Память о важном

Стоит только начаться их с Годжо-сэнсэем очередной тренировке – и Мегуми сходу понимает. Что-то не так. Поначалу он все же говорит себе – может, ему просто кажется, может, это всего лишь его дурацкий мозг надумывает то, чего нет, и на самом деле все в полнейшем порядке. Но проходит минута, другая, пять, десять. И с каждой из них Мегуми лишь все сильнее убеждается в своей изначальной правоте – нет, все совсем, совсем не в порядке. Потому что Годжо-сэнсэй… Слишком тихий. Ни каких-нибудь дурацких шуток, ни едких замечаний в адрес ошибок Мегуми, сказанных предельно легким и веселым тоном. Даже обычной широкой улыбки, чаще всего ощущающейся фальшивой – на лице Годжо-сэнсэя не наблюдается. Он спокойный, тихий, серьезный, замечания озвучивает кратко и по делу, без всей этой мишуры из слов, в которой нужно самому отыскивать действительное важное и полезное. Прямо сейчас их нынешняя тренировка больше похожа на единственную тренировку Мегуми с Нанами-саном, и он уже ощущает, что пользы от нее куда больше, чем обычно бывает от тренировок с Годжо-сэнсэем. И это, вроде бы, хорошо. И это, вроде бы, должно радовать… Вот только Мегуми ощущает, как его беспокойство нарастает все сильнее. Потому что Годжо-сэнсэй – не Нанами-сан. Он никогда не бывает таким спокойным, молчаливым и рассудительным. Пожалуй, Мегуми действительно должен быть рад отсутствию словесной мишуры и дурацких шуток… Но нет. Годжо-сэнсэю и не нужно быть Нанами-саном, не нужно быть никем другим – да, иногда он раздражает и вообще придурок, и Мегуми, наверное, не должен так о своем сэнсэе даже думать. И все же – он совсем не против, чтобы Годжо-сэнсэй был таким, какой есть. Должна быть причина, почему он так нетипично для него себя ведет. И вряд ли эта причина хорошая. Дело едва ли в той тренировке Мегуми с Нанами-саном – об этом они поговорили и прошло слишком много времени с тех пор, чтобы Годжо-сэнсэй вдруг осознанно стал вести себя как-то иначе. Да и вообще – в нем не ощущается попытка подражать кому-то в манере вести тренировки, он все еще не похож на Нанами-сана и остается Годжо Сатору; просто непривычной, тихой, спокойной и слишком уж адекватной версией Годжо Сатору. А адекватный Годжо Сатору – определенно повод для беспокойства. Скорее… Он будто ставит стену между собой и Мегуми, ограждаясь от него и отделываясь короткими, бесцветными репликами. В голове моментально вспыхивает мысль – Мегуми сделал что-то не так?.. Но он тут же отмахивается от нее и сглатывает укол боли – нет, слишком эгоистично думать, что дело в самом Мегуми. Они даже не общались несколько дней, а мир Годжо-сэнсэя уж точно не вертится вокруг него, чтобы при любом изменении в его настроении думать, будто виноват в этом обязательно Мегуми. Скорее всего, у Годжо-сэнсэя что-то случилось. Постепенно Мегуми замечает – помимо того, что ведет себя нетипично, он также выглядит напряженнее обычного; сцепленные крепче нужного челюсти, вытянутые стальным пластом плечи, кажется бледнее привычно. Может, Годжо-сэнсэй попросту устал или еще что. Хотя ощущается так, будто это что-то более серьезное – Мегуми редко, но все же видел по-настоящему уставшего Годжо-сэнсэя: в такие моменты он наоборот очень старательно делает вид, будто пребывает в абсолютнейшем порядке, улыбается еще шире и еще фальшивее привычного. Его усталость в принципе очень сложно отследить: тени под глазами – но это только если снимет повязку или очки; небольшая вялость в движениях – но если действительно нужно, это Годжо-сэнсэй может перебороть и собраться. Немного тише привычного он все же становится – вероятно, попросту не хватает энергии на то, чтобы поддерживать свой обычный поток слов. Но все настолько молчаливым, как сейчас, Годжо-сэнсэй не бывает, как бы ни устал, а еще в подобные моменты он так сильно не напряжен и так сильно не ограждается. Вот таким, как в эти минуты, Мегуми не видел его еще, кажется, никогда. Так что он в конце концов не выдерживает и говорит: – Вы в порядке, Годжо-сэнсэй? Чтобы тут же поморщиться от собственной формулировки вопроса – как будто в нем уже заложен ответ и возможность отмахнуться легкомысленным «в порядке», даже если это неправда. Вот только как еще спросить, Мегуми не знает. На секунду Годжо-сэнсэй замирает, весь словно каменеет. Но уже в следующее мгновение вновь приходит в движение, встряхивает плечами и с показательной небрежностью бросает: – В полном, Мегуми. И никаких шуток, никакого ворчания, никакого нытья, никакого насмешливого «Мегуми-чан», единственное назначение которого – вызвать раздражение Мегуми, который терпеть не может, когда Годжо-сэнсэй так его называет. Ничего. Только равнодушное и бесцветное «в полном, Мегуми». А Мегуми вообще вспомнить не может, чтобы такие интонации в исполнении Годжо-сэнсэя когда-нибудь раньше слышал, даже в те редкие моменты, когда он предельно серьезен. Нет, безусловно, Годжо-сэнсэй имеет полное право побыть спокойным и тихим – может, он шестиглазый и сильнейший, но все же не бог и не вечный двигатель, а человек; почему-то, даже видя его совсем не человеческую силу шестиглазого – Мегуми всегда отчетливо это помнит. А значит, и Гождо-сэнсэй не может нескончаемо сыпать пустыми словами и фальшивыми улыбками. Ему тоже нужна передышка. Просто… У этого все же должна быть причина, это не кажется простой передышкой, слишком много напряжения в Годжо-сэнсэе, слишком отчетливо ощущается эта стена, которую им поставлена между ними, да и вообще – он едва ли позволил бы себе простую передышку от привычного образа в присутствии Мегуми. Для такого нужного много доверия. А с чего бы Годжо-сэнсэю ему так доверять? Мысль оказывается неприятной, даже чуть болезненно царапающий – и Мегуми тут же от нее отмахивается, возвращаясь к своим изначальным размышлениям; к тому, что сейчас действительно важно. Инстинкты говорят – что-то произошло, а им Мегуми привык доверять. Так что он чувствует, как беспокойство давит на грудную клетку сильнее, как собственные брови непроизвольно сходятся к переносице. Годжо-сэнсэй явно лжет. Он явно далек от того, чтобы быть в полном порядке. – Знаете, мы могли бы отложить тренировку, – осторожно говорит Мегуми. – Все нормально. Опять Годжо-сэнсэй замирает. Глаз за привычной повязкой, конечно, не видно, а в выражении его лица ничего не меняется – лишь челюсти напрягаются чуть сильнее прежде, чем он бросает все тем же незнакомым голосом: – Ты хотел бы отложить тренировку? Мгновение Мегуми колеблется. Если Годжо-сэнсэй по какой бы то ни было причине не хочет признавать, что у него что-то случилось – хотя бы просто потому, что Мегуми сейчас лезет не в свое, черт возьми, дело, – то сам Мегуми мог бы притвориться, что он устал, или у него дела, или еще что. Пусть бы лучше Годжо-сэнсэй разобрался с тем, что там его беспокоит, чем тратил время на Мегуми. Но… Как ученик, Мегуми и так слишком далек от идеала – намеренно притворяться, что он еще слабее, чем есть? Увиливать от тренировок под придуманными предлогами? Он не может так поступить. Так что по итогу бросает коротко и честно: – Нет, – сам Мегуми действительно не хотел бы отменять тренировку, но ведь что-то явно не так и ему это не нравится. А чем еще можно помочь Годжо-сэнсэю, кроме как тренировку отменить – он не знает. – Отлично. Тогда продолжаем, – говорит Годжо-сэнсэй этим своим незнакомым голосом – и Мегуми едва зубами не скрипит от досады. Он ведь даже не просит сказать ему, что именно случилось! Опять же, для такого, наверное, тоже нужно доверие, может, это что-то личное, важное, а Мегуми уж точно не собирается допытываться и лезть туда, куда не просили – и так ведь в каком-то смысле уже лезет, черт. Но и совсем промолчать не получается. Просто… ну очевидно же, что Годжо-сэнсэй не в порядке. Пусть бы лучше отдохнул или занялся чем-то действительно важным для него вместо этой тренировки. – Но правда, Годжо-сэнсэй, вам не обязательно возиться с нашей тренировкой, если что-то случилось, – все же вновь не удержавшись, произносит Мегуми спокойно и уверенно. – Мы можем перенести ее на другой день и… – Да в порядке я, чтоб тебя! – вдруг рявкает Годжо-сэнсэй, прерывая его – и замолчавший на полуслове Мегуми от неожиданности дергается. Замирает. Ощущает, как собственные глаза распахиваются шире, а грудину сжимает что-то неприятное, давящее, тошнотой поднимающееся к горлу. Каким бы бездарным учеником Мегуми ни был, сколько бы проблем ни доставлял – еще никогда. Ни разу. Годжо-сэнсэй на него не кричал. Мегуми в принципе видел его разным – фальшиво-веселым, искренне улыбающимся, усталым, с обманчиво широкой улыбкой обрушивающим свою ярость на проклятия. Но никогда. Никогда раньше сам Мегуми не оказывался под прицелом этой ярости. Никогда раньше эта ярость не была такой – выраженной не в фальшивой улыбке и показательно-легкомысленном голосе, спокойствие которого скрывает угрозу. А выраженной в яростном крике, почти рыке. Мегуми и правда переступил черту, да? Полез не в свое дело, еще и настаивать на своем начал, и… Годжо-сэнсэй после собственного крика замирает тоже. Хотя глаза все еще скрыты повязкой – Мегуми кажется, что на какую-то долю секунды его лицо искажается чистым ужасом. Такого ужаса в исполнении Годжо-сэнсэя тоже раньше Мегуми не видел. Никогда. С каким бы проклятием тот ни сражался. Ощущение, будто Годжо-сэнсэй сам испуган чем-то – собственным криком? других вариантов попросту нет, – едва ли не больше, чем Мегуми. Но нет, это чушь. С чего бы? Тем более, что уже в следующую секунду выражение лица Годжо-сэнсэя вновь становится каменным и нечитаемым, а Мегуми почти уверен – та секунда ему просто померещилась. Он уже хочет извиниться. За то, что влез не в свое дело, за то, что свой дурацкий рот открыл. В конце концов, Годжо-сэнсэй – шестиглазый и всесильный, ему виднее, в порядке он или нет. Что Мегуми вообще понимает? Вот только слова застревают в горле, тонут в подкатывающей тошноте, и прежде, чем Мегуми успевает справиться с этим и все же извиниться. Годжо-сэнсэй заговаривает сам. – Ты прав. Нам лучше закончить тренировку на сегодня. Ты доберешься домой сам? – произносит он еще более безэмоциональным, сухим голосом, чем прежде. Вроде бы, это именно то, чего Мегуми и добивался. Тогда почему по итогу так горчит на корне языка? Все, на что его хватает в ответ – это короткий кивок. Слова до сих пор отказываются продираться сквозь все усиливающуюся тошноту. После этого Годжо-сэнсэй, ничего больше не говоря – разворачивается и уходит. А Мегуми заставляет себя сделать глубокий вдох – и тоже отвернуться, в противоположную от него сторону, и сделать шаг вперед странно деревянными ногами. Думать о случившемся он не хочет – но весь оставшийся день по итогу занят именно тем, что снова и снова к произошедшему мысленно возвращается. За годы знакомства Мегуми привык к разному Годжо-сэнсэю. Привык к потоку его дурацких шуток, привык из его нескончаемой болтовни высекать действительно важное, привык выискивать в его едко-веселых, показательно легкомысленных и точечно бьющих во время тренировок комментариях то, что действительно способно помочь стать лучше. Но вот к крику Годжо-сэнсэя не привык совершенно. Ты сам виноват, – говорит себе Мегуми. А нечего было лезть, куда не просили, – говорит себе Мегуми. Годжо-сэнсэй взрослый, и даже если иногда кажется просто большим ребенком, он может быть предельно серьезным, когда захочет этого и когда ситуация того требует, и ты об этом прекрасно знаешь, – говорит себе Мегуми. И Годжо-сэнсэй уж точно способен понять, в порядке он или нет, – говорит. Себе. Мегуми. Но все это мало помогает и от тошноты, которая так и застревает булыжником в горле, и от неприятного, болезненного сжатия вокруг грудной клетки. В голову то и дело лезет всякая ерунда. Годжо-сэнсэй теперь окончательно разочаровался в нем? Он теперь откажется тренировать Мегуми? Отвернется от него? Ведь, по сути, это давно уже должно было случиться – Мегуми с первого дня их знакомства ждал, когда Годжо-сэнсэю надоест играть в благотворительность и он наконец уйдет, исчезнет. Цумики расстроится, – мелькает в голове немного оторопелое. Она ведь, кажется, к Годжо-сэнсэю привыкла. Привыкла к дурацким шуткам, к нескончаемому потоку слов. Без этого, наверное, станет очень тихо. Может быть, чуточку грустно. Не то чтобы Мегуми тоже ко всей этой ерунде привык. Не то чтобы привык к Годжо-сэнсэю. Ему нельзя привыкать. Слишком хорошо жизнь научила тому, что доверять кому-либо, на кого-либо полагаться – заранее проигрышный вариант. Люди уходят, подводят, предают; все взрослые в их с Цумики жизни неизменно их подводили, уходили – так с чего бы Годжо-сэнсэю быть каким-то другим? Правда, насколько бы безответственным большим ребенком он иногда ни казался – до сих пор Годжо-сэнсэй все же не ушел… Но это пока что. Расслабляться никогда нельзя. И все же, даже если Годжо-сэнсэй… уйдет – это будет заслуженно. Как ученик Мегуми все равно в лучшем случае посредственен и все еще помнит, сколько всего Годжо-сэнсэй сделал для него и Цумики, и не собирается быть неблагодарной сволочью. И ладно сам Мегуми, плевать на него – но вот Цумики… В конце концов, как бы ни старался, он оказался слишком слаб и беспомощен, чтобы сестру защитить – иначе помощь Годжо-сэнсэя вовсе им не понадобилась бы. А ведь Цумики будет грустить, если он вдруг исчезнет из их жизни – этого Мегуми совсем не хочется. И, может быть, хотя бы от нее Годжо-сэнсэй не откаже… Но Мегуми резко поток своих идиотских мыслей обрывает, заставляя себя встряхнуться. Заставляя свою голову немного проясниться. Нет. Стоп. После той тренировки с Нанами-саном он ведь уже думал, будто Годжо-сэнсэй просто хочет спихнуть его обучение на кого-то другого. И ошибся. Да, может, Годжо-сэнсэй и впервые накричал на него – но, во-первых, это Мегуми во всем виноват. А во-вторых, если уж Годжо-сэнсэй и собирался прекратить их тренировки, то сделал бы это скорее как раз потому, насколько Мегуми слабый и бесполезный, как ученик, чем из-за такой мелочи. …ведь правда же, да? Вот только мелочью оно совершенно не ощущается – в конце концов, из-за слабости и бесполезности Годжо-сэнсэй еще никогда на Мегуми не кричал. А здесь – сорвался. Потому что Мегуми, черт возьми, не смог держать свой дурацкий язык за зубами и не лезть. Куда. Не. Просили. И если Годжо-сэнэй все же откажется его тренировать… Что ж, он имеет полное право. Конечно, Мегуми примет это решение и не станет обратно в ученики напрашиваться. Все в порядке. В полном. Вот только тошнота становится лишь сильнее. А в ушах продолжает греметь крик Годжо-сэнсэя. Мегуми с трудом удается запихнуть в себя хоть немного еды до наступления ночи, да и то лишь из-за обеспокоенного взгляда Цумики – очевидно, ему куда хуже удается сделать вид, что все в порядке, чем хотелось бы. В том числе и перед самим собой. Но есть и еще одна мысль, которая продолжает настойчиво биться в сознании – да, может, это и не дело Мегуми, и все же он надеется, что с Годжо-сэнсэем все нормально. Что Годжо-сэнсэй уже действительно в порядке. И разобрался с тем, что его беспокоило или в чем была проблема. Также Мегуми точно нужно будет перед ним все же извиниться – может, это ничего и не исправит, но он ведь виноват, а значит, извинение должен. Неизвестно, правда, когда теперь удастся его озвучить. Вряд ли в ближайшее время Годжо-сэнсэй захочет его видеть, а раздражать его и мелькать перед глазами уж точно не хочется. Тяжесть на ребрах становится ощутимее – но Мегуми заставляет себя вдохнуть-выдохнуть. Все в порядке. Он в порядке. А на следующий день, когда Мегуми открывает дверь после короткой трели звонка – то не без удивление обнаруживает за ней Годжо-сэнсэя. Уж точно не думал, что после вчерашнего крика увидит его так скоро. Или что вообще еще когда-нибудь увидит, – шепчет внутренний голос, тот самый, который снова и снова со вчерашнего дня подбрасывал ему в голову вопросы о том, не откажется ли теперь Годжо-сэнсэй и дальше обучать. О, – обрывается что-то внутри Мегуми. Может, он для этого и пришел? Чтобы сказать, что тренировок больше не будет?.. Но Мегуми резко, немного сердито себя одергивает. Даже если так – имеет право. Вот только для начала надо выслушать, а не надумывать что-то заранее. Ну хватит уже ерундой страдать! – Хэй, Мегуми. Эм… Мы можем поговорить? – едва уловимо и непривычно сбиваясь, произносит Годжо-сэнсэй с кривой, фальшивой улыбкой и каким-то совсем не знакомым, неловким жестом чешет подбородок. – Здравствуйте, Годжо-сэнсэй, – в этот раз все же удается выдавить Мегуми сквозь так и не ушедшую до конца, а теперь вновь сильнее накатившую тошноту. И, коротко поклонившись – он отступает в сторону, пропуская Годжо-сэнсэя в квартиру. Захлопнув за ним дверь, Мегуми дает себе секунду на то, чтобы глубоко вдохнуть и медленно выдохнуть – а затем оборачивается и заставляется себя посмотреть прямиком на Годжо-сэнсэя, на повязку, скрывающую его глаза. – Послушай, – начинает Годжо-сэнсэй, – насчет вчерашнего… Но Мегуми вдруг понимает – он не уверен, что готов слушать дальше. По крайней мере, до тех пор, пока не извиниться сам. Так что, хотя и осознает, что не должен этого делать, что это невежливо, что это нарушение субординации, а он и так уже вчера облажался, ну не хватало только сделать ситуацию еще хуже, а – но Мегуми все же перебивает Годжо-сэнсэя и говорит: – Мне жаль, что я влез вчера не в свое дело, – наконец озвучивает он то, что должен был сказать еще вчера. – Простите, Годжо-…сан. На окончании фамилии Мегуми немного стопорится. Изо рта чуть не вырывается уже ставшее привычным «сэнсэй» – вот только он все же не уверен, что человек перед ним до сих пор его учитель. Поэтому – «-сан». И Мегуми вновь коротко кланяется, глядя в пол. Выпрямляется. На секунду-другую повисает давящая тишина, а затем краем глаза он улавливает движение рядом, слышит тихие шаги, и Годжо-сэнсэй… -сан? черт – просит тихо: – Посмотри на меня, Мегуми. И только тогда Мегуми до конца осознает, что, после своих извинений отведя взгляд – так больше не посмотрел на его прямо, вместо этого пялясь куда-то в стену. Трус, – едко говорит он сам себе. И решительно переводит взгляд на Годжо-сэнсэя – пусть все же пока что будет «-сэнсэй», – ошарашенно моргнув, когда встречается взглядом с его глазами, которые оказываются больше не скрыты привычной повязкой. Сложновато все же к ним, каким-то совсем уж нечеловеческим, привыкнуть – но это уже не так дезориентирует Мегуми, как раньше. Поэтому он быстро приходит в себя. И тут же понимает, что Годжо-сэнсэй теперь сидит перед ним на корточках, глядя снизу вверх, и брови у него сведены хмуро к переносице, и удается различить в его небесных радужках беспокойство и, кажется… даже вину? Бессмысленно. Опять Мегуми что-то мерещится. – За что ты вообще извиняешься, Мегуми? Единственный, кто здесь должен извиняться – это я, – говорит Годжо-сэнсэй тихо, но твердо. И теперь приходит черед Мегуми хмурится. – Но это же я виноват. Влез не в свое дело… – говорит он – и тут же заставляет себя заткнуться; мысленно себя ругает. Ну вот зачем опять спорит, а?! Хотя, с другой стороны – а что еще говорить?.. Тем временем Годжо-сэнсэй вдруг неприкрыто закатывает глаза и фыркает с легким намеком на раздражение: – Ну вот что ты за несносный ребенок, – но звучит это добродушно, без следа едкости, злости или крика, и Мегуми понимает – ничто в нем не воспринимает эти слова, как обидные или оскорбительные. Напротив, он даже ощущает крохотный намек на облегчение. Вот такой Годжо-сэнсэй – фыркающий, закатывающий глаза, добродушно называющий его «несносным ребенком» – уже гораздо более привычный, знакомый. Что бы с ним ни случилось вчера – кажется, это прошло. Хорошо, – думает Мегуми, и облегчение становится еще чуточку ощутимее; вот только напряжение, ожидание ментального удара все еще никуда не исчезают. – Вот вечно ты пытается взвалить на себя вину за все, когда совершенно не виноват, – ворчит тем временем Годжо-сэнсэй, но тут же серьезнеет и произносит более спокойным, уверенным голосом, твердо глядя Мегуми в глаза: – Единственный, кто здесь виноват – это я. Потому что это я на тебя, накричал, Мегуми. И мне очень, очень жаль. Прости меня. Облегчение становится еще ощутимее, Мегуми удается свободнее вдохнуть. Значит, Годжо-сэнсэй все же не собирается от их тренировок отказываться? Не собирается отворачиваться от Мегуми?.. По крайней мере, пока что. Да, здравый смысл говорил ему и раньше, что глупо считать, будто это может случиться по таким идиотским причинам. И все же… …и все же – может, он сейчас извинится и окончательно уйдет?.. Вот только Годжо-сэнсэй, кажется, еще не закончил. Потому что, не успевает Мегуми среагировать, не успевает спросить, значит ли это, останется ли Годжо-сэнсэй и дальше его учителем. И хорошо, наверное, что не успевает, – мимолетно мелькает в голове. Он уже произносит: – На самом деле, есть кое-что, о чем я совсем не хотел тебе рассказывать. Из-за чего все в результате и произошло, – морщится Годжо-сэнсэй. Вздыхает. А потом вдруг вскидывается и продолжает в знакомой патетичной, драматичной манере. – Ведь я же твой учитель! Ты должен считать меня крутым! Непобедимым! Как я могу рассказать тебе, что прое… облажался и попал под действие проклятия?! Весь этот вновь вернувшийся драматизм не должен оседать внутри еще одной крохотной толикой облегчения – но Мегуми вспоминает вчерашнего Годжо-сэнсэя, тихого, напряженного… И толику облегчения все же испытывает. А еще какую-то долю секунды он самую чуточку забавляется тем, как Годжо-сэнсэй поспешно исправляется, чуть не выматерившись. Но тут же Мегуми вновь серьезнеет и осознает смысл услышанного. – А вы попали? – не без некоторого удивления спрашивает он, и Годжо-сэнсэй супится, как обиженный большой ребенок. Недовольно бурчит: – Ужасающе стыдно это признавать – но вроде того. Отвлекся, пока осыпал проклятие насмешками – и вот… – на секунду Годжо-сэнсэй замолкает, а затем вскидывает руки и продолжает чуть громче, вновь до предела, так привычно-драматично: – А проклятие даже сильным не было! Я его изгнал после этого за считанные секунды! Но действие техники должно было длиться еще сутки, и я понимал, что на самом деле нужно было отменить нашу тренировку и затем все тебе объяснить. Но если бы я соврал тебе и сказал, что у меня были дела – ты бы наверняка заметил, что я лгу, слишком уж ты проницательный, ребенок. Еще решил бы, что я не хочу тебя тренировать, поэтому отделываюсь нелепыми отмазками. Но по итогу я сделал еще хуже, да? – последней фразе его голос вновь притихает и сам он весь сникает. Вздыхает. Проведя рукой по волосам и вновь поморщившись, Годжо-сэнсэй говорит ворчливо: – В общем, техника, да. Из-за нее я и вел себя, как ублю… придурок. И опять Годжо-сэнсэй быстро исправляется на более… приемлемое слово. Если в первый раз еще было чуточку забавно, то теперь Мегуми уже закатил бы глаза – ну будто его удивить парой ругательных слов, в самом деле! Но для закатывания глаз он сейчас слишком занят тем, что внимательно слушает. А Годжо-сэнсэй тут же продолжает: – Как я понял, она любую, малейшую вспышку злости разжигает до максимума и становится очень сложно, куда сложнее обычного в себе это держать. Но я решил, что все будет нормально. Я же никогда на тебя не злюсь! Да, иногда я раздражаюсь, вот как сегодня, когда ты извиняться ни за что начал – но это скорее раздражение на самого себя. Потому что я не знаю, как убедить тебя, что тебе не нужно всегда тащить все на себе в одиночку или всегда в первую очередь винить себя. Я знаю, что тебе пришлось рано повзрослеть – и все-таки мне хочется, чтобы ты хоть никогда позволял себе быть ребенком и делился бы своими проблемами со мной, но понятия не имею, как заслужить твое доверие для этого. Потому что я, очевидно, невероятно в этом плох. На последней фразе Годжо-сэнсэй хмыкает и дергает уголком губ в намеке на ухмылку – вот только эта ухмылка, кажется, фонит горечью, и Мегуми мерещится, что в голос его пробивается грусть, вина, и что-то, похожее на самоуничижение. Что взгляд его тоже виной и грустью отдает. А Мегуми ощущает, как давление на его грудную клетку становится сильнее. Ему хочется что-то сказать. Сказать что-то о том, что он не совсем уж неблагодарная сволочь, он помнит обо всем, что Годжо-сэнсэй сделал – и продолжает делать – для него и Цумики, как сильно помог и помогает, хотя совершенно ничего им не должен. И черт знает, как его за все это отблагодарить. Чем ответно помочь. Чем в принципе Мегуми, бесполезный ребенок, бездарный ученик – способен помочь шестиглазому и сильнейшему? И уж точно Годжо-сэнсэю не нужно делать еще больше, не нужно проблемы Мегуми на себя взваливать и их решать. Он совершенно определенно не хочет становится еще большим грузом, чем уже есть, не хочет, чтобы Годжо-сэнсэю приходилось разбираться с его ерундой… Но Мегуми не знает, как это все высказать – он никогда не был хорош в умении подбирать и озвучивать действительно важные слова. Так что и сейчас не успевает нужные отыскать, когда Годжо-сэнсэй встряхивается. И уже более твердым голосом продолжает: – Так что, да, я иногда раздражаюсь – но только на себя. А на тебя никогда не злюсь. Попросту не за что. Ты обязательный, принципиальный и замечательный ребенок. И вчера я тоже злился только на себя – потому что, как абсолютнейший, шестиглазый и сильнейший идиот попал под действие техники, и когда мы встретились, я быстро понял, что, хотя не злюсь на тебя – могу все же случайно сорваться. Но сдаваться и прерывать тренировку из-за какого-то дурацкого проклятия все равно не хотел, потому что я упрямый придурок. Так что решил все это игнорировать и просто старался поменьше говорить. А потом ты заметил, что я не в порядке – и я разозлился на себя еще сильнее. Еще и своего ученика заставляю переживать обо мне, шестиглазом болване! И тебе пришлось говорить мне очевидные вещи о том, что лучше бы нам перенести тренировку – когда я сам должен был именно это изначально и сделать! Так что по итогу я не выдержал – и сорвался. На тебя, хотя злился только на себя. И после этого сразу ушел, испугавшись, что снова могу сорваться и накричать. И Годжо-сэнсэй затихает, корча гримасу, с уже совсем отчетливой виной в глазах и недовольно поджатыми губами. А пока Мегуми пытается всю эту информацию обработать и осознать, понять, как на это реагировать – Годжо-сэнсэй вдруг фыркает и добавляет: – На самом деле, я, по-моему, собственного крика испугался больше, чем ты, – звуча наполовину шутливо, наполовину серьезно. И Мегуми вспоминает тот секундный ужас в выражении лица Годжо-сэнсэя, который ему померещился – и… О. Видимо, не померещился. И вся эта история звучит так до невозможности нелепо, что, кажется, ничем, кроме правды, она быть не может. Да и зачем Годжо-сэнсэю о таком врать? Облегчение затапливает внутренности, напряжение наконец перестает давить на ребра. Кажется, это уже окончательное подтверждение того, что, нет, Годжо-сэнсэй не собирается уходить, не собирается отказываться Мегуми тренировать. И действительно хорошо, что он не успел ничего об этих мыслях самому Годжо-сэнсэю сказать. И Мегуми вдруг ощущает себя таким невероятно глупым, что вообще о подобном задумался из-за одного-единственного раза, когда Годжо-сэнсэй на него крикнул. А теперь еще и выясняется. Даже этот один-единственный раз случился не из-за того, что он на Мегуми злился – лишь из-за подействовавшей на него техники, которую Годжо-сэнсэй решил просто игнорировать вместо того, чтобы тренировку перенести и сутки переждать, или хотя бы о случившемся рассказать… И вот это – здравомыслящий взрослый? Вот это – шестиглазый и сильнейший? Вот это – учитель Мегуми? Пф-ф. А Мегуми вдруг опять слышит приглушенное фырканье – и осознает, что в этот раз оно вырвалось уже из его собственного рта. Затем он не выдерживает – и неожиданно для самого себя смеется, коротко и тихо. – Ну да, да, смейся над своим сэнсэем, – ворчит Годжо-сэнсэй, но уголки губ у него тоже дергаются, а глаза ощутимо теплеют, наконец немного проясняются от вины и беспокойства, пусть те, кажется, и не уходят полностью. – Я должен быть крутым, идеальным учителем, которым ты можешь гордиться и хвастаться – а вместо этого я просто нелепый. Ну, знаешь. Шестиглазый. Сильнейший. И… нелепый, – продолжает он беззлобно, драматично ворчать, и быстро отсмеявшийся Мегуми вновь серьезнеет. Потому что за всем этим показательным легкомыслием ему вдруг мерещится какая-то тяжесть в словах Годжо-сэнсэя. Так что Мегуми секунду-другую внимательно на него смотрит, почти уверенный, что все еще видит осадок вины в небе радужек. И в конце концов говорит: – Если вы вдруг думали, что до сих пор я считал вас каким-то идеальным сэнсэем и у меня были какие-либо заблуждения на ваш счет – то я даже не представляю, как мог заставить вас так ошибаться, – хмыкает Мегуми беззлобно. Надеясь, что Годжо-сэнсэй правильно поймет, что именно имеется я виду – да, он не идеальный учитель, но Мегуми никогда его таковым и не считал. И другого ему не нужно. Судя по тому, как глаза Годжо-сэнсэя еще сильнее теплеют, еще сильнее проясняются от вины и грусти – кажется, он действительно понимает. Хотя напоказ опять демонстративно их закатывает. – Ну Мегуми-и-и-и! – ноет Годжо-сэнсэй протяжно и знакомо, и что-то внутри Мегуми еще чуть-чуть отпускает от этого привычного нытья. – Говорю же – несносный ребенок. И все еще – ни следа злости или серьезности в этих словах. Только что-то светлое и добродушное. Как и всегда, когда Годжо-сэнсэй называет Мегуми несносным ребенком. – И вы все еще шестиглазый и сильнейший, даже если нелепый, – говорит Мегуми уже серьезнее – а затем добавляет прежде, чем успевает передумать, хоть и знает, что наверняка об этом пожалеет: – И вы все еще крут. На секунду Годжо-сэнсэй застывает. А затем… – О-о-о, Мегуми-чан только что признал, что я крут! – взвизгивает он восторженно, расплываясь в яркой улыбке, и, вот оно – Мегуми уже почти жалеет. Почти. Вот только по-настоящему пожалеть мешает то, насколько восторг и улыбка Годжо-сэнсэя кажутся искренними. Но в следующую секунду серьезнеет уже Годжо-сэнсэй, улыбка его приглушается до чего-то более тусклого и грустного. Мгновение-другое он внимательно смотрит на Мегуми, и затем вдруг спрашивает, вновь с оттенком вины в глазах и в голосе: – Сильно испугался вчера, когда я накричал на тебя? Мегуми всерьез над этим вопросом задумывается. Да, это было немного больно; да, следующие почти сутки Мегуми провел в тревоге, как бы ни пытался ее отогнать; да, ему все никак не удавалось избавиться от заставшей в горле булыжником тошноты… Но, нет, Мегуми не испугался. Даже если Годжо-сэнсэй накричал на него – Мегуми все равно знал, что он бы никогда ничего ему не сделал в порыве ярости, не применил бы технику, не ударил бы. В этом Мегуми не сомневался ни секунды. Может быть, Годжо-сэнсэй прав, и он действительно испугался собственного крика больше, чем Мегуми. Так что он отвечает: – На самом деле, испугался я разве что того, насколько адекватно и спокойно вы себя вчера вели. На такое чудо наверняка не способна ни одна техника, так что я даже начинал подумывать, не выкрали ли настоящего вас пришельцы… – говорит Мегуми с максимально невозмутимым видом, максимально ровным голосом. Годжо-сэнсэй моргает. А затем запрокидывает голову – и принимается громогласно, искренне гоготать – Ты несносный, ребенок! Ну вот что ты за паршивец, а! – выдавливает он весело сквозь затихающий смех, а когда тот наконец окончательно сходит на нет – смотрит на Мегуми с улыбкой, короткой и искренней вместо обычной широкой и фальшивой. И вдруг спрашивает: – Можно тебя обнять? Вообще-то, Мегуми не особенно тактильный и не особый фанат объятий, но после последних почти суток, после этой отказывавшейся исчезать тошноты и неприятного давления на ребрах, после всех дурацких мыслей о том, что теперь Годжо-сэнсэй откажется быть его учителем… И еще сам Годжо-сэнсэй, конечно, произносит свой вопрос легкомысленно, так, будто это ничего не будет значить, если Мегуми откажется. Но. Есть что-то на донышке его глаз, из-за чего кажется. Да, он, конечно, не станет настаивать, если Мегуми и впрямь откажется – но ощущение, будто ему все же будет тогда чуточку больно. Может, Мегуми это только мерещится – и все-таки… Он выдыхает – и коротко кивает. А улыбка Годжо-сэнсэя становится шире, оставаясь такой же искренней, и тепло в его глазах наконец перекрывает грусть и вину, затапливая радужки до самых краев. Поднявшись с корточек, он подходит к Мегуми и осторожно притягивает его к себе, обнимая не слишком крепко, оставляя возможность вырваться, если тот захочет. Но вместо того, чтобы пытаться вырываться – Мегуми сам осторожно перехватывает Годжо-сэнсэя поперек спины. Он все еще не фанат объятий – но объятия Годжо-сэнсэя ощущаются надежно и безопасно. Так что потерпеть немножко можно. – Как же быстро ты растешь, – тем временем принимается ворчать Годжо-сэнсэй. – Вот, кажется, еще вчера мне едва до коленок доставал – а сегодня уже макушкой в подбородок упираешься. Удобно, между прочим. Отличная подставка для моего подбородка, – и он действительно упирается подбородком Мегуми в макушку – но осторожно, так, что тот едва это ощущает. – Как же вы иногда раздражаете, – беззлобно бурчит Мегуми. – И горжусь этим! – весело отзывается Годжо-сэнсэй. Наступает секундная тишина, в этот раз ощущающаяся очень уютно – а затем Годжо-сэнсэй вдруг добавляет уже без тени веселья, серьезно и тихо-тихо, на грани слышимости: – Спасибо, что терпишь меня, Мегуми. …это вам спасибо, что терпите меня, Годжо-сэнсэй, – думает Мегуми ответное, но через появившийся ком в горле не может это из себя выдавить. Еще на несколько мгновений они застывают в объятиях, в этой уютной, мирной тишине. А затем Мегуми все же начинает осторожно из объятий выбираться – и Годжо-сэнсэй приглушенно что-то ворчит, но все же послушно отпускает. Когда они вновь встречаются взглядами – Годжо-сэнсэй вдруг объявляет весело: – Что ж, раз мы с тобой вчера пропустили тренировку – то сегодня обязаны наверстать упущенное! И Мегуми показательно тяжело вздыхает. Будет ли он скучать по вчерашнему спокойному, адекватному, молчаливому Годжо Сатору, тренировки с которым куда продуктивнее, чем обычно? Наверное, должен. Но между беспокойством за молчаливого Годжо-сэнсэя, у которого явно что-то случилось – и привычным Годжо-сэнсэем, который постоянно сыплет дурацкими шутками и не затыкается. Мегуми выберет второе.