, увы, он все же совсем не настолько зол, насколько должен быть; насколько ему самому, пожалуй, хотелось бы. Наверное, если бы Годжо-сэнсэй и впрямь устроил Мегуми какую-то мудацкую проверку – это разозлило бы куда сильнее. Но он верит, что ничего подобного действительно не задумывалось. Значит, выбора у него никогда и не было, а? – флегматично задумывается Мегуми. Как показала практика, этот конкретный выбор ему не особенно был и нужен – но его лживая видимость весьма неприятно царапает. – Значит, хотите сказать, если бы я выбрал Нанами-сана – вы бы просто проигнорировали мои слова? – все же холодно произносит Мегуми, создавая иллюзию большей злости, чем та, которую на самом деле испытывает – и вновь равнодушно вздергивает бровь. – Потому что мне начинает казаться, что именно так и стоит поступить, свой выбор изменив. – Ну Мегуми-и-и… – жалобно хнычет Годжо-сэнсэй, на вопрос, тем не менее, не отвечая – что мимо внимания самого Мегуми не проходит. Он едва удерживается от того, чтобы тяжело вздохнуть. Но, что бы там Годжо-сэнсэй ни говорил – и ни замалчивал, – а кажется, что он не стал бы заставлять и дальше учиться у него, если бы Мегуми по-настоящему твердо, уверенно заявил, что не хочет этого. У Годжо-сэнсэя множество недостатков – но он все же умеет слышать, когда это действительно важно. Ну, или постепенно этому учится. Да и понимание того, что Годжо-сэнсэй не хочет отказываться от него, какой бы плохой ученик из Мегуми ни получался… Оно все же приносит чертово облегчение. – Понятия не имею, почему выбрал вас, – также холодно произносит Мегуми, потому что все эти выверты с выбором-без-выбора – это все же дерьмо какое-то; но потом добавляет, хмыкнув, уже более привычным тоном: – И все же выбираю. Какое-то время Годжо-сэнсэй внимательно на него смотрит, будто пытается убедиться, что Мегуми действительно имеет ввиду именно то, что говорит. А затем по его лицу начинает медленно расползаться улыбка – та самая, редкая, которая ощущается искренней, а глаза Годжо-сэнсэя будто бы теплеют, пока до него явно доходит, что он прощен, что буря миновала, так толком и не разразившись; в сущности, вовсе прошла мимо него – потому что Мегуми ведь и не злился так, как должен был злиться. Что-то виноватое все еще виднеется, запутавшееся в небе глаз – но напряжение, кажется, окончательно покидает Годжо-сэнсэя, когда он произносит со знакомым самодовольством, в котором, тем не менее сквозит что-то более мягкое, более, опять же, искреннее: – Ага. Выбираешь. И теперь ты со мной конкретно застрял. Именно так, – думает Мегуми с обреченностью. Застрял. Но, справедливости для – и Годжо-сэнсэй тоже застрял с ним. Эта сделка работает в обе стороны. – И все же, стоит признать – Нанами сказал много такого об обучении тебя, к чему, пожалуй, стоит прислушаться, – вдруг задумчиво произносит Годжо-сэнсэй, пока улыбка его тускнеет, сменяясь таким же задумчивым выражением. Хотя и это выражение тут же уходит, пока он принимается корчить рожу, будто перед Мегуми не взрослый человек, по совместительству его учитель, а и впрямь пятилетний ребенок. Абсолютно не удивляет. – Но ему самому я ни за что об этом не скажу, – ворчит Годжо-сэнсэй, продолжая рожу корчить, и Мегуми хладнокровно это парирует: – Ладно, тогда я скажу. – Ну Мегуми-и-и!.. – конечно же, тут же тянет Годжо-сэнсэй хнычуще. Не закатывать глаза становится все же сложнее. На самом деле, есть часть Мегуми, которой немного интересно, что именно такого сказал Нанами-сан – хотя, с другой стороны, пусть они и знакомы всего один день, он уверен. Слова Нанами-сана наверняка действительно были по делу. В целом, этого достаточно. Но кое-что ему все же слишком любопытно, и Мегуми не может удержаться от того, чтобы поинтересоваться: – Зачем вы тогда спрашивали, не хочет ли Нанами-сан стать моим учителем? Выражение лица Годжо-сэнсэя становится совсем немного серьезнее, ответная ухмылка отдает откровенным ехидством, а в глазах его загорается что-то хитрое, не слишком-то доброе и, по ощущениям, попросту чуточку мудацкое, когда он без проблем отвечает: – Конечно же, чтобы позлорадствовать, указав на тот факт, что на самом деле ты мой ученик. Мегуми моргает. И тут же отворачивается, поджимая губы – чтобы Годжо-сэнсэй не заметил на секунду вспыхнувшее в нем желание рассмеяться. Потому что нечего его поощрять! Эго Годжо-сэнсэя и так грозит рассечь стратосферу. Да и вообще – нет в этом совершенно ничего смешного. Взрослый человек ведет себя не просто как пятилетний ребенок – а как злорадный пятилетний ребенок… Ладно, это все же немного смешно. Пусть Мегуми и почти уверен, что слова Годжо-сэнсэя – всего лишь шуточная, легкомысленная ложь; потому что ну совсем уж неубедительный повод для злорадства. И все же шутку он оценил. Но Годжо-сэнсэю не нужно об этом знать. – Вы идиот, Годжо-сэнсэй, – невозмутимо бросает Мегуми, вновь оборачиваясь – и Годжо-сэнсэй расплывается в широкой улыбке, которая в этот раз действительно выглядит солнечной. – И ты все равно выбираешь меня своим учителем. …и что именно с Мегуми не так, если, да, именно это он и делает? А затем Годжо-сэнсэй поднимается, наконец возвращая повязку обратно на глаза – и весело, жизнерадостно провозглашает: – Ну что ж, а теперь пойдем на настоящую тренировку! Мегуми едва сдерживает обреченный вздох – но все же не жалуется, даже не указывает на тот факт, что ему и одной выматывающей тренировки на день более чем достаточно, спасибо большое. Он определенно будет скучать по Нанами-сану и не откажется еще раз с ним встретиться. Здравомыслия и рациональности в жизни Мегуми так сильно не хватает. Но… Отправляясь за Годжо-сэнсэем, он ловит себя на мысли, что о своем выборе-без-выбора все равно не жалеет. И. Снова. Что именно с Мегуми не так?