Как умею

Этих дней не станет больше –

Все дни прошлое.

"Зима", Хайгориперо

– Альфонс. Альфонс. Альфонс, мать твою, Элрик! Ал равнодушно поднял глаза. Мустанг уже битых пятнадцать минут уговаривал его пойти лечь и отдохнуть, даже в том же здании, буквально в соседнем крыле, но всё было тщетно. – Что?.. – Альфонс, тебе здесь сидеть до утра, раньше всё равно не пустят! – Рой закатил глаза. Риза мягко коснулась его плеча. – Да, я спокоен! – Нет, полковник, не спокойны. Они сидели у коридора, ведшего в реанимацию. Когда у Ала едва не силком забрали Эда и растолковали, что ему сейчас нужен покой и огромный список медицинских процедур, Альфонс кивнул, сел на ближайшую кушетку и перестал двигаться, уставившись в стену. Он не отреагировал на настойчивые, но осторожные просьбы испуганной медсестры (состояние старшего не могло не привести в ужас всех, кто его успел увидеть) пройти в процедурный кабинет, чтобы ему перебинтовали руку, так что в итоге девушка была вынуждена сама принести медикаменты и сделать младшему Элрику, пребывавшему в состоянии абсолютной отрешённости, перевязку. Полковник и лейтенант стояли некоторое время рядом, потом о чём-то пошептались, и исчез сначала Мустанг, потом Хоукай, потом они вернулись вместе. За эти восемь часов в коридор заглянула вся команда и не только команда: Мария Росс и сержант Брош полчаса нервно добивались от Альфонса чего-то большего, чем сухие безэмоциональные «да» и «нет», Ческа просто присела с ним рядом и в тишине просидела так минут пятнадцать. Забежала даже Грейсия, вдова Хьюза, правда, без дочки – и только ей удалось заставить Ала съесть небольшой бутерброд. Армстронг было ринулся к Альфонсу в приливе чувств восторга и ужаса, но его тут же перехватила Хоукай и быстро увела отсюда. Младшему Элрику было совсем не до того. Он просто говорил с трудом, не то что показывал эмоции. Под конец дня Рой не выдержал и принялся уговаривать Альфонса пойти хотя бы прилечь. Дошло до брани и перепалки, абсолютно молчаливой со стороны Ала. Мустанг в конце концов перешёл к смягчениям просьб и дошёл до программы-минимум, но (кто ещё из братьев упрямый баран, спрашивается, – а может, это семейное?) младший Элрик отказывался. Полковник кипятился, Риза устало вздыхала. В конце концов она легонько отстранила возмущённого до глубины души Мустанга и осторожно опустилась на корточки рядом с Альфонсом. – Ал, я понимаю, хотя и не до конца, что ты чувствуешь, – она осторожно положила руку ему на колено. – Поверь, мы напуганы и потрясены не меньше. Нам тоже не хочется уходить. Я знаю, никто не имеет такого права находиться рядом с Эдвардом сейчас, как ты. Я не стану отбирать у тебя этого права. Только послушай меня, хорошо? Альфонс упрямо поджал губы, но кивнул. Хоукай дёрнула уголком губ и продолжила: – Я знаю, что тебе не хочется ни есть, ни пить, ни спать, вообще ничего – но вот что я думаю. Полковник, может, и преувеличил, что до утра… Мустанг нарочито сердито кашлянул. Она проигнорировала его. – Но всё же есть пара деталей. Во-первых, ты всерьёз думаешь, что тебя пустят в палату в таком виде? Альфонс с недоумением поднял брови, оглядывая себя. – О чём вы? – это было первое за последние восемь часов предложение не из одного слова. – О том, что тебе нужно хотя бы принять душ и надеть чистую одежду. Если не в рамках здравого смысла, то, по крайней мере, ради заботы о брате. А вот это подействовало. Ал вновь кивнул и, наконец, встал со скамейки. – А здесь есть душевая? – Разумеется, – Хоукай победно покосилась на сердитого Роя. – И одежда для тебя тоже есть. Полковник? Мустанг, недовольно бурча под нос что-то про «этих невыносимых упрямцев», вручил Алу пакет и знаками показал, куда идти. Когда тот скрылся в указанном направлении, Рой возмущённо взмахнул руками. – Старший лейтенант Хоукай! – Просто нужно было сменить тактику, полковник, – Риза покачала головой. – Для себя он сейчас и пальцем не пошевелит. А ради брата даже в постель ляжет, если постараться. Мустанг тяжело вздохнул. – Ладно... Ладно. Тогда займитесь этим вы. У вас это получается лучше. Всё вышло, как говорила Риза. В конце концов после ряда уловок, уговоров, шантажа и подкупа Ал, чистый и накормленный (опять же, совсем немного, но и это было победой), оказался в кровати. Пожелав ему спокойной ночи и клятвенно заверив, что в случае чего его разбудят, Хоукай и Мустанг скрылись за дверьми, и Альфонс, наконец, остался наедине с собой и своими мыслями. Он боялся этой минуты и ждал её. Всего в полусотне метров от него под аппаратами и капельницами лежал Эдвард – всё ещё без сознания. Старший Элрик правильно догадался, что, увидев раз его в таком состоянии, Ал до конца жизни не сможет себе этого простить. Только Эдвард рассчитывал, что он будет уже мёртв, когда (если) его найдут. Но ещё живой Эд потряс Альфонса не меньше. А может, даже больше. Я не могу видеть, как убьют моего брата. И всё же видеть, как его чуть не убили… Измученное лицо Эдварда, шрамы с запёкшейся кровью, рука, спутанные светлые волосы, рёбра, которые чувствовались даже через плащ, – он чувствовал, видел и переживал это снова и снова. Ал опять уткнулся в подушку. Глаза горели, горло першило. Как он ненавидел себя в это время – страшно было подумать. Наверное, Эдвард никогда его не простит. Хотя, когда они были там уже почти у выхода, Эд вдруг дёрнулся, Ал опустил голову, их глаза встретились, и старший Элрик выдохнул (или это ему только показалось?): «Прости». Ал убеждал себя, что ему показалось – это было бы слишком страшно. Самым жутким было то, что мелькнуло у Альфонса в голове: то же самое у него звенело в ушах все эти полторы недели. Неужели он слышал мысли брата? Если Эдвард действительно просил прощения… Он не должен. Как он вообще мог считать себя виноватым? Абсурд. Альфонсу не хотелось думать, что всё это время там, в подземельях, Зависть мучил его брата не только физически. Иначе откуда бы чувство вины? Это он должен просить у него прощения. И больше того – Эдвард не должен его прощать. Да ладно Эд – он сам не сможет себе всего этого простить. Чувство было слишком сильным. Как глупо. Он собственными руками – а точнее, словами, – почти убил самого себя. Потому что Ал боялся даже себе признаться, что для него на самом деле значил старший брат. Альфонс часа три метался по кровати в полубеспамятстве, полуистерике без единого звука – и не выдержал наконец. Встал, тихо обулся и бесшумно выскользнул из комнаты. На стуле возле двери мирно посапывал лейтенант Бреда. Ал нервно улыбнулся. Полковник не мог бы без этого, разумеется. Прокравшись по коридору, Альфонс нашёл нужную дверь и замер перед ней. Он ломился туда последние полдня, а теперь испугался. Нужен ли он там? И зачем? Он раза три поднимал руку и трижды же опускал её. Наконец, сжав губы, Ал всё же открыл дверь, прокрался внутрь и закрыл её за собой. Палата была на одного человека (оно и ясно, реанимация же, в лучшей больнице Централа…). Лунный свет лился в незашторенное окно и оставлял дорожку на полу рядом с кроватью, сплошь вокруг заставленной какими-то аппаратами, назначение которых Алу было неизвестно. Да и какое ему было дело до аппаратов, когда на кровати, весь опутанный капельницами и проводами, лежал его Эд? Альфонсу было больно смотреть и не менее больно не смотреть на брата. Осторожными шагами, то поднимая, то испуганно опуская глаза, он подошёл к нему и опустился на пол на колени. Руки Эдварда лежали поверх белой простыни, и Ал боязливо взглянул на левую. И вздрогнул. Конечно, он знал, что, наверное, так можно, но местные врачи… совершали чудеса. Пальцы Эдварда были на месте. Замотанные бинтами, промытые, оставляющие на белом капли крови – но на месте. Только у основания нижней фаланги каждого синела, просвечивая, тонкая полоска – шов, – да ногти чернели жутковатыми полостями – даже через ткань видно. Наверное, скоро приедет Марко с алой жидкостью, и всё встанет на свои места – но и это было уже слишком. Альфонс не сдержался. Прижавшись лбом к покрывалу рядом с ладонью Эда, чтобы не потревожить брата, он заплакал. Тихо, совсем беззвучно. Слёзы жгли кожу, но Ал был даже рад этому. Болезненное, щемящее счастье, ломающее кости изнутри. Брат жив. Он здесь. И больно. – Эд… Эдвард… братик… – Ал выдавливал из себя одними губами. До утреннего обхода было ещё пять часов. Никто просто не мог слышать. Так он думал, пока тишину не прорезало тихое, слишком знакомое и родное: – Ал… Младший Элрик не мог поверить своим ушам. Наверное, опять галлюцинации. Но когда тот же голос, повторил – настойчивее, с большим усилием и потому тише: – Ал? – он поднял голову и, сморгнув слёзы, увидел, наконец, любимый лучистый взгляд. – Эд… я… прости. Не говори ничего, тебе нельзя… – Альфонс коснулся лбом пальцев Эдварда, судорожно сглатывая всхлипы. – Почему… ты… плачешь? – кто бы, конечно, послушался Ала. Голос Эда звучал катастрофически слабо, но испуганно. – Это… из-за меня? Я… Прости, – на выдохе прошептал он и зашёлся сухим грудным кашлем. – Я же сказал тебе не говорить, дурак, – Альфонс, шмыгнув носом, поднялся и сел на край кровати, чтобы видеть лицо Эда. Надсадный кашель добивал его и без того измученное обвинениями сознание. Ал протянул руку и самыми кончиками пальцев провёл по щеке брата – той, с которой всё началось. Он слишком хорошо помнил полосу крови на белой бумаге, чтобы не догадаться о происхождении этого шрама. Эдвард, справившись с собственными лёгкими, снова упрямо открыл глаза и тревожно уставился на Ала. До него вдруг стало доходить. Кажется… всё действительно закончилось. И если только у него не галлюцинации. А почему бы не быть им? Эд закрыл глаза и, насколько мог, помотал головой. Снова открыл. Не исчезает. Смотрит заплаканными глазами, разрывая сердце, как тогда, когда он попытался уйти. Боясь поверить самому себе, Эдвард с трудом приподнял руку и коснулся пальцев Альфонса. Своими? А может, точно галлюцинации? Но тогда… – Ал, не исчезай, пожалуйста, – ему не хотелось возвращаться туда. Пусть, даже если он умер, пускай это не заканчивается – или пусть он умрёт так, во сне… – Я не хочу умирать без тебя. Альфонс растерянно приоткрыл губы. От прикосновений Эда в сердце вползало тепло. Не исчезай? Он разве не понимает, что всё закончилось? А с чего бы ему понимать? Страшно даже представить, через что он прошёл. Альфонс чуть-чуть подался вперёд. Ему вдруг стало спокойно. Хотя бы сегодня – он нужен брату. «Я не хочу умирать без тебя» – очень страшные, но такие важные слова. Потом он, может, уйдёт, если Эд не захочет иметь с ним дело, когда он всё объяснит, но об этом не стоит пока. Пока всё хорошо. Почти хорошо. Ал подрагивающими пальцами убрал с лица Эдварда пряди, упавшие на глаза. Наклонился ещё немного вперёд и бережно, стараясь не задеть ничего из проводков и капельниц, обнял испуганного и катастрофически беззащитного (он видел его таким, наверное, всего пару раз – после той трансмутации, после происшествия в Пятой лаборатории и перед тем, как Зависть... убил его) брата. – Эд. Ты дома. Ты живой. Я рядом. Мы вытащили тебя оттуда. Я никуда не уйду, если ты этого хочешь. Я с тобой. Я больше никому не позволю причинить тебе боль. Волосы Альфонса щекотали старшему Элрику щёки, на кончиках пальцев он чувствовал биение сердца Ала. Запах, особый запах любимого человека, который не имеет ничего общего с парфюмерией и прочими изощрениями, подействовал на него, как мощное седативное. Эд поверил. Положив ладонь (что стоило серьёзных усилий, но было не значимо сейчас) на спину младшего, Эдвард почувствовал, как на его ресницах повисают крупные слёзы. – Братик…