От бывших к нынешним

Кенма чувствует это всем телом, каждой клеточкой души, тяжестью в голове, где каждая мысль простреливает сознание пулей, набивая его свинцом, — чёртово угнетение, подставу, в которую втянул его друг. А ведь Акааши знал, что это плохая идея. Знал, что Кенма такому не обрадуется и что встреча, состоявшаяся гораздо раньше, что-то в нём сломает. Выгнет стержень, закрутит его в спираль и заключит в свои ледяные объятия, потому что, кроме как «Привет», бывшие не обмолвились и словом. Ни одного вопроса, ни одного ответа. Акааши солидарно тоже соблюдает тишину. Лишь Бокуто бесконечно о чём-то пиздит, отвлекая Куроо от дороги, а тот чересчур естественно поддерживает с ним беседу, бесконечно косясь на Кенму в зеркало заднего вида. Этот взгляд парень на себе тоже ощущает. И от осознания чужого интереса лучше не становится непременно — ещё хуже делается. А попросить бывшего не отвлекаться — иссекает смелость. Дрожь её вытесняет. Напряжение мешает дышать: тело застыло в одном положении, где руки на бёдрах, а голова повёрнута в сторону окна. И ничего больше. Кенма даже за картинки, прохожих зацепиться не может — всё так плывёт, что даже сердце в этом захлёбывается. И если оно будет биться так же отчаянно, как сейчас, то из-за недостатка сил в скором времени остановится. — Акааши, напиши Тендо, что мы подъезжаем, — произносит Бокуто, на секунду переставая рассказывать Куроо о какой-то бессвязной херне, от которой голова раскалывается. — Хорошо, Бокуто-сан, — отвечает ему парень. Тоже волнуется. Кенма даже не дёргается. Даже взгляд от окна не отводит, следя за тем, как Акааши достаёт телефон, в отражении. Радует одно — они подъезжают, и скоро этот безмолвный ад прекратится. Кенма кусает кончик языка от нервов, зажимает зубами щёки и еле как сдерживается, чтобы не содрать кожу на губах. Думает, как бы помягче высказать Акааши по приезде, но быстро осознаёт, что во многом это — авантюра Бокуто. А раз Куроо согласился приехать к дому Кенмы, значит, наверное, всё нормально. Значит, наверное, он уже ситуацию отпустил и живёт сейчас счастливо. Кенму от этой мысли воротит, как и от кожаного салона этого чёртового автомобиля. С каких пор Куроо вообще ездит не на «Солярисе», а на, мать его, «Лексусе» — тоже пища для самобичевания. Кенме кажется, что бывший начал новую жизнь основательно, что просто вычеркнул кого-то, кого ласково называл Китти, из жизни. Даже его парфюм изменился. Куроо пахнет так, будто каждый вечер совершает спидран по шлюхам, сливает деньги на стриптизёрш и пьёт столетний виски на пятьдесят втором этаже Тораномон. И, конечно, это всё не так. Кенма надеется, что ошибается, что просто на фоне контрастирующих между собой понятий дома и настоящего блядства едет крыша. Верно, от Куроо больше не пахнет домом. Куроо пахнет кем-то чужим. Кенма выходит из машины первым, когда они останавливаются у клуба «Ageha». Толпа, выстроившаяся перед входом, заставляет спрятаться за капюшоном худака: не хочется, чтобы кто-то узнал в ошарашенном поездкой парне Коздукена. Акааши выходит вслед за ним, тут же его догоняя и инстинктивно хватая тонкое запястье, чтобы остановиться. — Кен… я всё объясню… — виновато протягивает он. — Потом, — грубо отвечает Кенма, обращая внимание на машущего руками Тендо. Вместе с ним братья Мия, Коноха, Яку, Сакуса и Ширабу. Они стоят отдельно от очереди, и Кенма просто, блять, молится, что кто-нибудь покажет пропуск и всех их пропустят вперёд без лишних церемоний и срачей в толпе. Ситуация пропитывается безысходностью. Обстановка давит. И уйти домой сейчас — значит сдаться. Значит показать, что всё в жизни Кенмы с излишком херово. Значит проиграть, испугаться какого-то там некогда сверхблизкого, сверхлюбимого человека, который является таковым и сейчас. И раз маска безграничного весельчака надета, то показывать слабость смысла нет. Даже если с начала игры растерялся. Нужно быть гордым. Неуместно. Бесполезно. Но нужно. Последние слова ведь были громкими. А всё сейчас выглядит правдоподобным. И как в прогнозе погоды: местами больно, местами осадки, в сердечной области холода, стужа, в душе ураган, ночью ёбаное цунами с перерывом на надежду. Одевайтесь теплее. Грейтесь друг другом. Перед выходом на улицу не забудьте нежный поцелуй в висок. Но прогноз неутешительный. Когда все собираются вместе, пока Куроо докуривает у машины, Тендо просит Бокуто зайти внутрь, Акааши с Кенмой — по желанию. Кенма — по умолчанию сбегает внутрь вместе с Бокуто, даже не пытаясь разузнать, зачем парням эта «снаружа». Взглядом окидывает народ, ожидающий открытого прохода, и снова опускает голову, поникая. Акааши плетётся сзади, не решаясь что-то сказать или спросить, пока Бокуто не берёт всё в свои руки. Одной рукой обняв его за шею, он прижимается широкой грудью к его плечу и, заходя вместе с ним так внутрь, произносит: — Ну, малыш, как дела? Кенма в момент закипает. Кажется, вот-вот рванёт вулканом из-за этой паршивой дерзости, вульгарного эгоизма. Тысяча вариантов для ответа семенят в сознании. Хочется вопросом на вопрос: «Какого хуя, Бо?», но создавать видимость наипиздатейшего настроения перед кем-то, вроде Бокуто, лучше не прекращать: может выйти боком. — Прекрасно, милый, прекрасно, — обнимает в ответ. — А у тебя, мудилдо, как? Всё хорошо? — Да, всё… так, стой, бля. Как ты сейчас сказал? — переспрашивает, кукурузя недовольное обиженное лицо. — Спросил, как у тебя дела, мудилдо, — делая акцент на последнем слове, повторяет Кенма, ухмыляясь. — Пиздожопная хуесрань, — отвечает так, что непонятно, с чего он так выражается. — М-м? — вопросительно мычит парень, ожидая какого-то конструктива, но Бокуто снова подтверждает все первые ассоциации, возникающие в голове напротив его имени: — Я думал, мы друг друга панчим. Подсластитель подзалупья. — Мразированный сынок. — Членинг сасум. — Пидор по знаку зодиака. — Ах вон оно чмо! — Высшая степень низости. Всё, мне надоело. Кенма выходит из этой недоразвивающей игры первым, чувствуя себя в этом тупорылом разговоре Куроо. И как только он вывозит Бокуто — непонятно. Айкью, кажется, значительно просел, но Кенму это развеселило. Он улыбается, впервые за вечер чувствуя разрядку. Напряжение отступает, пусть и маленькими шажочками. В холле клуба своя атмосфера. Горят только светодиоды, переливаясь разными цветами по стенам, потолку и полу. Ярко, но неброско. Приятно. Администраторы пробивают информацию по заказу, музыка из залов играет достаточно громко, и страшно представить, что творится на танцполе. Кенму аж от этой мысли передёргивает, хоть и видит он во всём этом кое-что весёлое. Жаль, возможности выпить в этом месте нет: Хинату должно встречать трезвым. Однако сюда можно вернуться и после, как дело пойдёт. Развеяться с лучшим другом на глазах у бывшего — удовольствие, конечно, сомнительное, но Куроо показал достаточно, чтобы его позлить. — Информация подтверждена, — вежливо произносит девушка за стойкой администратора. — Ваше место — седьмое в первом зале. Хотите, чтобы вас проводили, или подождёте остальных здесь? — Проводите, пожалуйста, — отвечает Бокуто, обращаясь затем к Кенме с Акааши: — Чуваки позже придут. Пойдёмте. Они следуют за девушкой, что ведёт их в первый зал. Высокие массивные двери на удивление открываются слишком просто, и парни тут же оказываются в каком-то чарующем хаосе. На танцполе творится что-то невероятное: люди прыгают в такт музыке, полностью ей отдаваясь, танцовщицы устраивают шоу на шестах, собирая вокруг себя толпы поклонников, трое барменов обслуживают посетителей, прилично скопившихся возле стойки, официантки разносят заказы, изящно пробираясь сквозь пьяные расслабленные тела. Духота кружит голову, а басы пробирают до костяшек. Сине-фиолетовые светодиоды начинают гореть кислотным цветом, завораживая Кенму. Он восхищённо обводит взглядом всё, за что возможно зацепиться, и немного отстаёт от ребят, пока Бокуто не хватает его за руку и не ведёт за ними. VIP-зона поражает комфортом. Удобные белые диваны, обитые чем-то мягким, будто плюшевым, широкие столы с приготовленными уже алкоголем и закусками, плотные блестящие шторы выглядят поистине великолепно. Парни занимают свои места. Кенма сразу же разваливается на диванчике, с большим искушением смотря на бутылку какого-то солидного пойла, и понимает, что хочет выпить. Акааши шепчет извинения, глупо оправдываясь, но на них тут же становится всё равно: делаются ненужными. Бокуто берёт со стола запечённого в кляре кальмара, целиком закидывая кусочек в рот, и закатывает глаза, наслаждаясь. — Ух, вкушно, ебать, — комментирует он, откидываясь назад. — Акааши, любовь моя, попробуй. — Не перебивай себе аппетит, — заботливо протягивает парень, ладонью оглаживая колено Бокуто. Так и оставляет руку на нём. — Кен, а во сколько тебе за Хинатой? — Каким Хинатой? — вмешивается шакалиный совень, совиный шакал, не давая ответить. — Мой лучший ученик, что ли? — Да, — отвечает Кенма, слегка повышая голос: музыка с танцпола дай боже доносится. — В пол второго. — Стой, подожди, — снова вмешивается Бокуто. — А зачем он приедет? — На твою игру с Кагеямой смотреть, — поясняет. — А когда? Кенма тяжело вздыхает. Сколько ж надо терпения, чтобы всё это вывезти. — Что — когда? В понедельник, блять, игра у тебя. — Да нет, приезжает когда? — Сегодня. — В смысле, нахуй, сегодня? Ты сегодня с нами вообще-то. У меня, знаешь ли, планы на вас с… — Бокуто стопорится, замолкая. — С… — ждёт конкретики Кенма. Только пусть никто не произносит его фамилии. — «Самбади ванс толд ми»… — Ты чё, падла, Шрека поёшь? Безнадёга. Бокуто себя как человека с высокими моральными ценностями и хотя бы минимальным интеллектом изжил. В данный момент времени. В данный момент времени он, мать его, сраный спасательный круг, вытаскивающий с этого океана из пролитых слёз Кенму. И плевать на всё. Частично. Безразличие тоже со сроком годности, и одно слово — просрочено — появляется на нём, когда Куроо с ребятами вслед за администратором появляются. — О, бро, бры… дорогие друзья! Дарова! — Бро, — положив руку на сердце, произносит Куроо, — поздравляем тебя с днём рождения. Оставайся таким же себяёбом. А чтобы ты оставался таким же себяёбом, мы дарим тебе это. Парни, ранее стоявшие у него за спиной, вдруг расходятся, и в руках у Конохи с Тендо оказывается… надувная секс-кукла с неаккуратно приклеенной, обхуяреной скотчем фоткой лица Акааши, а в месте, где должен быть рот, — дырка. Глаза эти ублюдки заклеили так, что их, нахуй, только и лечить от косоглазия. Страшный сон офтальмолога. Бумага смялась пиздец неудачно. — Будешь брать её с собой на соревнования, — добавляет Куроо. — Господи, что за пиздец… — берётся за голову Акааши, в пиздецком ахуе смотря на Кенму. — Пиздожопная хуесрань, — поддерживает друг, тоже охуевая. А Бокуто, тем временем, поднимается с места, просто, мать его, сияя от какого-то животного восторга. — Друзья мои, — говорит он, смахивая рукавом слёзы. — Это лучший подарок! Скорее, дайте же мне его, — Тендо с Конохой протягивают куклу. — Вот так, мальчик мой. Мой и ничей больше. Садись, я не сделаю тебе больно. Бокуто усаживает куклу на диван рядом с Акааши. Кенма, видя этот полный отчаяния и унижения взгляд, пытается не смеяться. Еле выдерживает, но мужскую солидарность всё-таки проявляет. Эта херня оказывается несгибаемой. Оттопыренные руки в разные стороны вместе с ногами никак не уложить, и кукла пластом располагается на диване. Никого это, типа, не смущает. Все садятся по своим местам, а Тендо разливает солидное пойло. Бокуто плачет.