Память о важном

– Ме-е-егу-у-уми-и-и! – громогласно тянет Сатору, как только дверь перед ним открывается и за ней показывается хмурое, недовольное и чуть заспанное лицо, обладатель которого явно только-только встал с постели. Ну, да, возможно, Сатору пришел совсем немного раньше, чем это можно было бы счесть адекватным. Но, во-первых – на адекватность он никогда и не претендовал. Что за скука! А во-вторых – сегодняшний день заслуживает исключительных мер. – С днем рождения, Ме-е-е-е-егу-у-у-у-уми-и-и-и-и! – провозглашает Сатору еще громче, еще протяжнее и напевно. На секунду он жалеет о том, что все же отказался от идеи прихватить с собой хлопушек и взорвать одну, как только дверь откроется, осыпая недовольное лицо перед собой конфетти. В конце концов, это ведь даже не просто какой-то рядовой день рождения – а такая существенная дата! Шестнадцать! Не каждый день исполняется шестнадцать! Равно как и пятнадцать, или двадцать два, или еще сколько-нибудь – абсолютно любую из вот таких возможных цифр Сатору попросту не смог бы назвать рядовой, если дело касается Мегуми, этого несносного, замечательного ребенка, и его дня рождения. Не суть. Но, наверное, даже по меркам Сатору идея с хлопушками была бы немного слишком. В конце концов, он бы предпочел провести этот день в компании Мегуми, а не оказаться спущенным с лестницы руками Мегуми. Да-да, Сатору, безусловно, шестиглазый, сильнейший, всякое такое. Но ни шестиглазость, ни сильнейшесть никогда не помогали ему против хмурого и непоколебимого недовольства этого ребенка. Так что приходится обходиться без хлопушек – к невероятному огорчению Сатору, – ограничившись лишь собственным прекрасным голосом. И совершенно возмутительно то, что Мегуми морщится от его звука так, будто ему прямиком в ухо стучат в барабаны. Фи, что за бестактность! Мог бы и оценить старания Сатору. Что за возмутительный ребенок. Тем не менее, Сатору отказывается дуться в такой прекрасный день – так что он только улыбается шире и раскидывает в стороны руки, полные пакетов. – Обнимашки? – интересуется Сатору, сжимая и разжимая пальцы, с которых свисают ручки пакетов. – Свалите отсюда? – интересуется Мегуми в ответ с этим своим совершенно непроницаемым лицом – и не дуться становиться сложнее. – Ну Мегуми-и-и! – все еще не дуется, но демонстративно канючит Сатору. – Неужели, ты совсем не рад меня видеть? – и тут же спешно добавляет, прежде чем Мегуми успел бы подтвердить, что неа, не рад – что он наверняка и собирался сделать, несносный ребенок. – Между прочим, я тебе уйму подарков принес. – Я ничего не просил, – холодно парирует Мегуми. И Сатору в ответ ворчит: – Да ты никогда ничего не просишь, несносный ребенок, – но тут же вновь расплывается в широкой сияющей улыбке, продолжая: – Ну так что, ты впустишь меня сам или мне придется снести стену, чтобы войти? Не то чтобы Сатору действительно планировал что-то там сносить… Но они оба знают, что он может. И ему для этого даже много лишних телодвижений делать не нужно. Вот только в восстановлении разрушенного он уже не настолько хорош, как в самих разрушениях… Ну да это уже детали. Повисает секунда-другая тишины. И в этой тишине под взглядом внимательных, строгих глаз Мегуми, – которому никакая шестиглазость не нужна, чтобы прожигать взглядом до костей, – Сатору физически ощущает, как собственная улыбка становится все натянутее и напряженнее. В голове мелькает мысль о том, что если Мегуми сейчас всерьез его прогонит – то, вообще-то, не останется других вариантов, кроме как действительно уйти. И от этой мысли что-то внутри неприятно, болезненно стягивается, отдавая горечью в горле. Но затем Мегуми тяжело вздыхает – и Сатору совсем немного, самую капельку воодушевляется. Потому что этот вздох звучит с крохотной толикой демонстративности и драматичности, которую, наверное, не смог бы расслышать никто, кроме самого Сатору. Кроме самого Сатору, которому очень хочется верить, что именно он и научил Мегуми этой легкой драматичности. И не может же после такого вздоха Мегуми равнодушно и холодно его прогнать, правда? Ну правда? Или Сатору все же надо начать смиряться с тем, что его сейчас прогонят? Потому что он-то, конечно, уйдет – но такая перспектива ощущается попросту ужасно, и смириться ни черта не получается, и совсем ведь не хочется, чтобы Мегуми оставался в собственный день рождения один… …но в следующую секунду Мегуми уже отступает на шаг в сторону, предоставляя Сатору место, чтобы протиснуться в дверной проем со всеми своими пакетами. И Сатору тут же ощущает, как отпускает давление внутри, которого он до этого даже не осознавал, а улыбка на губах перестает ощущаться такой натянутой, становясь куда более искренней. Он тут же спешно и радостно проскальзывает в квартиру, пока этот несносный, замечательный ребенок не передумал. А ввалившись на кухню – сбрасывает пакеты на стол и принимается их разгребать. По большей части там просто еда – холодильник Мегуми почти постоянно пустует с тех пор, как Цумики… С тех пор. Так что Сатору периодически заваливается к нему с пакетами, которые наполнены либо продуктами, либо едой навынос. Правда, он все же старается не делать этот слишком часто. Чтобы не исчерпать запас терпения Мегуми, который и так каждый раз смотрит хмуро, недовольно и холодно бросает, что ему это не нужно. Что он в состоянии о себе позаботиться. С самим этим утверждением Сатору поспорить не может – Мегуми, который был не по годам взрослым, самостоятельным и ответственным даже в тот день много лет назад, когда они познакомились, действительно более чем в состоянии о себе позаботиться. Вопрос здесь совсем в другом. В том, а считает ли он нужным о себе позаботиться; а вспоминает ли вообще об этом. И ответ, увы, неутешителен. Тем не менее, если палку перегнуть и начать заявляться с едой слишком часто – с Мегуми станется совсем запретить что-либо приносить. А если Сатору не подчиниться – он может попросту начать всю ту еду, которую тот приносит, кому-нибудь отдавать. Да, выбрасывать еду Мегуми, конечно же, никогда и ни за что не станет – но если захочет, то совершенно определенно найдет другой способ от нее избавиться, найдет, кому ее впихнуть. Тому, кому, как он посчитает, это нужнее. Несносный ребенок. С сердцем таким огромным, что Сатору иногда не понимает, как оно помещается у него за ребрами. Но – хэй! – сегодня у Сатору есть законный, оправданный датой повод заставить холодильник Мегуми трещать по швам. Ну, или что там у холодильников вместо швов. Попутно, пакеты разгребая, Сатору не перестает что-то болтать, краем глаза замечая, как Мегуми останавливается в дверном проеме, приваливаясь к нему плечом и складывая руки на грудной клетке. На самом деле, Сатору и сам не особо разбирает, что именно из его собственного рта вырывается. Просто позволяет словам заполнить воцарившуюся тишину. – Учти, ребенок, если откажешься надевать праздничный колпак – тебе придется терпеть мое нытье… то есть, праведное возмущение на этот счет до конца жизни. А может, и после нее. Я достаточно упрям, чтобы продолжать преследовать и доставать тебя даже в посмертии. Я же шестиглазый и сильнейший. Да это же элементарно для меня! То же самое касается и торта. Только посмей не попробовать хотя бы кусочек… – Почему на моем праздничном торте глазурью изображена куча дерьма? – вклинившись в эту тираду, интересуется подошедший ближе Мегуми совершенно ровным голосом, глядя на тот самый торт, который Сатору как раз в этот момент из очередного пакета достал. И задает свой вопрос Мегуми без тени возмущения или отвращения – лишь с легким намеком на удивление, отразившимся на лице. Зато вот Сатору определенно ощущается себя возмущенным. И оскорбленным! – Это очень самокритично, Мегуми. То, что ты называешь свое лицо кучей дерьма, – ярко, во все тридцать два – а может, и шестьдесят четыре – улыбается Сатору, ощущая себя чуточку отмщенным. Эй! Он старался, между прочим! В ответ Мегуми моргает уже с совсем неприкрытым удивлением, даже ошарашенностью, чуть разбивающей обычную невозмутимость его лица. Переводит взгляд с торта и на Сатору. С Сатору на торт. И вновь обратно. Во внимательных, зачастую нечитаемых глазах появляется догадка, смешанная с недоверием, когда Мегуми наконец спрашивает: – Вы что, сами его приготовили? – Ну… да, – признает Сатору, вдруг ощутив вспышку чего-то, отдаленно похожего на смущение – только похожего, потому что он шестиглазый и сильнейший, он не смущается, в нем в принципе такого функционала не предусмотрено!.. Впрочем, любой намек на не-смущение быстро сменяется новой волной возмущения, когда Мегуми сухо отвечает: – Тогда я не думаю, что это в принципе можно есть. Если, конечно, это не ваш подарок к моему дню рождения – отравить меня. – Эй! – вскидывается Сатору – и принимается ныть: – Ну Мегуми-и-и… Между прочим, еще раз – он действительно старался! Он весь вчерашний вечер на готовку потратил! Он кухню ради этого почти разрушил… то есть, хм, добавил ее интерьеру новых элементов или как-то так – то прожженное пятно на кафеле очень даже неплохо смотрится. Не суть. Суть в том, что Сатору душу в этот торт вложил! …ну или что там у него вместо души. И вовсе его попытка изобразить лицо Мегуми не выглядит, как куча дерьма. И вообще – он художник, он так видит. Легко обидеть творца! Тем не менее вместо того, чтобы, например, выбросить торт – чего Сатору начинает опасаться, уже приготовившись свое совершенное творение защищать – Мегуми вдруг поворачивается и… подхватывает нож из держателя. Что могло бы выглядеть весьма угрожающе, если бы Сатору абсолютно, на все двести процентов не был уверен, что Мегуми не собирается его убивать. Пытаться убивать. Пытаться калечить. Угрожать. Угрожать покалечить себя из-за своей психологической травмы, нанесенной видом этого торта… Ничего из этого. Ну, если бы не был уверен на все сто девяносто девять процентов – потому что последняя мысль заставляет Сатору чуть насторожиться. Не то чтобы он верит, будто Мегуми что-то такое сделает. И все-таки… Ладно, может, если посмотреть на торт с определенно ракурса – то действительно похоже на кучу дерьма, что может выглядеть немного оскорбительным и достойным того, чтобы прибегнуть к ножу. Но Сатору ведь не подразумевал ничего оскорбительного! Наоборот – он хотел порадовать этого несносного ребенка в его день рождения! Вот только есть у Сатору такой талант – проебываться даже тогда, когда пытается сделать, как лучше. Проебываться в этих случаях лишь сильнее. Тем не менее, как Сатору и был уверен на все сто девяносто десять процентов… нет, все-таки на всю тысячу, Мегуми берет нож не для того, чтобы как-либо попытаться отомстить за столь оскорбительное изображение своего лица – Сатору обязан напомнить, что он старался! Вместо этого Мегуми делает кое-что похуже. Он подходит к торту, явно чтобы… Его разрезать. Да лучше бы Мегуми бросился с этим ножом на Сатору, чем такое! – Эй, ты не можешь просто так его резать! – праведно негодует Сатору, наблюдая за подобным варварством, готовый в любую секунду броситься на амбразуру, чтобы все-таки защитить свое творение, пусть и не от выбрасывания, которого опасался. – Торт – это финал всего торжества! А еще нужны свечи! Я принес, между прочим! И ты должен загадать желание! И… – Мой торт и мой день рождения. Что хочу, то и делаю, – вновь прерывая его, бурчит Мегуми в ответ. А Сатору открывает рот… И закрывает. Потому что это действительно весьма достойный аргумент, оспорить который у него, кажется, нет ни единого шанса. Поэтому все, что ему остается – это с демонстративным, крайне драматичным ужасом наблюдать, как Мегуми действительно отрезает себе кусок. Вот только весь этот театральный драматизм очень быстро сам собой сходит на нет, и в итоге Сатору просто притихает, продолжая наблюдать. Вообще-то, он думал, что понадобиться целый день нытья и скулежа, лишь бы заставить Мегуми хотя бы задуматься о том, чтобы торт попробовать – да и то не факт, что получилось бы. И уж точно Сатору не ожидал, что Мегуми сам, добровольно… Он и впрямь собирается?.. Да. Отрезанный небольшой кусок Мегуми аккуратно берет в руку и осторожно от него откусывает – а Сатору совсем не мнется вдруг нервно на своем месте и совсем не ощущает, как сердце проваливается куда-то в желудок, пока ожидает вердикта. Он, безусловно, шестиглазый и всесильный. Он, безусловно, невероятно хорош во всем, за что бы ни взялся… Но, возможно, готовка – это не совсем его. И, возможно, те несколько раз, когда Сатору готовить все же пытался, это чуть не закончились пожаром. И, возможно, вчера это тоже чуть не закончилось пожаром – или, возможно, даже не совсем чуть, о чем свидетельствует то прожженное пятно на кафеле. Только возможно. Никто ничего не докажет. Никто ведь не видел, как то пятно появилось! Может, Сатору это специально! Может, ему так нравится! Может, по его мнению, эта деталь прекрасно вписывается в интерьер! Вот и пусть кто-то попробует поспорить! Шаг и мат, аметисты! Тем временем Мегуми несколько раз двигает челюстью, жуя то, что успел откусить – и замирает. Сатору видит, как его кадык дергается, когда он сглатывает – а затем взгляд непроницаемых, слишком взрослых глаз обращается на него. И Сатору совсем не паникует в ожидании ответа на вопрос, понравилось ли Мегуми. Вот вообще нет. Он ведь шестиглазый и сильнейший, шестиглазые и сильнейшие не паникует. Но вдруг кажется ужасно важным, чтобы этому несносному ребенку понравилось, и вообще… – Он соленый, – монотонно констатирует Мегуми, и Сатору моргает раз-другой, осознавая. Оу. О-о-оу-у-у. – Ну, ты же абсолютно возмутительный ребенок, который не любит сладкое. Вот я и подумал… – легкомысленно бросает он прежде, чем понимает, что именно собрался говорить, прежде чем понимает, что тут вообще сказать можно-то, черт. И при этом старательно делая вид, будто так и было задумано. Потому что так и было задумано. Совершенно определенно. Равно как и то прожженное пятно на кафеле тоже было задумано. У шестиглазого и сильнейшего все и всегда идет по плану!.. Ну а если он придумывает этот план уже после того, как все подошло к финалу – то это ничье гребаное дело. Но Мегуми, конечно же, на его пиздеж… в смысле, на его весьма правдоподобный пиздеж – даже близко не ведется. Лишь бросает очень проницательный взгляд, из-за которого Сатору, шестиглазый, сильнейший, и прочее бла-бла-бла, тут же моментально затыкается. А Мегуми уже бесцветно, невозмутимо и очень проницательно бросает, в очередной раз вклиниваясь в воодушевленный пиздеж… в смысле, речь Сатору: – Вы перепутали соль с сахаром. Верно? – …я не исключаю такой возможности, – не меняясь в интонациях, как бы между прочим бросает Сатору, отказываясь непрямую признавать или отрицать то, что могло или не могло случиться. Еще раз – никто ничего не докажет. Но и продолжать вот так прямым текстом врать под этим проницательным взглядом никак не выходит. Вот же черт. – А может, у тебя просто атрофировались вкусовые рецепторы, потому что ты отказываешься нормально питаться, несносный ребенок. Ну, как вариант. Это бы объяснило, почему ты отпрыгиваешь от всяких вкусностей, вроде сладкого, как вампир от серебра, – ворчит вдогонку Сатору, принимаясь привычно нести чушь, лишь бы как-то отвести внимание от того, насколько масштабно проебался. Перепутать соль с сахаром? Да, это определенно тот масштаб, которого достоин шестиглазый и сильнейший. Но Сатору все еще ничего не отрицает и не подтверждает. Это не он. Кто-то поменял сахар и соль местами у него на кухне. Кто-то в него вселился… Перспектива последнего должна бы настораживать, а не служить оправданием, учитывая все эти события с одним тысячелетним… Сатору хмурится. На секунду реальность будто идет рябью, разбивается на пиксели и что-то внутри него вдруг тревожно, загнанно сжимается. Что-то не так. Что-то… Но в следующую секунду Сатору уже замечает, как в ответ на только что услышанную чушь у Мегуми дергаются уголки губ – а затем… А затем он вдруг запрокидывает голову и начинает смеяться. И это надежно отвлекает Сатору от этого странного тревожного ощущения внутри, возвращая в реальность и заставляя ошарашенно, удивленно застыть. Сатору моргает. Моргает еще раз. Уже заносит пальцы над предплечьем, чтобы ущипнуть себя… но почему-то тут же отказывается от этой идеи, вновь ощутив отдаленный укол тревоги. И вместо этого просто сосредотачивается на моменте. Просто слушает Чуточку восторженно. Потому что речь ведь о Мегуми – он и раньше-то крайне редко улыбается и смеялся, а это и вовсе первый его смех, который Сатору слышит с тех пор, как Цумики… С тех пор, да. Но смех Мегуми, тихий, хрипловатый и чуть рваный – будто этот несносный, замечательный ребенок успел забыть, как вообще нужно смеяться – очень быстро затихает, а Сатору тут же ощущает сожаление, ощущает укол боли. Тут же принимается по этому смеху скучать. Он очень хотел бы научиться чаще вызывать смех Мегуми, хотел бы понять, как сделать так, чтобы этот ребенок был хоть чуточку счастливым, был хоть чуточку ребенком, беззаботным, спокойным и смеющимся, без глыбы ответственности на собственных плечах, хотя бы в его чертов день рождения… Но Сатору не понимает. Никогда, черт возьми, не понимал и не знал. Шестиглазый и сильнейший – но довольно бесполезный, никчемный как сэнсэй Мегуми, как его наставник, как… Слово родитель глыбой застревает в горле. Не то чтобы ему за все прошедшие годы удалось хоть сколько-то стать родителем для слишком взрослого, слишком самостоятельного, слишком ответственного Мегуми. Не то чтобы Сатору само слово родитель не пугает до пиздеца, применимо к самому себе. Тут же он внутренне встряхивается, пытаясь избавиться от этих мыслей, совсем не готовый их думать – чем, пожалуй, только доказывает то, насколько он жалкий и никчемный. Хах. Вновь сконцентрировавшись на Мегуми, Сатору видит, как тот поджимает губы и выглядит так, словно сам от себя этой вспышки смеха не ожидал – из-за этого подреберный укол боли становится лишь мощнее, ощутимее. Этот ребенок заслуживает того, чтобы смеяться свободно и не выглядеть потом так, будто его смех что-то странное и невозможное. Но Мегуми уже чуть встряхивает головой и говорит со своей привычной невозмутимостью: – Вас в принципе нельзя подпускать к плите, – только голос все же звучит на пару тонов теплее прежнего – большинство, наверное, не заметило бы перемены, но Сатору знает Мегуми достаточно хорошо, чтобы улавливать различия. Подреберная боль из-за этого чуть смазывается ответным теплом. А затем Мегуми… Ну, затем он закидывает в рот остатки того небольшого куска, который отрезал – вместо того, чтобы просто его выбросить, как сделало бы большинство. Как сделал бы сам Сатору. И он физически ощущает, как глаза его распахиваются шире. Как любой намек на боль или тепло смывает ужасом. Сатору же закинул туда соль, думая, что это сахар – то есть, очень и очень много! Да это же есть наверняка попросту невозможно! И он, конечно, знает, что Мегуми просто шутил, когда предполагал, что собственноручно приготовленным тортом Сатору пытается его отравить. Но все же он вдруг считает важным подчеркнуть тот факт, что травить Мегуми точно не было частью его плана. А теперь – вот. Мегуми сам добровольно травится этим чертовым тортом, который должен на вкус быть как одна сплошная концентрированная соль! – Да это же на вкус должно быть, как одна сплошная соль! Выбросить надо, а не продолжать есть, несносный ты ребенок! – взвизгивает Сатору, и хотя ему совершенно определенно не нравится признавать, что его шедевр, на который потрачено столько сил, времени и души ну-или-что-там-у-Сатору-вместо-нее, попросту невозможно есть. Лучше уж так, чем позволять Мегуми этим травиться. Тем не менее, вместо того чтобы выплюнуть – как должен был бы сделать, черт возьми! – этот абсолютно несносный, возмутительный ребенок с абсолютно нечитаемым видом размеренно прожевывает, проглатывает. А затем вскидывает бровь и, с легким намеком на беззлобную едкость, интересуется: – То есть, вы наконец признаете, что кинуть туда соль вместо сахара не было осознанным или, тем более, здравым решением? Сатору открывает рот… …и в очередной раз его закрывает, так ничего и не ответив. Потому что Мегуми совершенно определенно только что его подловил. Ну вот что за паршивец, а! – думает Сатору с легким раздражением, которое беспомощно разбивается о невольную гордость и восхищение. Умеет же Мегуми заткнуть его всего несколькими словами! Искусство, доступное очень, очень немногим – большинству остается только молча страдать, выслушивать всю чушь… то есть, все то конструктивное и здравое, что Сатору может им поведать. Потому что – ну что они сделают шестиглазому и сильнейшему, а? Кто в принципе способен его заткнуть, а? А Мегуми вот способен. И плевать ему явно и на шестиглазого, и на сильнейшего, и на то, что большинство называет Сатору едва ли не богом – для Мегуми он просто придурок, несущий всякую чушь. И Сатору не может не признать – ему это все-таки по душе. По душе то, что Мегуми плевать на все громкие и пафосные слова, которыми Сатору описывают; что Мегуми может саркастично отбрить, может заткнуть парой беззлобно-едких фраз в ответ, если захочет. Но большую часть времени он все же остается предельно вежливым. И вот об этом как раз Сатору чуточку – или совсем не чуточку – сожалеет. Ему хотелось бы, чтобы Мегуми доверял ему в достаточной степени и из-за этого мог бы рядом с ним открытее, мог бы спокойно язвить ему и осыпать едкостью, когда захочет. Но, увы – обычно это все же не так. Обычно Мегуми – вежливый, закрытый, и чушь Сатору попросту игнорирует. Но прямо сейчас, когда он все же позволяет себе чуть язвить в ответ – Сатору не собирается так просто момент упускать. Так что принимается дальше чушь нести. – Я до сих пор ничего не подтверждаю, но и не отрицаю, – провозглашает он чопорно и немного пафосно. – Но также не собираюсь позволять тебе травить себя моим шедевром. В ответ на Мегуми лишь закатывает глаза – что Сатору тоже считает небольшой победой. Обычно этот несносный ребенок себе такого не позволяет. – Да это вполне съедобно, – легко отмахивается он, но затем серьезнеет и добавляет строго: – И я не собираюсь ничего выбрасывать. Это все еще еда. Да и… – тут Мегуми вдруг бросает на Сатору хмурый взгляд, тяжело вздыхает; секунду-другую выглядит так, будто колеблется – затем морщится и все-таки говорит ворчливо: – Я совершенно определенно пожалею о том, что говорю это – но торт, или как его назвать вообще, все же приготовили вы, и я, ну, ценю это или вроде того. Сатору замирает. Несколько раз часто-часто моргает. По мере того, как он осознает слова Мегуми – что-то за ребрами сжимается так тепло, что больно, и Сатору вдруг ощущает себя близким к тому, чтобы к чертям разбиться. Но это не ощущается плохо – просто немного пугающе, но… Не плохо. Как ужасное, страшное, болезненное тепло к своему несносному, возмутительному, прекрасному ребенку, и прочее родительское дерьмо, которое Сатору собирается отрицать до тех пор, пока вселенная не уничтожиться. Справляться с этим родительским гребаным дерьмом даже после всех прошедших лет их с Мегуми знакомства он так и не научился. Возможно, не научился как раз потому, что отрицает его, ага. Тем не менее, все, что Сатору оказывается в состоянии сделать – это неловко откашляться, чтобы избавиться от странного кома в горле, и весело фыркнуть: – Весьма признателен за столь высокую оценку моих кулинарных способностей. Я так польщен. Потому что это Сатору – такой типичный Сатору-придурок, который всегда бежит ото всяких пугающих его, слишком сложных эмоций, талантливо прячась от них за ебланскими шутками и потоком всей той редкостной чуши, что льется из его идиотского рта. А так уж вышло – Сатору совершенно не готов к осознанию и признанию того, что и впрямь хотел бы, черт возьми, для этого ребенка стать по-настоящему хорошим родителем. Тем, кому он смог бы действительно доверять. Тем, на кого он смог бы опереться, когда понадобиться, вместо того чтобы тащить все и всегда на своих плечах. Черт. Но Сатору – придурок, и признать он нихуя не готов, и по итогу он просто широко ухмыляется, и несет чушь, а Мегуми на его чушь лишь вновь закатывает глаза. Лишь бурчит беззлобно: – Уже жалею. Явно привык, ага. Типичный Сатору-придурок, ага. Ну, или Годжо-сэнсэй-придурок – потому что Мегуми же вежливый ребенок, и оскорбляет он всегда исключительно предельно вежливо. От этой мысли Сатору фыркает – хотя так оно, вообще-то, и есть. Но затем все же вскидывается возмущенно, чтобы воскликнуть драматично: – Эй! А в глазах Мегуми тем временем что-то едва уловимо вспыхивает, он чуть щурится и вдруг говорит уже с чуть большей едкостью: – Сами попробовать свой шедевр не желаете? И – вот она, паника, которую шестиглазый-и-сильнейший совершенно точно испытывать не может по определению, но которая вновь вспыхивает куда мощнее и ярче прежнего. Вот же черт. Вот черт. И кто бы мог предположить, что вся эта ситуация, чтоб ее, таким образом обернется против самого Сатору, а?! …Сатору. Сатору и мог бы это предположить. Сатору попросту обязан был, черт возьми, догадаться – потому что речь ведь о Мегуми. Вот он весь такой вежливый, терпеливый и сдержанный – но иногда может быть тем еще редкостным засранцем в своей, вежливо-терпеливой манере. А прямо сейчас Сатору осознает, что вспышка в глазах Мегуми совершенно определенно походит на почти неуловимую тень злорадства. Ну засранец же! То, что собирается сделать Сатору, это совершенно определенно от столь заманчивого – вообще нет – предложения отказаться… Но Мегуми совершенно определенно бросает ему вызов. А еще он редко позволяет себе эту, засранистую свою сторону показать, и Сатору… Не может так глупо это проебать, просто отказавшись. Да и вообще – откажись он, и Мегуми будет вспоминать ему это, пока вселенная не рухнет!.. …вот черт, ладно, нет, вероятнее всего, не будет, он же такой до абсурдного, до раздражающего вежливый ребенок. Но вдруг он все же решит когда-нибудь припомнить – и что Сатору тогда будет делать?! Нельзя такого допустить! Так что в результате, вопреки любым рациональным, здравым доводам, Сатору все-таки отвечает ворчливо и упрямо: – Ладно. Отлично. А вот и попробую. – Ну так пробуйте, – вскидывает бровь Мегуми, когда Сатору так и не делает никаких попыток отрезать себе кусок или даже приблизиться к торту. – Ну так попробую! – бурчит он недовольно в ответ. И все же заставляет себя перевести взгляд на торт. Сатору смотрит на торт. Торт смотрит на Сатору. Искра. Буря… Обреченность. Но вот Сатору делает шаг. И еще один. И заставляет себя взят нож. И ощущая себя так, будто подписывает себе приговор, будто ложится под лезвие гильотины… – Да хватит уже драматизировать! Это всего лишь торт, пусть и соленый. Он вас не убьет, – с легким намеком на раздражение прерывает его мысленный поток Мегуми, который этот мысленный поток, конечно, не может услышать – но все равно как будто бы слышит, настолько хорошо он Сатору знает. Ну, или же все отражается у него на лице. Ну, или же Сатору даже не пытается ничего скрыть, не произнося слов вслух – но разыгрывая крайне драматичную, полную театрального ужаса перед грядущим сцену… Ну, или же все это разом. Неважно. Суть в том, что Сатору бросает на Мегуми донельзя недовольный взгляд, возмущенно ворча: – Ничего я не драматизирую. Мне предстоит невероятное испытание, побольше сочувствия, несносный ребенок! – Мне напомнить, что я уже ел этот торт и что это буквально ваш подарок мне на день рождения? – вздергивает бровь Мегуми. И Сатору бурчит что-то себе под неразборчиво даже для самого себя, но Мегуми уже продолжает: – И хватит пытаться отвлечь внимание. Ешьте уже торт. Вот же черт. Все-таки догадался, паршивец! Демонстративно вздохнув – ровно настолько драматично, как ситуация того заслуживает, – Сатору наконец все же берет в руки нож и отрезает себе кусок. Но, несмотря на весь этот драматизм – когда он подносит это к лицу, чтобы откусить. Ужас его вполне искренен. – Ну и как вам? – интересуется Мегуми ничего не выражающим тоном. И лишь совсем короткая, едкая ухмылка, скрытая в уголках губ, его выдает. Тем не менее, у жующего Сатору сейчас в наличии выбор – либо продолжить есть торт с невозмутимым лицом, притворяясь, будто это лучшее, что он ел в своей жизни. Либо… Да. Он совершенно определенно выбирает притворяться. Потому что признавать сейчас вслух, будто основательно проебался в готовке торта, Сатору совершенно определенно не собирается. Признавать же и нечего, ага! – Просто восхитительно, – широко улыбается Сатору в ответ, под аккомпанемент скрипа соли на своих зубах. Ну, насколько может широко, пока продолжает жевать. И сдерживается от желания подбежать к раковине, выплюнуть все это и вымыть себе рот, возможно, с мылом, чтобы попытаться избавиться от этого вкуса. Как у Мегуми вообще получалось это есть с таким невозмутимым лицом? Как у него язык повернулся сказать, что это – вполне съедобно?! Сатору казалось – он и так уже прекрасно знает о невероятном уровне храбрости и выдержки этого ребенка, но сейчас они в его глазах ломятся куда-то в заоблачную высоту. И Сатору против воли ощущает, как уровень его и без того высокого уважения к Мегуми лишь растет. Что за несносный ребенок. Тем не менее, каким-то невероятным образом Сатору все же удается дожевать и даже ничего не выплюнуть – хотя он догадывается, что помогает собственный мудачизм, не позволяющий так просто сдаться. – Доволен? – хмыкает Сатору наконец, пытаясь сглотнуть соль, из которой, кажется, теперь состоят все его внутренности. – Более чем, – хмыкает Мегуми в ответ. После этого Сатору вновь поворачивается к принесенным им пакетам, роется в них… И достает две бутылки воды, одну из которых вручает Мегуми, а вторую открывает сам, тут же принимаясь судорожно из нее пить под аккомпанемент уже не хрустящей на зубах соли, а вновь зазвучавшего тихого, короткого, хрипловатого смеха. А Сатору, у которого внутри что-то опять настойчиво отзывается теплом, сжимается этим дурацким пугающим родительским дерьмом – вдруг ловит себя на мысли. Что ради этого смеха – ради смеха Мегуми, своего ребенка – пошел бы на все. В том числе и на то, чтобы выставлять себя редкостным придурком. Черт. Опустошив наконец бутылку на одном дыхании – и едва удержавшись от того, чтобы потянуться за еще одной, – Сатору широко ухмыляется и вновь принимается нести какую-то чушь, тем временем дальше пакеты разгребая. Так и продолжается этот день. Сатору привычно ноет, дурит, по-идиотски шутит, страдает херней, все же надевает на Мегуми колпак, наконец отыскав два на самом дне одного из пакетов и один из них тут радостно нацепив на себя. А Мегуми на все это снова и снова закатывает глаза, периодически ворчит или беззлобно язвит. Но все же позволяет Сатору надеть на себя чертов колпак. Сатору сияет. Когда же расставляет на столе еду, он бурчит, что уж эта абсолютно точно должна быть не только съедобной, но даже вкусной – потому что купленная же, ага, и Мегуми фыркает в ответ, отвечая, что не был бы так уверен. Есть у него подозрение, что с минусовым талантом Сатору к готовке он может испортить даже то, что испортить попросту невозможно. На это Сатору ахает показательно оскорбленно – но затем не выдерживает и все-таки смеется. И, вроде бы, во всем этом нет ничего особенного. Но ощущается абсолютно идеально. Затем они включают какой-то глупый фильм, и Сатору все же всовывает свечу с цифрой шестнадцать в торт, который занимает гордое место посередине стола. И нытьем уговаривает Мегуми эту свечу задуть, загадав желание – Сатору не уверен, загадывает ли он или все же нет, но секунду-другую выглядит задумчивым прежде, чем свечу задуть, так что, наверное, да. А затем Сатору поступает так, как на его месте поступил бы любой здравомыслящий, взрослый, адекватный человек… …швыряется в Мегуми куском этого торта, конечно же, пытаясь спровоцировать на драку едой. Потому что – слова здравомыслящий, взрослый, адекватный применительно к Сатору? Пф-ф. Ну а еще потому, что этот торт только того и заслуживает, чтобы устраивать с его помощью драку едой. Не есть же его, в самом-то деле! А так хоть польза будет… И вообще-то Сатору ожидает, что Мегуми просто проигнорирует это и, может быть, разок зыркнет осуждающе и строго – потому что, ну, он же Мегуми, ворчливый старик в теле подростка. Теперь уже шестнадцатилетнего. Но вместо этого Мегуми вдруг, глядя абсолютно непроницаемым взглядом, берет тарелку с лежащим на ней куском торта, который он, к ужасу Сатору, успел себе отрезать – неужели, опять собрался это есть?! И… Прижимает эту тарелку к лицу Сатору. На пару секунд тот позволяет себе впасть в ступор. Только моргает оторопело, пытаясь осознать только что произошедшее. А потом запрокидывает голову, принимаясь вовсю гоготать. И сам вспомнить не может, когда так смеялся в последний раз, искренне и по-настоящему. Вообще-то, если уж на то пошло, Сатору зарекся еще раз этот свой шедевр пробовать – но прямо сейчас, отсмеявшись, он принимается пальцем собирать торт со своего лица и запихивает его в рот, а Мегуми на это корчит полную отвращения рожу и говорит что-то о том, насколько это мерзко. Ладно, да, это и впрямь мерзко, если учесть вкус – со второго раза Сатору даже удается разобрать еще один ингредиент помимо одной сплошной соли! Яичную скорлупу. Кажется, это все же она в первый раз скрипела у Сатору на зубах, не соль. И вот разве это не шедевр? Точно же шедевр хотя бы потому, что наглядно демонстрирует, как не надо делать! Планировал ли Сатору именно это? Безусловно. Пусть и только что об этом узнал. Тем временем Мегуми уже с самым невозмутимым видом принимается вытирать салфеткой тот кусок торта, который Сатору в него успел швырнуть – после чего спокойно отрезает себе еще один кусок и… Начинает его есть. Так что Сатору попросту ничего не может поделать с тем, что не выдерживает и вновь взвизгивает. – У тебя совершенно точно атрофировались вкусовые рецепторы! Как ты можешь это есть, ну Мегуми-и-и? – скулит он, потому что слишком ценит собственные вкусовые рецепторы, чтобы добровольно вот так над ними издеваться. Ну ладно, да, только что Сатору как раз вполне добровольно вновь немного идиотского торта съел – но только потому, что догадывался, какую полную отвращения рожу Мегуми в ответ на это скорчит. Тем не менее, сейчас Мегуми лишь бросает на него невозмутимый взгляд. А затем закидывает себе в рот еще кусок торта. Ужас. Что за возмутительный ребенок, а?! Вот только дурацкое тепло все равно приятно колет изнанку, чтоб его – в голове эхом гудят слова Мегуми о том, что он, вроде как, ценит приготовленный Сатору торт, и это в его исполнении звучит чем-то попросту невероятно важным. В конце концов, Мегуми никогда словами не разбрасывается. Но на показ Сатору демонстративно морщится, а затем все же наконец отнимает у Мегуми идиотский несъедобный торт, опасаясь того, что по итогу действительно отравит его на его же собственное шестнадцатилетие. Из-за этого Мегуми ворчит, бросает острый взгляд – но позволяет торт отобрать, при этом озвучивая условие, что Сатору его не посмеет выбросить. Приходится вздохнуть – и смириться. Иначе ведь этот несносный ребенок отнести торт обратно на кухню не позволит, а Сатору решительно не в состоянии смотреть на то, как Мегуми это ест. После этого, наконец от торта избавившись – ну, не прям избавившись, увы, но хотя бы убрав его из поля зрения, – Сатору тоже салфеткой вытирает лицо от торта, и они продолжают смотреть какой-то дурацкий фильм, теперь поглощая уже настоящую, съедобную еду. И Сатору продолжает что-то ныть и канючить, просто чтобы Мегуми побесить, и периодически тыкает его стопой в бедро, делая вид, будто это случайность и его прекрасным бесконечным ногам попросту слишком мало места, и наслаждается тем, как Мегуми недовольно зыркает, пока наконец не выдерживает и не спихивает Сатору с дивана. На это Сатору отзывается с пола хохотом. Когда он в последний раз столько смеялся, тем более – искренне? Сейчас кажется, что никогда. Или, может, когда Сугуру еще… Нет. Не думать. Об этом лучше не думать. А у Мегуми, на котором все еще красуется колпак – тем временем дергается уголок губ, что по его меркам почти можно засчитать за улыбку. И Сатору, отсмеявшись, принимается громогласно ныть, что он жестоко повержен, что некому помочь ему вновь восстать, и теперь уже бодает Мегуми головой в колени, дергает за штанины, не переставая хныкать, и так до тех пор, пока тот с тяжелым вздохом не сдается. Пока не встает сам с дивана – и не помогает Сатору встать с пола. А потом они застывают друг напротив друга. И Сатору смотрит на этого ребенка – который уже совсем не ребенок, на самом-то деле. И вспоминает хрупкого на вид мальчишку, которого встретил когда-то. Мальчишку со слишком взрослыми глазами, со слишком взрослыми словами, срывавшимися с детских губ. С годами глаза у того мальчишки стали лишь еще взрослее, теперь в них еще больше скрытой, тщательно спрятанной боли. А еще этот мальчишка вытянулся, он теперь дотягивается макушкой Сатору до уровня глаз, он раздался в плечах, заострился скулами и нутром, он теперь больше мужчина, чем ребенок. И внутри у Сатору болит. Пиздецки болит, потому что, в сущности, Мегуми вообще в этой жизни так и не удалось ребенком побыть. Но он вырос таким сильным и таким смелым, сам себя в сталь выковал, и шестнадцать – это так мало, на самом деле, это все еще ребенок, на самом деле, и Сатору хочется, чтобы он мог и впрямь побыть еще ребенком, чтобы у него было побольше таких дней, как сегодняшний, со смехом, с улыбками, со швырянием соленющего, несъедобного торта в лицо своего глупого сэнсэя, и хотя здесь отчаянно не хватает Цумики, и хотя тень Сугуру продолжает давить Сатору на кости и тянуть его к земле – этот день все равно такой… Такой… …такой светлый, такой теплый и такой идеальный, так приятно и уютно ощущающийся в подреберье. Что в него практически невозможно поверить. Сатору с силой сглатывает вновь всколыхнувшуюся тревогу. И очень, очень, очень, черт возьми, старательно игнорирует последнюю мысль. Суть в том, что ему хотелось бы побольше таких светлых дней для Мегуми… но способен ли он подарить их этому ребенку на самом деле? Шестнадцать. Шестнадцать. Шестнадцать. Так мало – совсем еще ребенок. Но одновременно с этим так много, так отчаянно много в том смысле, что так отчаянно нужно попросту подарить этому ребенку шанс хотя бы до шестнадцати вырасти. Так отчаянно нужно подарить ему жизнь – замечательную, светлую, долгую жизнь, которой Мегуми заслуживает – уже после шестнадцати. Сатору шумно выдыхает. Что это за мысли? Откуда они берутся? Вот же Мегуми, прямо перед ним, уже шестнадцатилетний и жизнь у него вся впереди, и она просто обязана быть замечательной, светлой, и, черт возьми, долгой – так что значит, нужно подарить ему шанс хотя бы до шестнадцати вырасти? Почему Сатору вообще о таком думает? Уже знакомая тревога вскидывается отчетливее, нарастает сильнее – но он старательно отмахивается, отмахивается, отмахивается. И вдруг ощущает острую, почти непреодолимую потребность сказать Мегуми то, что, какого-то черта – потому что придурок, очевидно, – так и не удосужился сказать за все эти годы. Так что Сатору бережно берет его лицо в ладони – с удивлением и растекающимся за ребрами телом осознавая, что Мегуми это позволяет – и говорит то, что давно уже должен был. Черт возьми. Сказать. То, что он, еблан такой, не говорил никогда: – Я горжусь тобой, Мегуми. Ты вырос невероятным, прекрасным человеком, и я очень сильно горжусь тобой, хоть и не имею на это права. Потому что это только твоя заслуга – то, каким ты вырос. И все равно я горжусь. И рад быть с тобой рядом в твое шестнадцатилетие. Он не уверен, что ожидает в ответ – то есть, это ведь Мегуми, всегда очень сдержанный, редко позволяющий себе выказывать эмоции. Пожалуй, на самом деле Сатору не ждет ничего – ему попросту важно это сказать. Важно, чтобы Мегуми услышал эти слова. А уж благодарность Сатору не нужна тем более – не для того это озвучено. Так что все в порядке, если Мегуми не отреагирует никак, если просто отмахнется – хотя Сатору и совсем не нравится мысль, что он может попросту в его слова не поверить. Не поверить в их искренность. Не поверить в то, что по-настоящему их заслуживает. Потому что Мегуми совершенно определенно это может – в наличии у него эта дурацкая склонность преуменьшать собственные достижения и в себя не верить. Тем не менее, он все же реагирует. Глаза его, до этого привычно спокойные, непроницаемые – после слов Сатору вдруг становятся какими-то невыносимо грустными, в них появляется столько тоски и боли, что кажется, на многие поколения и века. И Сатору тут же ощущает, как внутри него поднимается паника и беспокойство. Уж такой реакции он точно не хотел. Что Сатору сделал не так? Что сказал не так? Но затем к боли и тоске в глазах Мегуми вдруг прибавляется… осуждение. Обвинение. Которых обычно он себе не позволял показывать – даже если ощущал. А ведь учитывая, что сэнсэй из Сатору вышел откровенно дерьмовый – причины для осуждения и обвинения у Мегуми совершенно определенно были. Тем не менее, он действительно их почти никогда не выказывал. Обычно максимум – лишь ворчал иногда или отзывался беззлобной едкостью на глупые реплики Сатору, и все же список своих претензий ему не предъявлял. А ведь тех просто не могло не скопиться, ну, дохренища. И все же, прямо сейчас – вот они, обвинение, осуждение, и это бьет прицельно, больно, заслуженно, но в то же время так не похоже на Мегуми, и... …и вдруг у Сатору появляется какое-то неприятное предчувствие, отдающее гнилью на языке. Опоясывающее удавкой глотку. Уже знакомая тревога затапливает ему грудную клетку так, что уже не отмахнешься, не проигнорируешь. И когда Мегуми открывает рот – Сатору вдруг совсем не хочется слышать, что он скажет. Вдруг хочется вцепиться в Мегуми покрепче, когда появляется ощущение, что если не сделать этого – случится что-то непоправимое, он вдруг исчезнет прямиком из рук. Сатору вдруг… …становится страшно. Ему, шестиглазому, сильнейшему – вдруг страшно, страшно, страшно. Так страшно, как не было почти никогда. До тошноты страшно. До разлома мира страшно. Тревога сначала трансформируется в этот страх, а после и вовсе в абсолютный гребаный ужас. А затем Мегуми наконец все же говорит. Рубит слова твердым, жестким голосом. Прилетает по внутренностям Сатору. По его костям. Такие заслуженные. Заслуженные обвинение, осуждение… – Но мне сегодня шестнадцать – а вас нет. И после этого все вдруг разбивается. Разбивается иллюзия. Разбивается Сатору. И Мегуми тут же исчезает из его рук, которые больше не удерживают осторожно его лицо, оставляя их пустыми, оставляя их нелепо повисшими и пытающими ухватить за чертову пустоту. И удавка затягивается у Сатору на глотке. И пол проламывается – а Сатору падает, падает, падает в черноту, падает в пустоту, падает в бездну, в бесконечность, в секунды и минуты, обращающиеся вечностями, закованными в печать тюремных владений… …и Сатору открывает глаза. Пялится в темнеющий над головой потолок, дыша немного загнанно, чуть тяжелее нужного. Все еще ощущая удавку на собственной глотке – даже руку вытягивает, к шее прижимает, чтобы проверить… но нет, там ничего нет. На шее ничего нет и можно свободно дышать. Вот только свободно дышать все равно нихуя не выходит. Воспоминания о сне – а это был сон, сон, гребаный сон – начинают смазываться и истлевать во мраке реальности, но Сатору отчаянно за них цепляется, пытаясь выжечь в памяти хотя бы что-нибудь. Пытаясь выжечь в памяти дурацкий неудавшийся соленый торт, и тихий, короткий, хрипловатый смех Мегуми, который так редко в реальности слышал, и его беззлобно-едкие реплики, и ощущение искристого счастья в собственной грудной клетке, и все это теплеющее за ребрами родительское дерьмо, которое годами нарастало, пока Сатору игнорировал, игнорировал… …нахрена игнорировал-то, придурок такой? Потянувшись к телефону, он не обращает внимания на время, проверяя лишь дату, хотя уже понимает, знает, что именно увидит. Да. Точно. Сатору забыл – потому что мудак. Но его подсознание? Не забыло. Сегодня Мегуми шестнадцать. Сегодня Мегуми шестнадцать – и дурацкий сон мог бы быть реальностью, но Сатору проебался, поэтому тот остается лишь сном. Сегодня Мегуми шестнадцать – и он где-то там, где Сатору не может к нему дотянуться. Сегодня Мегуми шестнадцать – и у Сатору нет возможности завалиться к нему домой с уймой пакетов, с праздничными колпаками, с идиотским соленым тортом. Сегодня Мегуми шестнадцать. И он заперт в своем собственном теле, загнан в глубину своего собственного сознания, пока им управляет тысячелетний демон. Сегодня Мегуми шестнадцать – а Сатору занят тем, что продумывает план его убийства. Он сжимает кулаки. На секунду прикрывает глаза. Вдыхает. Выдыхает. Конечно, Сатору больше уже не уснет, он об этом знает – это в принципе первый раз, когда ему удалось пару часов поспать с тех пор, как его освободили из печати тюремных владений. Воспоминание о смехе Мегуми из сна истлевает в его сознании. А Сатору ненавидит себя за то, что не может поклясться: он вновь заставит этот смех звучать в реальности. Когда-то Сатору говорил Мегуми о том, что сильнейшим из кланов Зенин и Годжо суждено сходиться в схватке – сейчас он ощущает тошноту при мысли о том, каким образом его слова сбудутся. Сейчас он мог бы о тех своих словах пожалеть – вот только его сожаления нихрена не исправят, ничего не решат. …я горжусь тобой, Мегуми. Сатору так этого и не сказал – и вряд ли у него будет возможность все же сказать. Вряд ли им так повезет, что у них еще останется шанс для соленого торта, для смеха, для улыбок, для всего этого родительского дерьма за ребрами Сатору, которое он больше не стал бы отрицать. Вряд ли им так повезет, что они оба все это переживут. Мир – гнилая, уродливая мразь, им, черт возьми, не может настолько повезти. Но так сильно хочется, чтобы, раз у Мегуми не было возможности отпраздновать свое шестнадцатилетие, у него осталась такая возможность для семнадцатилетия, и восемнадцатилетия, и дальше, дальше, пока волосы его не поседеют, пока лицо не покроется морщинами, пока он не оглянется назад, на прожитую долгую жизнь и не поймет, что оно и впрямь того стоило. Что это было прекрасное, счастливое, светлое время, и ему не о чем сожалеть. И даже если самого Сатору не будет рядом, если он попросту не сможет быть рядом – пусть только все это будет у Мегуми. Пусть. Пожалуйста. Пожалуйста, чтоб его. Вот только здесь и сейчас Сатору находится в той точке, где он строит планы того, как ему заглянуть в глаза Мегуми и увидеть в них лишь тысячелетнего демона через три дня; как ему убить – не убить, только бы не убить – Мегуми через три чертовых дня. – С шестнадцатилетием, Мегуми, – хрипит Сатору в темноту потолка, и грудная клетка неприятно, страшно сжимается от осознания, что он не может сказать эти слова самому Мегуми. Своему ребенку. Все, что Сатору остается – лишь надеяться. …что из них двоих выживет именно Мегуми.