Память о важном

Когда это случается в первый раз, Сатору умиляется, но все же думает – наверняка случайность. Когда это случается во второй раз, Сатору тихонечко восторженно визжит, но все же думает – наверняка совпадение. К третьему разу начинает прослеживаться закономерность. На все его умиления-визги в это время Мегуми ни одной мышцей на лице не дергает, явно успевший привыкнуть к драматизму Сатору за все годы их знакомства и научившийся никак на него не реагировать. Ну что за несносный ребенок, а! Хоть бы немного глаза позакатывал, поворчал раздраженно. Это ведь одно из любимейших занятий Сатору – выводить людей из себя, сияя широкой улыбкой и генерируя идиотские… в смысле, гениальные шутки. Но Мегуми еще попробуй из себя вывести. Никакого веселья! Но затем, однажды, когда Сатору уже в пятый раз застает ту же умилительную картину, которая ну точно превращается в чудесную закономерность – он не выдерживает и выдает мягко-насмешливый комментарий: – Не знал, что твое тайное хобби – быть подушкой. При этом все же стараясь звучать потише – на минимальной необходимой громкости для того, чтобы быть услышанным. На самом деле, Сатору сам себе невероятно поражен из-за того, как надолго хватило его терпения прежде, чем наконец эту фразу выдал. Но в предыдущие разы он был слишком занят умиленным воркованием и восторженными визгами. Теперь же пришел черед происходящее комментировать. И своими комментариями бесить. Ну наконец-то! Тут же Мегуми бросает на него в ответ один их этих своих фирменных Взглядов, тех самых, под которыми даже у двухметровых бугаев начинают трястись поджилки. Смотрит остро, холодно и невозмутимо, даже в лице совершенно не меняясь – но нужный эффект ему без проблем произвести удается каждый раз. Умение осаждать одним Взглядом он уже возвел в ранг искусства. Как же невероятно Сатору гордится! И совсем этих взглядов не боится. Ни чуточки. А в следующую секунду он уже слышит, как Мегуми приглушенным, тоже совсем тихим – но ровным и уверенным голосом отвечает: – Только попробуйте разбудить. В это время сопящий Юджи продолжает мирно пускать слюни Мегуми на футболку. Моментально Сатору поднимает руки в сдающемся жесте, весело оскаливается и, хотя ему до жути хочется выдать еще какой-нибудь комментарий в том же духе – все же решает спешно ретироваться. Молчать в такой ситуации попросту выше любых шестиглазых шаманских сил, а будить щеночка даже у него рука не поднимется. Напоследок Сатору разве что тайком представившуюся ему картину фотографирует. Хотя на самом деле наверняка не так уж и тайком – пусть Мегуми и не шестиглазый, но какого-то черта вечно умудряется все замечать. Ну а после этого он степенно и размеренно уходит, как и положено шестиглазому и сильнейшему. Вовсе Сатору не сбегает. Вовсе Сатору не боится гнева Мегуми, который определенно обрушится на него, если все-таки случайно разбудит. Неа. Нетушки. Сатору же не какой-то там жалкий двухметровый бугай с трясущимися поджилками! Сатору шестиглазый! Сатору всесильный! …а Мегуми – самый невозмутимый ребенок в мире, который злится редко. Зато всегда по делу и очень прицельно. Так что, да, может, Сатору, шестиглазый-всесильный-и-вот-это-все, действительно сбегает. Совсем немного. Потому что, на самом деле, есть и кое-что похуже гнева Мегуми или вот этих Взглядов, от которых у двухметровых бугаев трясутся поджилки. Есть еще его разочарованный Взгляд. Тот самый, который заставляет Сатору ощущать себя жутко виноватым – а ведь он в принципе отрицает наличие у себя такого функционала, как какое-то там чувство вины! Уф. А если разбудит Юджи – то наверняка с этим Взглядом столкнется. Нет уж. Спасибо. К такому Сатору точно не готов. Поэтому… Да. Возможно, он и впрямь сбегает, решив придержать все свои остальные мягко-насмешливые комментарии, которых в его голове становится все больше и больше, чтобы позже скопом и их на Мегуми обрушить. Потому что так ему, несносному ребенку, и надо! Не то чтобы Сатору мстительный… Ладно, да, может быть, немного и мстительный. Но – эй, у него отобрали возможность повеселиться и пораздражать Мегуми, который явно совсем не против подушкой немного для своего лучшего друга побыть! Ну вот и где справедливость, а?! Где-то с этого момента подобная картина постепенно становится ну совсем уж привычной. Теперь Сатору регулярно застает то Юджи, умилительным щенком свернувшегося под боком Мегуми и сопящего ему в плечо, то Нобару, растянувшуюся довольной кошкой на коленях Мегуми и чуть-чуть похрапывающую – никто не рискует сказать ей, что она храпит. Всем еще дороги их пальцы. В это время сам Мегуми явно принимает происходящее, как должное, с привычно-невозмутимым выражением лица и ни разу не высказывает Юджи и Нобаре ни одной претензии – по крайней мере, сам Сатору ни разу не становился свидетелем этого. Но из всего, что он знает об этом несносном ребенке, вечно думающем о других больше, чем о себе – уверен. Ни одной претензии от него наверняка и не прозвучало. Даже когда сам Мегуми выглядит так, будто не спал несколько суток, пока синяки прочно въелись ему известью в веки – что изрядно царапает беспокойством, на самом деле. Он продолжает охранять их сон. И Сатору даже не преувеличивает со всем этим драматичным «охранять сон» – не он один попадал под тяжелый Взгляд Мегуми, когда кто-нибудь принимался шуметь в одной комнате с уснувшими на нем Юджи и Нобарой. Дразнить Мегуми, называя его подушкой, тоже становится привычным. Арсенал шуток Сатору на эту тему становится все больше и больше – хотя высказывает он их все же только тогда, когда на плече у Мегуми никто не спит и можно спокойно поидиотничать, а еще быть в своем идиотизме настолько громким, насколько захочется. Все, что угодно – лишь бы не наткнуться на разочарованный Взгляд. Ух. На самом деле, Сатору помнит каждый из тех раз, когда был этим Взглядом прошиблен насквозь – и повторения точно не хочет. Ну уж нет, спасибо. Оставьте себе. При этом максимум ответной реакции самого Мегуми – приподнятая бровь. А если расклад совсем оптимистичный – какой-нибудь сухо-саркастичный комментарий, что Сатору само по себе считает успехом. Но это привычным стало давным-давно. Все-таки, он годы потратил на то, чтобы научиться этого несносного ребенка из себя выводить и хоть немного раздражать – но практически не добился результатов. Что, конечно же, совсем не значит прекращение попыток! Да и Сатору, на самом деле, обожает его сухо-саркастичные комментарии; пусть по большей части Мегуми и предпочитает отмалчиваться, зато, если уж и говорит что-то. То попадает точечно в цель. В том числе и своим абсолютно уморительным чувством юмора, эффект которого лишь усиливается тем, что шутки свои он обычно выдает с самым невозмутимым и непроницаемым выражением лица. Уморительно. Тем временем коллекция фотографий на телефоне Сатору с различными вариациями одной и той же умилительно-согревающей картины – начинает даже по его собственным меркам переваливать за ту приличную цифру, которую еще можно озвучить. Так что он создает для них отдельную папку. «Лежбище щеночков». А пока Сатору делает вид, будто не фотографирует каждый раз, когда застает Юджи или Нобару уснувшими на Мегуми. Сам Мегуми делает вид, будто о существовании этих фотографий не знает. Идиллия. Компромисс. Ну, или же Мегуми и так хватает в жизни идиотизма Годжо Сатору, чтобы еще и с этим разбираться и возмущаться на эту тему – так что он, вероятно, просто смирился. Решил не париться. Посчитал, что и так достаточно нервных клеток на Сатору тратит, чтобы еще и об этом думать. Ну, или что-то типа того. В целом, самого Сатору вполне устраивает любой из этих вариантов. Тем более, что компромат продолжает накапливаться. МУАХАХАХА… …то есть. Хм. Ничего необычного, ага. Никакого закадрового злодейского смеха – ведь Сатору за хороших парней. Вроде как. Ну, за хороших парней с элементами свойственного ему мудачизма. А иначе скучно было бы. Но еще потому, что, как демонстрирует ему жизненный гребаный опыт – черного и белого не существует, по большей части мир состоит из серости и грязи, а со всяким злодейским злом нельзя бороться, оставаясь концентратом добра, иногда приходится примерить на себя роль монстра. Чтобы этого не пришлось делать другим – тем более, чтобы не пришлось его ученикам, – Сатору готов отыгрывать такую роль сам. Детали. Тем более, что, когда он смотрит на тех самых учеников, на своих детей; когда наблюдает за тем, как двое из них время от времени доверительно прижимаются к плечу Мегуми или разваливаются у него на коленях, явно ощущая себя рядом с ним в абсолютной безопасности – и мирно спят. Приходит отчетливое осознание – это стоит того. Сколько угодно Сатору готов становиться в глазах окружающих монстром и чудовищем, пока сражается с проклятиями – лишь бы у этих детей, и так слишком много переживших, слишком, ужасающе много видевших, оставались вот такие, мирные и спокойные минуты. Минуты, от вида которых у него приятно и страшно сжимается глупое сэнсэйское сердце и отчаянно хочется отпечатать их получше в памяти. Как свидетельство того, что, может быть, что-то он в этой жизни все-таки делает правильно. Так что, чем больше фотографий Сатору наделает – тем лучше. Как напоминание самому себе – определенно того стоит; как доказательство самому себе – это все совсем не зря. Одно «но» – Мегуми. Мегуми, который позволяет своим друзьям спать у себя на плече; Мегуми, который с готовностью охраняет их сон; Мегуми, который предоставляет им эти минуты мирного спокойствия; Мегуми, который становится для них безопасностью и ощущением доверия. Мегуми, который сам остается в вечном состоянии готовности в любою секунду начать защищаться сам и защищать других. Меуми, который себе подобных минут мирного спокойствия не позволяет. То, от чего глупое сэнсэйское сердце Сатору сжимается тоже, сжимается сильнее прежнего – вот только теперь ничего приятного в этом нет; вот только теперь это ощущается болезненно, отчаянно, с привкусом горечи. Не приятно-страшно, а страшно по-настоящему. Годы Сатору потратил на то, чтобы понять, как вывести этого несносного ребенка из себя – и не особенно преуспел. Годы Сатору потратил на то, чтобы понять, как стать тем, кому этот несносный ребенок сможет довериться; как объяснить ему, что не нужно тащить вечно всю ответственность на своих детских плечах, которым так ужасающе рано пришлось стать сильными; как заставить эти слишком, не по годам, до боли взрослые и серьезные глаза искриться хоть иногда, хоть изредка беззаботностью и весельем, которыми им искриться положено. В этом преуспел еще меньше. Не преуспел совершенно, на самом деле. Может, хоть что-то Сатору и впрямь все-таки правильно делает – вот только, когда речь заходит о Мегуми, его преследует ощущение тотального проеба. Одного из самых больших проебов в его полной этих проебов жизни. Нет, сам Мегуми замечательный, сильный, смелый ребенок, упрямый и верный, умный и сдержанный – просто в том, какой он, есть лишь его собственная заслуга. И ни секунды заслуги Сатору, который так и не смог стать ему той опорой, какой должен был, как его сэнсэй и наставник. Так и не смог даже раскрыть тот потенциал, который сокрыт и в технике Мегуми, и в самом Мегуми – ведь Сатору знает, видит, ощущает инстинктами, что он способен на многое. Невероятно многое. Что он сумел бы однажды прийти к той точке, где смог бы быть на равных с шестиглазым и сильнейшим – смог бы его превзойти. И Сатору хотел бы это увидеть. Хотел бы стать тем, что поможет Мегуми к этой точке прийти. Но на деле, хоть они и знакомы годами – Сатору, кажется, даже не приблизился к тому, чтобы хоть чем-то ему помочь. По ощущениям – лишь отдалялся, и отдалялся, и отдалялся от этой возможности. А теперь – вот. Остается наблюдать за тем, как Мегуми позволят другим выдохнуть и часть напряжения сбросить, предоставляя для этого собственное плечо – но отказывается то же самое позволять самому себе. Это несправедливо. Нечетно. Вот только Сатору даже спустя чертовы годы понятия ни имеет, что с этим делать и как это исправить – сражаясь с проклятиями, он может примерить раз за разом примерять на себя роль монстра и чудовища, чтобы этого не пришлось делать другим. Он может быть шестиглазым. Может быть сильнейшим. Но понятия не имеет, как быть по-настоящему хорошим наставником для одного замечательного, не по годам взрослого мальчишки, который заслуживает, чтобы у него в жизни было, на кого опереться, кому довериться, рядом с кем выдохнуть. От этого осознания – виной и болью. Вот только… Ну, если у Сатору также в грудной клетке неприятно саднит при мысли о том, что случись ему самому однажды на плече Мегуми вот так однажды уснуть, то тут же пизд… по ушам получил бы – то это совсем не проблема. Сатору вообще большой мастер по части игнорирования совсем-не-проблем. Да и вообще – негоже ему даже задумываться о том, чтобы заползать под бок своему ученику капризным псом и дрыхнуть там. Он в этой компании, между прочим, за взрослого! Теоретически. Даже сам плохо в это верит. Вот таким образом, постепенно – картина с Мегуми, на котором спят его друзья, становится рутиной. Замечательной, светлой рутиной. Рутиной, которую Сатору радостно снова и снова отпечатывает на фотографиях и на изнанке собственной сетчатки. Рутиной, которая отдает горечь. и болью лишь из-за того, что сам Мегуми в это время всегда бодрствует. Всегда охраняет. Всегда готов защищать. И не позволяет охранять и защищать себя самого. Но потом, вдруг, эта рутина чуть-чуть идет трещинами, небо меняется местами с землей, привычные постулаты ломаются, разрушаются, перестраиваются во что-то новое, совершенно неожиданное, а вместе с тем прекрасное… Нет, Сатору не излишне драматичен. Просто он, зайдя однажды в гостиную, застывает на ее пороге, узрев невероятное. Узрев спящего Мегуми, который распластался на Нобаре и Юджи. Голова пристроена на коленях Нобары, выражение лица непривычно расслабленное, ее пальцы мягко, почти невесомо перебирают чернильные волосы. Ноги вытянуты на колени Юджи, тот осторожно их придерживает, мягко и успокаивающе поглаживая лодыжку. Сатору ошарашенно застывает. Сатору даже дышать перестает – чтобы момент не спугнуть. Сатору едва удерживается от того, чтобы оттянуть себе кожу на предплечье, отвесить себе оплеуху, попросту самого себя как-нибудь пнуть – просто чтобы проверить, не сон ли это, не мерещится ли ему. Не то чтобы он впервые видит спящего Мегуми – случалось подобное чудо раз-другой, да. Но обычно, стоит лишь рядом оказаться – и он тут же, моментально просыпается. Вероятно, срабатывают те самые инстинкты, которые у него вечно настроены на готовность обороняться, защищаться, сражаться. В свою очередь Сатору даже не может сказать, будто не понимает. Сам ведь такой же. При уйме отличий – в чем-то ключевом, болезненном, ломающем, куда менее очевидном, куда более скрытом, у них с Мегуми можно отыскать уйму сходств. Именно в том, в чем, черт возьми, Сатору в последнюю очередь хотел бы такие сходства отыскивать – потому что Мегуми уж точно подобного не заслуживает. Но. Тем не менее. Прямо сейчас Сатору и впрямь, как ему кажется, становится свидетелем чуда. Потому что Мегуми не просто спит – что само по себе уже на чудо тянет, – но еще и спит в присутствии других людей, опираясь на других людей, позволяя себе выдохнуть и немного расслабиться в присутствии других людей. В присутствии своих друзей. Это… Ух ты. Глупое сэнсэйское сердце сжимается – приятно, страшно, тепло-тепло-тепло. Немного – по-эгоистичному тоскливо. Потому что, кажется, этим двум детям за какие-то считанные месяцы удалось то, что Сатору не удалось за долгие годы – заслужить доверие Мегуми, то, что он вот так может выдохнуть и расслабиться рядом с ними. Позволять себе хотя бы ненадолго перестать в вечном ожидании сражения быть. Но Сатору тут же от таких мыслей отмахивается – это действительно эгоистично, и глупо, да и вообще. Более чем логично ведь, что именно своим одногодкам Мегуми проще довериться, чем придурку-сэнсэю, от которого никакого толку, никакой пользы. Это же замечательно, что наконец нашлись те, кому он довериться готов. Сатору невероятно рад. Ну, он рассматривает вероятность того, что, если уж не спит – то попал в какую-то альтернативную реальность, где сбывается всякое невозможное… И все-таки. Рад. Но долго ошарашенный ступор Сатору не длится, потому что, стоит ему на пороге оказаться – и почти сразу оба, и Нобара, и Юджи, поднимают головы, каким-то образом ощутив чужое присутствие. Завидев его – делают страшные глаза. Выражение их лиц отчетливо показывает, что, если Сатору сейчас хоть пискнет и уж тем более если разбудит Мегуми – выжить ему не поможет даже звание шестиглазого и сильнейшего шамана современности. Даже у всегда добродушного, улыбчивого Юджи хмурый вид источает откровенную угрозу – кажется, такого в его исполнении не видел Сатору даже в адрес проклятий. В ответ он сам делает большие глаза и драматично закрывает рот на замок. Но потом осторожно вытаскивает телефон, предварительно выключает на нем звук – попросту не может удержаться! Ему нужно доказательство того, что такое чудо и впрямь произошло в реальность – да еще, кажется, все же не в альтернативной. Ну и… Не уверен Сатору, может ли такое чудо в принципе повториться – поэтому момент ловить определенно нужно. Так что он направляет камеру на открывшуюся ему картину, но стоит только сделать фотографию, как Мегуми начинает ворочаться. Все трое испуганно замирают. Сатору осознает, что опять дышать перестал – только теперь от чего-то, напоминающего ужас. Но проходит секунда, другая – и Мегуми очень быстро затихает, продолжая спать, а они все троое тут же облегченно выдыхают. Ну, насколько могут, делая это бесшумно. А Сатору опять смотрит на своих учеников, возвращая телефон в карман. Видит непривычно расслабленного, даже умиротворенного Мегуми. Видит, с какой лаской и заботой на него смотрят Юджи и Нобара – он уверен, ворвись сейчас проклятие, эти двое испепелили бы его одними взглядами за угрозу разбудить Мегуми. Глупое сэнсэйское сердце сжимается, сжимается, сжимается. А затем. Воспоминания приходят тогда, когда Сатору меньше всего этого ждет. Приходят – и бьют под дых мощным хуком так, что едва удается выдержать выверенный темп дыхания, не сорвавшись в сбитый, беспомощный хрип. Перед глазами, там, на изнанке век, отпечатком в сетчатках – изображение того, как он сам вот так же разваливался на коленях Секо и Су… Сугуру; вот только куда нахальее, вальяжнее. Если в этот момент Сатору просто дурачился и страдал херней – то мог очень быстро оказаться на полу и демонстративно ныть потом из-за этого несколько дней. Но когда он был по-настоящему уставшим, измотанным, до дна выжатым. Когда действительно в этом нуждался… Сатору вспоминает длинные пальцы Секо в своих волосах. Сатору вспоминает осторожные движения Сугуру, разминающего ему стопы. Сатору вспоминает, как они втроем сворачивались клубком на диване так, что не различить, где чьи конечности – и смотрели глупые фильмы. Сатору вспоминает смех, и улыбки, и беззлобные поддразнивания, и свое несерьезное нытье о том, что эти две вечно против него кооперируются. Сатору вспоминает, как постепенно уходило напряжение и усталость; как казалось, будто рядом с Секо и Сугуру к нему возвращаются силы, будто рядом с ними этих сил становится больше. Будто они его сила и есть. Сатору вспоминает, как Секо и Сугуру сидели по обе стороны от него, делая вид, будто в этом нет ничего особенного, будто в этом нет ничего оберегающего и защищающего – а он, шестиглазый, сильнейший. Ощущал себя в тепле, в покое, в безопасности. Сатору нечем дышать. В этих воспоминаниях – лучших воспоминаниях, светлых воспоминаниях – боли теперь столько, что он, может, и шестиглазый, и всесильный. А все равно под мощью этой боли едва может устоять. Тут же он разворачивается на сто восемьдесят и спешно оттуда ретируется, прежде чем развалиться на куски здесь и сейчас – а ему ведь нельзя, никак нельзя, он ведь шестиглазый, он ведь сильнейший. Тем более – нельзя перед собственными учениками, для которых сильнейшим быть просто обязан. А уж если Сатору еще и чем-нибудь себя случайно выдаст и все-таки разбудит Мегуми… нет уж. Видит бог, или дьявол, или кто там заправляет – этому ребенку нужно хоть немного сна, он совершенно о себе не заботится. Разрушить такое чудо, как Мегуми, уснувший рядом со своими друзьями, опираясь на них, доверяя им? Ну, такое допустить попросту непозволительно! Так что, да, – Сатору уходит оттуда, лишний элемент в идеально сложившемся пазле. Его собственное время, время для его умиротворения и покоя, для его самых счастливых и самых болезненных воспоминаний – оно давно прошло. Теперь это время – их, его учеников. Которые будут лучше, чем когда-либо были они сами в прошлом; которые справятся там, где в прошлом не справились они сами; которые однажды превзойдут его, Сатору, сотрут имя шестиглазого и сильнейшего в пепел и пыль. Сатору верит в это. Сатору этого хочет и знает, что так будет правильно. Если же он ставит только что сделанную фотографию себе на заставку – то никому не обязательно об этом знать. На этом, вроде бы, следовало бы поставить точку. На этом, вроде бы, все становится хорошо – по крайней мере, в этой конкретной части времегами совсем ужасающего пазла из жизней хорошо. Потому что, наконец, не только сам Мегуми становится безопасностью и доверием для своих друзей – но и они для него тоже. Потому что, наконец, не только сам Мегуми становится подушкой для тех, кто ему дорог – но и позволяет им побыть подушкой для него. А самому Сатору в этой части пазла вовсе нет места. Ведь так же, верно?.. Но потом, в один из вечеров, он возвращается абсолютно заебанный. Не то чтобы это новое для него состояние, конечно – увы, но шестиглазость и всесильность от заебанности не спасают ни черта, просто Сатору отлично научился свою усталость скрывать. А сейчас он не спит уже третьи сутки, уже третьи сутки на ногах. И черные точки перед глазами смаргиваются все сложнее. И поселившийся в ушах улей становится все громче. Вот только проклятие нужно было выследить и уничтожить, это – прямая работа Сатору, его обязанность, единственная польза, которую он приносит и отказываться от которой точно не собирается. Но теперь с проклятием покончено, и он может ненадолго замедлить ход. Совсем на чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы перезагрузиться; чтобы вновь накопить силы сиять фальшиво-широкими улыбками и идиотничать; чтобы усталость, заебанность свою никак не выказать – но при этом не позволить мыслям догнать себя. Не позволить теням из прошлого затянуться на глотке. На осознание того, что в гостиной он не один, в этот раз Сатору требуется куда больше времени, чем обычно – секунды на две больше, что для шамана, в общем-то, может быть равносильно смертельному приговору. Что для сильнейшего в мире – попросту недопустимо. Бля. Да все еще хуже, чем он думал. Вот только стоит ему осознать, чье именно присутствие упустил… это, ну, кое-что объясняет. Оскалившись театральным весельем и попробуй пойми, откуда найдя на это силы, Сатору плюхается на диван рядом с Мегуми – почти единственным, пожалуй, человеком, чье присутствие мог бы заметить не сразу. Не потому, что его не заметить легко или он неважен. Скорее, очень даже наоборот. По краю сознания мелькает мысль о том, что сам Сатору, давно привыкший держать всех на расстоянии своей бесконечности что физически, что ментально, создавая при этом иллюзию того, будто это не так; давно отвыкший доверять кому-либо – он шестиглазый и сильнейший, он полагаться и должен, и может только на самого себя. Кажется. Все же ментально подпустил к себе этого абсолютно несносного и абсолютно чудесного ребенка достаточно близко, все же научился доверять ему достаточно сильно, чтобы инстинкты не завопили тут же сиреной, не забликовали тут же алым из-за того, что Сатору, черт возьми, не один. От этих мыслей он даже моргает удивленно, стоит только осознать их по-настоящему – и тут же отмахивается. Очень старательно отмахивается. Ну нет. Ерунда какая-то в усталый, выжатый мозг лезет. Тем более, что это Сатору здесь – тот, кому Мегуми должен доверять и на кого должен полагаться, а вовсе не наоборот. Пытаясь отряхнуться от всех лишних, абсурдных мыслей, он скалится шире, скалится театральнее, скалится фальшивее – и заглядывает в книгу, которую Мегуми читает. Или по крайней мере, читал, потому что последние несколько минут он неприкрыто следил за Сатору – и брови его все сильнее сходились к переносице, и на дне обычно нечитаемых глазах начинало почти неуловимо проглядывать беспокойство. Кто-нибудь другой вовсе не заметил бы, но он знает этого несносного ребенка годами и не заметить попросту не может. Из-за всего этого что-то внутри неприятно, тошнотворно переворачивается. Потому что Сатору не нужно такого. Это он здесь сэнсэй. Это он здесь за взрослого. Это он должен быть опорой, поддержкой, а вовсе не вызывать беспокойство и выставлять себя тем, кому эта опора нужна, кто не в состоянии устоять на ногах и не рухнуть сам. Черт! Обычно ведь Сатору отлично удается свою усталость, свою заебанность, свои разломы скрывать. Большинство охотно ведутся на фальшивую улыбку, на идиотские шутки, на показательное легкомыслие, на постоянный, абсолютно бессмысленный треп. Вот только под этим пристальным взглядом слишком взрослых глаз Сатору всегда казалось – и с годами это ощущение лишь крепло и крепло, – будто трещинами покрывается и осыпается его привычная маска, подходящая ему, как родная. Подходящая ему, словно бы так все и должно быть. Настолько филигранно с ним стыкующаяся, что Сатору и сам иногда забывает: это – всего лишь маска, а не он сам. Что Сатору и сам иногда ведется на тот спектакль, который для окружающих отыгрывает. Но вот Мегуми? Он, казалось, не велся вовсе никогда. Он, черт возьми, должен прекратить уже все портить и быть здесь за взрослого на практике, несносный ребенок. – И что же такое увлекательное не дает тебе спать этой ночью, а, Мегуми-и-и-ча-а-ан? – тянет Сатору с притворным весельем, вновь нацепляя на себя ту самую, такую привычную, такую безопасную маску не затыкающегося идиота с идиотскими шутками. – Что-нибудь запрещенное? Пикантное? Настало ли время для лекции о половом созревании на 685 слайдов, которую я подготовил, и от которой ты бездушно отказываешься уже несколько лет, несносный ребенок? В ответ на свои слова Сатору ждет – не ждет, на самом деле, но хочет, надеется, – что Мегуми фыркнет раздраженно, что, может быть, закатит глаза, что уйдет, оставив с его усталостью, с его демонами, с его тенями прошлого наедине. Потому что большинство именно так и поступило бы. Потому что от присутствия большинства именно настолько легко избавиться. Но ведь Мегуми никогда не был большинством – а Сатору за годы знакомства так и не научился толком его из себя выводить. Поэтому – да, совсем не удивляется, когда это ни черта не срабатывает, когда Мегуми на провокацию никак не реагирует. Только брови его хмурятся еще сильнее – но это явно никакого отношения к сказанным словам не имеет. Сам Сатору даже не уверен, что Мегуми его услышал – у того иммунитет уже, за годы-то знакомства, выработался. Черный пояс по игнорированию идиотизма Сатору. Почти до идеального отточенное умение пропускать мимо ушей весь его бессмысленный треп, при этом умудряясь выхватывать главное и действительно важное, даже если оно замаскировано под тот самый треп. Так просто Мегуми ему не прогнать. Чтобы прогнать его, нужно прямо об этом сказать, прямо уйти попросить – такое он игнорировать не станет, никогда не навязывающийся, умеющий слушать и слышать. А на подобное Сатору сил едва ли хватит – едва ли хватит шестиглазой и всесильной смелости, чтоб ее. Вдруг Мегуми вот так послушает, уйдет – и вовсе никогда больше не вернется? Такая мысль не нравится совершенно – отдает чем-то, смутно похожим на панику и даже ужас. Если бы только шестиглазый и сильнейший умел паниковать и ужасаться. Пф-ф. Ну, а если даже он и умеет – то никому не нужно знать, в том числе и ему самому, поэтому лучше уж продолжать притворяться, будто у него по определению такого функционала нет. Как и чувства вины, ага. Так что Сатору тихо-тихо выдыхает. И смиряется. (и если он немного благодарен – – то об этом тоже не нужно никому знать) Ощущает, как собственная маска идет трещинами, как осыпается, осыпается, осыпается – следом осыпается фальшивая улыбка, осыпается искусственное веселье, и внутри что-то тоже. Осыпается. Настоящую маску, свою повязку Сатору тоже стаскивает жестом теперь уже настолько неприкрыто, неконтролируемо усталым, что сам из-за себя морщится, что сам к себе отвращение испытывает – вот какой из него сэнсэй, какой наставник? Так, развалюха какая-то. Черт. Возможно, следовало бы вместо того, чтобы пытаться дурацкими репликами и шутками прогнать – самому подняться и уйти, но сил на это наскрести никак не удается. Вдруг он осознает, что, кажется, совершенно не готов к тому, что Мегуми сейчас может ему сказать. Нет, Сатору отлично знает, что тот любопытствовать и задавать вопросы не станет, как не станет и указывать на его состояние гребаной развалюхи. Но вдруг становится страшно, что поставит его перед выбором и сам предложит уйти, не дожидаясь прямой просьбы об этом. А делать такой выбор и просить прямо Сатору все еще ни черта не готов. Поэтому, не дожидаясь никаких ответных реплик – прежде, чем эти реплики прозвучат, – вновь заговаривает он сам. – Почитай мне. Это Сатору произносит уже без наигранного, теперь полностью осыпавшегося веселья – зная, что Мегуми ему все равно не провести, не стоило и пытаться. Произносит тихим, глухим голосом, в который пробивается что-то, в чем и самому себе признаваться не хочется. А Мегуми лишь еще секунду-другую смотрит на него своими внимательными, пристальными глазами – после чего вновь переводит взгляд на книгу. А Мегуми просто начинает читать. А Мегуми, как и ожидалось – не задает вопросов, не любопытствует, вообще ничего не говорит, будто ощутив, что вечно треплющийся Сатору прямо сейчас говорить совсем не хочет; попросту не в состоянии. Поразительно, а? Годжо Сатору – и вдруг не хочет говорить. Но Мегуми пораженным совсем не выглядит, даже не выказывает удивления из-за того, как резко Сатору перешел от показательного веселья к вот…. Этому. К чему-то куда более честному. К чему-то, скрытому за постоянными масками – и буквальными и ментальными. К чему-то, может быть, даже чуть-чуть разбитому, чего точно не должен своему ученику показывать. Это ведь долг Сатору, его обязанность, как сэнсэя – оставаться сильным и непобедимым, не выказывать слабости и усталости, быть монолитом, нерушимой скалой, о которую любая гребаная буря разбивается. Но никогда – не разбиваться самому. Может быть, одна из причин, почему ему так и не удалось хоть сколько-то доверие Мегуми завоевать, хоть сколько-то стать для него опорой – именно в том, что тот всегда видел его нутро до самых костей и понимал, что Сатору, на самом-то деле. За всеми своими улыбками, и шестиглазостью, и всесильностью. Сплошные развалины и руины. Какое уж тут доверие, а? Как руины могут хоть сколько-то опорой стать? Тем не менее, Мегуми не выказывает ли следа осуждения или презрения к этой, немного разбитой его версии – тех самых, которые Сатору испытывает к самому себе. Все, что прямо сейчас делает этот абсолютно несносный и абсолютно чудесный ребенок – это просто выполняет просьбу, как всегда спокойный, невозмутимый. Понимающий там, где Сатору и сам-то себя понять не может. После этого быстро выясняется, что читает он какое-то фэнтези, и тут же припоминается, как Юджи несколько недель профессионально ныл и выпрашивал, чтобы Мегуми прочитал какую-то книгу – ученик своего учителя, Сатору горд. По крайней мере, ныть своих учеников он точно научил! Ну, некоторых из них. Теперь приходит догадка, что вот это, видимо, и есть та самая книга, ну а Мегуми, кажется, всему услышанному нытью сдался. Что совершенно не удивляет, на самом деле. Да, он может быть самым несносно-невозмутимым ребенком на свете, может хладнокровно хмыкать в ответ на демонстративное нытье, может реагировать на самые дурацкие шутки абсолютно невпечатленным взглядом, может закатывать глаза на чужой идиотизм. Но сердце у него огромное, невероятно верное – в этом Сатору убеждался уйму раз. И ради по-настоящему важных ему людей Мегуми пойдет на многое, если не на все, в том числе в ущерб самому себе, о самом себе совсем не думая – и подушкой побудет, если надо, и книгу дурацкую прочитает. В том числе и вслух. Потому что один совершенно неудавшийся сэнсэй и наставник об этом его попросил. Не то чтобы Сатору может оказаться в числе важных для Мегуми людей – ну с чего бы вообще, а? Каким образом мог это заслужить в принципе? Да и почему ему должно быть нужно, почему он должен хотеть в числе этих людей оказаться? И все-таки… Все-таки. Все-таки дело наверняка как раз исключительно в том, что сердце у Мегуми огромное и совсем не равнодушное, так что просто пожалел Сатору, выглядящего пропущенным через мясорубку – и все на этом, резко одергивает он сам себя. Мысль о жалости, конечно, совсем не нравится – сколько еще раз и на скольких еще уровнях можно проебаться в качестве сэнсэя, а? Но это, по крайней мере, звучит объяснением. На котором Сатору и остановится. А тем временем, пока он слушает – или пытается слушать, – то все сильнее ощущает, как внимание рассыпается, кажется, прямиком в собственных пальцах. Рассыпается. Рассыпается. Сконцентрироваться на сюжете у него никак не выходит, слова отказываются складываться в предложения, но голос Мегуми – знакомо ровный, знакомо спокойный, он действует заземляюще, позволяет ощутить себя твердо стоящим на земле. Даже если Сатору сейчас сидит. Это неважно. Он не буквально. Блядь. Мысли рассыпаются следом. Рассыпаются-рассыпаются-рассыпаются стеклянным, но странно-мягким, даже приятным крошевом, пока ровный спокойный голос Мегуми льется ему в барабанные перепонки, течет прямиком к куда-то уплывающему сознанию. Веки медленно наливаются тяжестью. Сознание размывается… …когда Сатору в следующий раз открывает глаза, ему приходится несколько раз моргнуть, чтобы прогнать темноту. Чтобы вспомнить, где он находится. Чтобы вспомнить, как он здесь оказался. Это вновь – слишком, непозволительно долго для шамана в принципе, для шестиглазого и сильнейшего тем более. Черт. Зато, стоит только наконец вспомнить – и остатки сонливости моментально куда-то улетучиваются, а Сатору тут же поворачивает голову так резко, что сам смутно удивляется, как не сворачивает себе шею к чертям. Но, да, тут же он убеждается, что все предыдущие события ему не приснились-померещились – потому что сразу натыкается взглядом на Мегуми, который все еще читает книгу. Только теперь уже про себя. Следом приходит осознание того, что Сатору, шестиглазый и сильнейший, который должен быть опорой и нерушимой скалой, у которого нет права хоть как-то свою усталость-заебанность выказывать… …уснул у него на плече. Блядство. Требуется еще несколько секунд в попытках отыскать концентрацию и осознать ситуацию, чтобы для начала в принципе сообразить, что надо бы наконец свою дурацкую, пустую голову с этого самого плеча убрать. Со слишком крепкого и сильного, не по годам надежного и широкого плеча, готового выдержать тяжесть уснувшегося на нем шестиглазого и всесильного. Мысль отдает болью и горечью. Горечью и болью отдает осознание того, что не должно быть у Мегуми в его возрасте ни таких серьезных и взрослых глаз, ни таких надежных, готовых любую тяжесть выдержать плеч. Это несправедливо. Это нечестно. Тем не менее – Сатору не может вспомнить, когда в последний раз удавалось ему настолько крепко, настолько умиротворенно уснуть. Следом за этим, наконец отстранившись – он пытается найти хоть какие-то долбаные слова. Абсолютно шокирующий факт. Годжо Сатору – и вдруг не может слов отыскать! Сначала разговоры разговаривать не захотел, вместо этого вдруг книги ему читать запросил, а теперь еще и вот это – да никто бы попросту не поверил. Он и сам себе едва верит, хах. Но, наконец, Сатору все же приходит в себя достаточно, чтобы прохрипеть сбито – звуча так исключительно из-за того, что только проснулся, конечно. А вовсе не из-за того, что ситуация совершенно выбила из колеи. – Мог бы просто спихнуть меня. Вот только, если судить по тому, как брови Мегуми тут же ответно сходятся к переносице хмуро – кажется, слова подобраны совсем не те. Но ведь правда же. Мог бы! Мог бы спихнуть, мог бы оттолкнуть, мог бы разбудить и отправить спать в собственную комнату, мог бы попросту осторожно переложить на соседнюю, настоящую подушку – но на деле Сатору даже не получил от него пизд… по ушам, как ожидал. Но на деле Мегуми продолжил терпеливо сидеть дальше, спокойно читая и ожидая, пока Сатору проснется сам. И это… Приходится признать – это определенно из колеи выбивает. Это совершенно не удивило бы, если бы речь шла о тех двоих, кого все чаще можно обнаружить, уснувшими на плечах-коленях Мегуми – но ведь сейчас речь не о них. Речь о самом Сатору. И… И – все еще не удивляет, на самом деле. Потому что можно без проблем вспомнить уйму случаев, когда этот несносный ребенок считывал его заебанное, выжатое, уставшее состояние, позволяя идиотничать почти без ответного ворчания, совсем на этот идиотизм не ведясь и просто находясь рядом, если нужен. За ребрами что-то опять тяжело ворочается. Черт. Еще несколько секунд Мегуми продолжает сосредоточенно смотреть на страницы, вот только взгляд его больше не бегает по строчкам – потом он наконец смотрит на Сатору, произнося с ничего не выражающим лицом: – Вы проспали всего час. А Сатору с силой сглатывает. Он знает Мегуми достаточно хорошо, чтобы понять – это не просто констатация факта. Чтобы отловить почти незаметные интонации в его ровном голосе, почти незаметные оттенки в его глазах, выдающие – он явно недоволен и даже немного обеспокоен, но вовсе не тем, что Сатору у него на плече уснул. А, кажется, тем, как мало он проспал. А, кажется, ему в принципе не понравилось предположение, будто стал бы со своего плеча спихивать. Что-то непонятное принимается тяжелее, ощутимее ворочается в грудной клетке Сатору, сдавливая ребра все сильнее, почти до эфемерного треска – но, может, он просто надумывает; может, ему просто кажется. Может, просто, на самом-то деле. Хочется увидеть и услышать именно это. – Это что, приглашение поспать на твоем плече еще? – фыркает Сатору насмешливо, пытаясь все к очередной идиотской шутке свести, пытаясь от этой тяжести за своими ребрами за привычной маской спрятаться. Но насмешка горчит. Звучит слишком неубедительно даже для его собственного уха. Звучит слишком честно, слишком фальшиво-весело, слишком почти-просьбой даже для его собственного уха. Звучит слишком надеждой даже для собственного гребаного уха. Вот что с Сатору вообще не так, а?! Ему в принципе нельзя себе подобной слабости позволять – а тут вдруг еще и это. Должен быть для Мегуми опорой, попросту обязан – но на деле выходит так, что сам опирается на него руинами своими внутренними, и почти-просит опереться еще ненадолго. Несправедливо. Нечестно. Поражает то, как Сатору умудряется находить новые уровни дна, как его сэнсэй – и их пробивать. Какое-то время Мегуми в ответ на это продолжает невозмутимо смотреть на него, лицо все еще ничего не выражает – на попытку свести все к шутке он явно не повелся, явно уловил хотя бы часть того, что за ней скрывается. Глаза у него цепкие, внимательные, а Сатору хоть и шестиглазый – но ощущает себя под их взглядом препарированным. Не в первый раз. Эти глаза, не по годам взрослые и серьезные – часто заставляли и продолжают заставлять его так себя ощущать. Но почему-то Сатору не против, если это Мегуми; если именно он – тот, кто видит слишком многое за масками. Физическими и ментальными. Хотя это все еще несправедливо и нечестно, хотя это все еще значит его собственный проеб, как наставника и сэнсэя – не должен он позволять вот так видеть свои внутренние разломы. Тем временем, Мегуми уже переводит взгляд обратно на книгу и произносит: – Вы выглядите так, будто не спали неделю. Технически, это не ответ на дурацкую реплику, неудавшуюся, слишком честную шутку-разлом Сатору – но по меркам Мегуми очень даже ответ. Они оба не склонны говорить важные вещи прямым текстом. Для такого Сатору – слишком ни-о-чем болтлив, скрывая за своей бессмысленной болтовней и широкими улыбками тот факт, что действительно важное, за ребрами скрытое, руинно-личное предпочитает не озвучивать. Для такого Мегуми – слишком молчалив, слишком сдержан, слишком предпочитает держаться в тени и слишком склонен как сам говорить поступками. Так и в случае остальных верить поступкам, а не словам. Тем не менее, за годы знакомства Сатору научился читать между строк, сокрытых в словах, в интонациях, в глазах Мегуми. Научился понимать, как много он иногда говорит, вроде бы, не говоря почти ничего. Вот и сейчас – тоже понимает. Улавливает оттенки беспокойства, сокрытые в этой одной-единственной фразе – в переливах радужек, в нотах интонаций. И Сатору ведь все еще это не нужно, и у Сатору ведь в принципе нет права заставлять своего ученика переживать. Но… Тяжесть в грудной клетке ворочается все тяжелее и сильнее, сильнее, сильнее. Все ощутимее давит на ребра и, кажется, к чертям их ломает. Шею Сатору чуть-чуть покалывает от неудобной позы, в которой уснул, и он уверен – у Мегуми наверняка ужасно затекло плечо, о чем тот, конечно же, ни слова ни скажет. Абсолютно несносный и абсолютно чудесный ребенок, который совершенно не умеет хоть сколько-нибудь хоть на что-нибудь даже более чем обоснованно жаловаться. Который совершенно не умеет хоть сколько-то о самом себе заботиться. Но все равно ведь он не оттолкнул, не спихнул, не прогнал Сатору. Но все равно ведь не прогоняет и сейчас. Точно так же, как никогда не прогоняет уснувших на нем Юджи или Нобару, игнорируя собственный дискомфорт. Когда вдох выходит тяжелым и гулким, а легкие нехотя принимают кислород, Сатору наконец понимает, что именно ворочается в его грудной клетке – это тепло. И тепла этого так много, что трудно дышать. Просто Сатору от тепла отвык. Забыл, как оно ощущается. Потому и перепутал с тяжестью, ломающей ему ребра – вот к чему-то подобному как раз очень даже привык. Но он ведь так долго отрицал, что с течением лет все отчетливее и отчетливее ощущал подобное тепло рядом с этим несносным ребенком – тепло, с годами лишь явственнее и явственнее отдающее чем-то уютным, правильным. Семейным. Черт. Что ж, Сатору планирует отрицать и дальше. Фыркнув, он демонстративно заваливается Мегуми на колени, заставляя того поднять книгу повыше, и вновь расплывается широкой улыбкой – но в этот раз она даже почти не стоит ему усилий, но в этот раз она даже ощущается почти искренней. А когда взгляд Мегуми вновь концентрируется на нем – Сатору тянет с привычным драматизмом: – Мегуми-и-и-ча-а-ан… ты что же, признаешь, что заботишься обо мне? Пытается ли он вновь свести все к идиотской шутке, пытается ли опять этого несносного ребенка из себя вывести пусть и немного – лишь бы избежать вот этого момента, ощущающегося слишком уязвимым, слишком искренним? Лишь бы не нужно было думать, что значит все это тепло за собственными ребрами; что значит то, каким семейным и правильным оно ощущается? Лишь бы проще – проще, проще, проще – было все это игнорировать? Да. Да, черт возьми, Сатору пытается. Сразиться с десятком-другим-третьим проклятий, в очередной раз привычно отыгрывая роль монстра и чудовища ради этого? Абсолютно без проблем! Выдержать один-единственный разговор, который опасно приближается к чему-то слишком уязвимому, слишком искреннему? А где там четвертый десяток проклятий? Можно и сотню, с этим Сатору справится без проблем. Но когда дело доходит до каких-нибудь серьезных важных разговоров… Что ж, у идеального, всесильного, шестиглазого Годжо Сатору, может быть, и найдутся какие-нибудь недостатки – может быть, и суток не хватит, чтобы составить весь их список, что он признавать не собирается точно, не в этой вселенной. Но вот в трусости его точно обвинить нельзя. Ну. До тех пор, пока дело не доходит до серьезных-важных-разговоров, ага. Вот от них Сатору предпочитает бежать так, как никогда не побежит от толпы проклятий – он же шестиглазый и сильнейший, в масштабе мира он видит гораздо больше, чем кто-либо еще способен. Что ему эти проклятия? Но. Как неоднократно убеждался на практике – как неоднократно гребаная жизнь вмазывала его рожей в его осознание, как в бетонную стену со всего размаху. С серьезными-важными-разговорами то, что Сатору сильнейший, ни черта не помогает. А то, что он шестиглазый – совсем не отменяет того, что иногда, в масштабе повседневности и важных ее деталей, он может не видеть дальше собственного носа. И прямо сейчас, после собственных же слов – Сатору замирает. Физически ощущает, как собственная улыбка становится напряженней, натянутей, пока ожидает реакции на эти слова. На самом деле, он и сам не уверен, а чего же именно ждет-то. Может быть, раздражения. Может быть, отрицания. Может быть, ждет, что его сейчас все же скинут на пол. А на что надеется… ну, об этом Сатору предпочитает не думать – потому что в собственных же гребаных словах опять, несмотря на очередную попытку все к нелепой шутке свести, ощущается слишком много уязвимости, слишком много искренности. Слишком много долбаной надежды на то, что этот вопрос не так уж и бессмысленен. Что он может оказаться утверждением. Черт. Но Мегуми в ответ на это только закатывает глаза каким-то едва уловимо мягким жестом, без следа ожидаемого раздражения – которого, если уж честно, совсем Сатору и не хотелось, – и беззлобно цыкает, возвращая все свое внимание книге. Не предпринимая ни единой попытки с коленей своих столкнуть – кажется, о таком варианте даже не задумываясь. Тепла в грудной клетке становится так много, что ему там тесно. Что отрицать его становится все сложнее и сложнее. Что ребра, кажется, все-таки эфемерно трещат, грозя вот-вот сломаться, мощи этого тепла не выдержав – вот только это совсем не ощущается неприятным, как какая-нибудь давящая на ребра тошнотворная, настоящая тяжесть. Зато пугает гораздо сильнее. Слишком уязвимо. Слишком искренне. Слишком. Слишком. Слишком. Но тут вдруг из собственных мыслей, из всех этих старательных попыток отрицания и игнорирования Сатору вырывает голос Мегуми, который, все также от книги не отрываясь – бросает флегматично и сухо: – Наверное, мне следует предупредить. Недавно заходили Юджи с Нобарой и наделили кучу фоток вас, пускающего слюни мне на плечо. Секунду-другую Сатору осмысляет эту информацию. А затем ощущает, как его приглушившая было улыбка опять становится ярче, шире, тут же моментально на это отвлекаясь от начавшей было вскипать внутри почти-паники, вызванной всем этим идиотским семейным теплом. Если бы только шестиглазый и сильнейший в принципе умел паниковать. Но – паника и Годжо Сатору? Пф-ф. На разных полюсах вообще. И никто никогда не докажет обратного. Так что Сатору, позволяя себе полностью переключиться на новую тему – моментально воодушевляется и жизнерадостно провозглашает: – Как здорово! Обязательно попрошу скинуть их мне! При этом вновь старательно не думая. Но теперь уже о том, какого черта не проснулся тут же из-за присутствия еще двух людей. Неужели, Сатору настолько подсознательно доверяет этому несносному ребенку, на плече которого уснул? Неужели, Сатору, шестиглазый, всесильный, уже давно смирившийся с мыслью о том, что там, на вершине, ему всегда придется оставаться одному, что у него попросту нет права на кого-либо полагаться. Настолько в безопасности себя рядом с ним ощущает?.. Неа. Нет уж. Об этом думать Сатору не будет – не будет! Вместо этого он концентрируется на новостях о фотках и на мыслях о том, как будет их выпрашивать, а в процессе этого ныть и идиотничать. Как Мегуми будет тяжело вздыхать и закатывать глаза, наблюдая за происходящим. Идеально! Тем временем, вновь оторвавшись от книги – этот несносный ребенок бросает на него один из своих ничего не выражающих Взглядов, тех самых, внимательных и проницательных, которые, кажется, до костей препарируют. Молча смотрит на Сатору секунду. Другую. Затем качает головой и коротко фыркает: – Не знаю, почему я вообще сомневался, что так будет, – но тут же склоняет голову набок – и добавляет задумчиво и сухо: – Хотя нет. Я не сомневался. После чего вновь возвращается к чтению книги с самым невозмутимым видом. А Сатору моргает раз. Моргает второй. В следующую секунду из него бесконтрольно вырывается хохот, и его самого поражающий своей искренностью – а когда он замечает, как уголок губ у Мегуми едва уловимо дергается, это ощущается финальным, летальным хуком ему по сжавшейся сердечной мышце. Кажется, после такого не выживают. Невозможно выжить от этого очередного прилива тепла в грудине, того самого, которое отчетливо отдает ощущением семьи. Того самого, которому подреберного пространства уже явно отчаянно мало. Того самого, которое ребра ломает ему теперь, кажется, вполне физически – там уже должны остаться одни только сколы костей. Того самого, которое игнорировать становится все сложнее, и сложнее, и. Черт возьми. Сложнее. Но все же Сатору – очень даже выживает, да и дышится ему, как ни странно, легче и свободнее, хотя страшно, страшно от этого тепла так, как в принципе не может быть страшно шестиглазому, сильнейшему; как никогда раньше, кажется, ему страшно и не было. Страшно. И прекрасно. Что за несносный ребенок, а! – Тс-с-с, Подушка-чан, – в этот раз с весельем тоже вполне искренним тянет Сатору, отсмевшись, одновременно с этим до крайности демонстративно укладываясь на коленях Мегуми поудобнее. – Теперь не мешай мне спать. Потому что – да к черту все! Потом он попаникует своей несуществующей паникой, потом побоится своим несуществующим страхом – прямо сейчас Сатору решает, что тепло у него за ребрами ощущается пусть страшно, но слишком хорошо, слишком уютно, слишком правильно, и он может позволить себе хотя бы ненадолго. Хотя бы на какие-то считанные секунды, максимум минуты разрешить этом теплу до костей себя прогреть, разрешить себе самому в приятном ощущении семьи утонуть. Ведь может же, а? Всего раз. Совсем ненадолго. Это несправедливо и нечестно? – Да. Это он сам должен быть здесь опорой и поддержкой? – Да. Это тотальный проеб с его стороны, как сэнсэя, как наставника – тот факт, что какого-то черта именно Мегуми опорой и поддержкой ему становится, пока уставший Сатору практически разваливается на куски? Определенно гребаное. Да. Но так давно не было никого, на кого можно было бы ненадолго опереться – годы, годы и годы, растянувшиеся на вечности. Так давно он не позволял себе остановиться, и выдохнуть, и по-настоящему позволить своей маске рассыпаться к чертям – за исключением того, что рядом с Мегуми все маски Сатору то и дело трещинами покрываются. Этот несносный ребенок попросту видит сквозь любые гребаные маски. Никаким драматизмом, фальшью и театральностью его не провести. А Сатору, конечно же, не собирается всю свою шестиглазую всесильность на эти слишком, не по годам сильные плечи взваливать – ему бы просто чуть-чуть прогреть свои промерзшие насквозь кости. Ему бы просто ненадолго перестать отрицать очевидное. Да, этот несносный ребенок ему дорог и важен. Да, этот несносный ребенок для него – ощущением тепла и семьи за ребрами. Да, за этого несносного ребенка Сатору без сомнений, с радостью, с честью жизнь отдал бы. Но не так, как ради остального мира – потому что должен. Как шестиглазый. Как всесильный. А по исключительно эгоистичным причинам – потому что сам этого захотел бы. Потому что этот несносно-чудесный, несносно-замечательный ребенок жизни заслуживает, как никто другой – но исключительно светлой, счастливой жизни, где ему не придется вечность тащить всю ответственность, всю тяжесть на своих не по годам сильных плечах. Где Сатору поймет, как заслужить его доверие, как стать ему опорой и поддержкой. А тем временем, в ответ на его слова Мегуми лишь вновь закатывает глаза. Ворчит абсолютно беззлобно: – Сразу говорю – если в какой-то момент вы вдруг окажетесь на полу, у меня нет ни малейшего понятия о том, как именно это произошло. Из-за чего Сатору вновь хохочет – еще громче, искреннее прежнего. И не верит. Ни секунды ему не верит – справедливости ради, он и не пытается звучать хоть сколько-то убедительно. Но все же, теперь-то Сатору абсолютно уверен – ничего подобного Мегуми на самом деле не сделает. У него была уйма возможностей – но он все еще здесь, все еще не прогоняет, не спихивает, даже раздраженным не кажется. Тепло ломает. Ломает. Ломает Сатору ребра. Всегда бы так приятно кости ему ломало. В это время он думает – вот так полежит всего минут пять каких-нибудь. Даст себе всего минут пять на то, чтобы насладиться этим старательно-отрицаемым-теплом, этим незаслуженным ощущением семьи. Уж точно не заснет больше – это просто нелепое совпадение, что удалось заснуть в первый раз. Не помнит Сатору, когда в последний раз спал при ком-нибудь в принципе – а уж тем более на плече или коленях у кого-нибудь. Когда в последний раз доверял кому-то настолько… Эту мысль он развивать не хочет. Не сейчас. Ведь на самом-то деле отлично помнит – просто… просто не может думать об этом. Не может думать о Сугуру. Мысли о нем кости ломают совсем не приятным образом – ломают горечью, тоской, виной. Ломают ментальной болью их настолько, как физически попросту невозможно. Это Сатору знает точно. Черт. Но прямо сейчас он позволяет себе эти долбаные пять минут на то, чтобы согреться, чтобы выдохнуть, чтобы попросту свободно дышать в этом ощущении уюта и семьи, как в каком-то альтернативном мире, до которого серость, ужас и грязь реальности дотянуться не могут. Коленки у Мегуми твердые, почти стальные, сплошные кости да мышцы – а Сатору, кажется, никогда в жизни не было удобнее. Никогда в жизни не было уютнее. Остатки его усталости, его тотального заеба медленно сходят на нет, тени прошлого, пропитанные виной и болью – отступают назад, скалятся и щерятся со стороны, но ближе не подходят, будто и этими тенями Мегуми удается управлять, хотя он не должен о них даже знать. Но в эти самые секунды Сатору уже не хватает на то, чтобы ментально ударить себя за очередной проеб, как сэнсэя. У него будет еще уйма времени, чтобы это сделать. А сейчас… Всего пять минут на тепло. Страшное. И прекрасное. Сатору засыпает через две. В дымке сна ему мерещатся чьи-то мозолистые сильные пальцы, чуть грубовато, но бережно зарывающиеся ему в волосы. Только мерещатся, конечно.