От бывших к нынешним

Просыпается рано, несмотря на то, что лёг в пятом часу. С трепетом ждёт вечера, их первого с Куроо свидания, и ни о какой дружеской поездке на роликах речи нет. Кенма хочет верить, что эта стадия — просто формальность, как и в то, что разговор с Нори расставил всё по местам: каждую потрёпанную мысль на свою полочку, каждое сомнение — в мешок для отходов, каждое приятное воспоминание — в сердце. И кажется, можно наконец выдохнуть. За прошедшую ночь многое осмыслил, оставив на столе беспорядок и разбросав смятые листы по полу: не докинул до мусорной корзины. Столько всего хотелось сказать, но то слова не так на бумагу ложились, то чернила слезами смазывались. То хорошо становилось, то тошно, когда раз за разом выводил ответ: «Я остановился, потому что…» То нестерпимо одиноко было в этих холодных стенах с чёрными обоями. Хотелось похоронить себя в них. По итогу пришлось взять себя в руки. Не мешает и сейчас: изводит себя ожиданием встречи с Куроо. Однако скорая помощь в лице Акааши близко. Бокуто подвозит его перед тренировкой после похода по магазинам — готовятся к Окинаве основательно. Даже завидно немного. Столько лет мечтали туда поехать с Куроо, но в целый ряд «но» вклинивается одно новое. И не то чтобы Кенма ставит на всём этом крест. Верит, что однажды удастся увидеть океан; знает, что милый обязательно его ему покажет. А пока — готовится полюбоваться Окинавой с фоточек Бокуто и Акааши. Потому первым, вместо приветствия, произносит, чтобы удостовериться: — Ты же будешь присылать мне кружочки из Мияко? — Да, Кен, — ориентируется Акааши, — привет. — Привет. Как дела? Друг тяжело вздыхает, проходя внутрь. Разувается и многозначительно смотрит на Кенму, типа: «На моём лице всё написано, только вчитывайся внимательнее». А потом произносит: — Дела отлично… — Но?.. — подталкивает к продолжению, в принципе, оказываясь готовым к ответу. — Но я не верю, что у меня… у нас может быть что-то отлично. Я чувствую, что вот-вот что-нибудь случится, и мы никуда не поедем; что за день до Окинавы у Бокуто появятся срочные дела. Или уже появились, а он мне об этом не сказал! И всё так запутано… — Кей. — …а что, если это у меня что-то не сложится? — Кейджи! — Кенма, почему со мной это происходит?.. Акааши сжимает чужие плечи. Выглядит усталым и напуганным, сбитым с толку. Кенма прижимает его к себе, проводит по спине ладонью и пытается успокоить. — Всё у вас сложится. Тебе просто пора привыкнуть к тому, что ваши отношения налаживаются. К тому же, это просто океан, а не регистрация брака. — Бокуто хочет со мной семью… — Это разве плохо? — Я не знаю… То есть, нет. Конечно, нет. — Почему ты думаешь, что у вас ничего не получится? — Мы про океан или брак? — Та-а-ак… — Чёрт, Кен, прости… Акааши чувствует себя безнадёжным. Испытывает и неловкость: к Кенме ехал, чтобы его поддержать, а не просить поддержки самому. Сдал немного позиции: сомнения одолели. И день жатвы у внутренних демонов случился не по расписанию — тревога вызрела. — Мы с Бокуто никогда не ездили куда-то вдвоём, да ещё и так надолго. Я вообще не помню, чтобы мы были наедине больше двух дней. — И ты боишься, что если вы не поедете, у тебя не будет возможности провести с ним время? — Да. Но с другой стороны… что мы будем с ним делать десять дней? Бокуто же с ума сойдёт. — Вы сможете посвятить всё время друг другу… — А если… — Никаких если, Кей. Вы прекрасно отдохнёте. Покупаетесь, позагораете, напьётесь в какой-нибудь день, выполните друг перед другом свой отношенческий долг с видом на океан, а может, и в самом океане, я не знаю… В волейбол поиграете, познакомитесь с кем-нибудь. Время быстро пролетит. Котаро ещё будет умолять мгновение остановиться. А ты будешь счастлив. Кенме хочется верить. Точнее, Акааши не видит причин ставить его слова под сомнения, потому что по факту — всё обязательно будет так, как он говорит. Парень даже вдохновляется: быстрее бы уже погрузиться под воду и вынырнуть с обновлённой башкой. И кстати об этом. — Может, всё же поедешь с нами? — спрашивает Акааши не из вежливости, не из жалости. Просто хочет, чтобы Кенме тоже стало хорошо. — Боюсь, я буду налаживать отношения с Куро, и мне будет не до океана… — будто бы дразнится, делясь чем-то таким, от которого у друга взгляд сверкать начинает. — Вы помирились? — произносит не то с облегчением, не то с восторгом. Обрадовался. — Ну… — мнётся, не зная, как это назвать. — Мы, скорее, начали с чистого листа. Сейчас мы друзья, которые чисто по-дружески поедут кататься на роликах, и чисто по-дружески я завтра проснусь у него. — Просыпаться в одной постели — как-то не по-дружески. Словно на что-то намекает, однако за этим стоит обычная надежда на лучшее. Из серии «вы можете играть в друзей сколько хотите, но от чувств всё равно не уйдёте, как и друг от друга». И Кенма рад бы эту надежду поделить на два и забрать себе половину. — Нам обоим нужно время. В этот раз больше, чем обычно. И мне кажется, что сейчас нам необходимо быть рядом друг с другом. Хотя бы просыпаться рядом друг с другом. А когда мы дружили, мы часто оказывались в одной постели, — сгибая пальцы, размышляет парень. — Перед тем, как начать встречаться, даже слишком часто, — поддерживает Акааши. — Возвращаемся к истокам. Ещё ничего не кончено. Так, по крайней мере, сказала Нори. Удивлённый взгляд — плюс одна эмоция на чужом лице. Акааши, кажется, действительно переживает не лучшие времена: не прячет ни улыбку, ни смятение. Показывает, что чувствует, весьма наглядно. Кенме приятно, что не приходится угадывать его эмоций. Сейчас для него даже Бокуто кажется закрытым. — Ты поехал к ней, потому что сомневаешься, да? — вдруг интересуется Акааши. — Было бы гораздо проще, если бы сомневался я один, — отводя взгляд, отвечает Кенма. — Я видел, что было между вами у Тендо. И я не про вашу страсть, которой вы предались в конце вечера. И ещё… когда мы играли в волейбол… И на дне рождения Бокуто… — Давай не будем. На дне рождения Бокуто был пиздец. — Куроо просто растерялся. И нет, я его не защищаю. — А зачем тогда вообще этот разговор? — Мне просто хочется сказать, что этот замкнутый круг однажды разомкнётся, и вы оба будете счастливы. Ты прав, времени для этого понадобится больше, чем обычно. Акааши едва не оступается. Вспоминает их с Куроо встречу, чудом не проговариваясь о ней Кенме, и понимает, что друг сам-то ушёл от самобичевания недалеко. Сам себя простить до конца не может, однако и переживания на этот счёт не беспочвенны. Вряд ли Акааши когда-нибудь узнает правду. Зато однажды порадуется, что на месте Кенмы не он. — Спасибо, — благодарит парень, чувствуя, как на душе становится тяжелее. — Выпьем кофе? — предлагает Акааши, доставая из рюкзака бумажный пакет. — Я купил моти. Не зря «скорая помощь». Лучший фельдшер во всём Унынии — стране, где Кенма император. В схеме лечения — «Надежда» капельно внутрисердечно, «Спокойствие» струйно прямиком в душу и витаминка, чтобы было кисленько только на языке. Новый указ — повысить Акааши до министра здравоохранения. — А с чем они? — слегка смущаясь, спрашивает Кенма. — Со смородиной, — мгновенно исцеляет душу Акааши, — твои любимые. — Блин, а у меня нет твоих любимых сливок для кофе… — Я переживу.

***

Предложить подбросить Акааши до дома — как будто бы неплохой вариант избежать смущения. Кенма даже удачно вписывается в разговор, выкупая шутки. Шутит и сам. А потом вспоминает, что следующий поворот — нужный, верный, снова обошлись без навигатора. Любопытно становится, сколько раз Куроо здесь был без Кенмы, — в этом спальном районе. Сколько раз Акааши касался чужого тела в попытке утешить. И это не ревность, не злость. Кенма даже не чувствует себя обманутым. Не знает, что даст ему ответ, если Куроо в следующий момент скажет: «Мы часто проводим время с Акааши, и он часто напоминает мне, какой я мудак». Вернее, правда ни на что не повлияет. Просто парню интересно, сколько раз в их разговоре звучало его имя; звучало ли вообще. — Пока, Кенма. До свидания, Куроо-сан. «До свидания». Как скоро оно у них будет? До Окинавы или после? Завтра, вдруг. Или немногим позже. Хочет ли Кенма, чтобы Куроо и Акааши виделись? Почему нет. Они ведь дружат. — Не молчи. Взгляд фокусируется на дороге. Они возвращаются обратно, на центральную улицу. Кенма замечает двух подростков на детской площадке, что всё так же, как и парой минут назад, сидят на качелях и с чего-то смеются. Видит в них себя и Куроо. — Я не знаю, что говорить… Неловкое молчание давит напряжением. Такая ситуация происходит впервые, Куроо уверен, что им всегда было о чём говорить. Слова не могли кончиться. Только не у них. — О чём тогда думаешь? «О том, чтобы наконец проснуться. Скажи, что это сон». — О вас с Кейджи. — О нас с Кейджи? — Да. Как часто вы остаётесь наедине. — Мой ответ что-то изменит? — Не знаю… Я… Мне… Я не знаю, Куро. Не знаю, что я хочу сказать… Я так ждал нашей встречи, но сейчас понимаю, что… что… — Мы не должны видеться?.. — Нет. Я хочу, чтобы всё было, как раньше. Понимаешь? Типа, я скучаю. Я хочу проводить с тобой каждую секунду своего времени, но… Я не могу, Куро… я ничего не могу тебе сказать… Внутри всё сжимается. Муравьями сбегается на раскрошившееся отчаяние, и маленькие насекомые растаскивают это по душе. Аж чешется, пробирает на кашель, и Куроо стискивает зубы, лишь бы не выпускать боль наружу: боится, что на ладони останутся пятна крови. — Останови машину… Кенма шуршит бумагой в кармане большого чёрного худи. Достаёт из него слегка помятый листок и дрожащей рукой протягивает его парню, когда на спидометре появляется ноль. — Из тебя хреновый поэт, Куро. Из меня не лучше, но… блять, ты вообще можешь поверить в то, что мы дожили до такого? Пишем паршивые стихи, потому что… ну… — …потому что не можем рассказать о чувствах по-другому? — Я люблю тебя. Я могу сказать это и так, без этой бумажки, просто… я хочу, чтобы ты знал. — Не прочтёшь сам? — Не смогу. Куроо не настаивает. Опускает глаза в исписанный лист и чувствует, как с каждой прочитанной строчкой след от сквозного ранения становится всё больше. «Ты не говорил, Как сильно любил, когда я смотрел на тебя так, что жизни лишусь, Если потеряю из вида. И… ты прав, всё так: Не видеть тебя рядом — очень больно. А дышать — и в правду трудно. Пустота вокруг оглушает Шумом волн, которые потопили целый корабль. Выходит, никто из нас не стал моряком, ведь за штурвал нужно браться обоим, А мы лишь губили нашу любовь, Пока ветер с разных сторон Забивался в парус. Это всё страшный сон! Но не сыскать здесь виноватых, хотя ты снова прав: Я плыл против волн, Против этого течения, Забыв об одном: это меня к тебе не вынесет. Это я предпочёл тонуть. Ты знаешь, в этой бездне и правда холодно. Было. Пока твои губы меня не согрели. Не разожгли огонь, к которому хочется грести скорее, Наплевав на бессилие. И боль. Ты сказал, что мы должны налаживать всё по-другому. Надеюсь, тебе больше не страшно при мысли о нашем последнем лете, Ведь я тоже тонул, проглатывая солёное: «Я к тебе не вернусь». И тот поцелуй напоследок. Странно, но Ты мне снился каждую ночь. Как ни пытался о тебе не думать. И кричал по утрам, бывало, из-за этих снов. И от холода трясло, случалось, Когда надевал на себя старые рубашки, А от них пахло тобой. И ты обрёк себя на одиночество… Эгоист! Правда хочешь продолжить Уничтожать себя, После того, как проснулся завтра И увидел меня? Милый, прости, не сдержаться: Ты — глуп, если да. Да и я без ума, Как бы плохо это ни звучало. В первую очередь, от тебя. И, знаешь… Я так сожалею, что собрался уйти навсегда. Но ты вдруг спросил, почему я остановился. А я с трепетом в груди И тихой грустью Отвечу: «Ты меня догнал». Под ногами — земля. Плыть теперь некуда. Да и смысла нет, если ты не рядом. А обломки нашего корабля — так, ерунда. Хватит на две ночи согреться. Главное — что когда ты проснёшься завтра, Рядом буду я. Всё окажется кошмаром, А всего этого — не было…» Мир умирает на руках. Ложе из собственных костей оказывается постелено, и с этим просто нужно смириться — что в парашюте дыра. Падать больно. Весь воздух вышибает из лёгких. И это должна была быть дружеская поездка на роликах. Отправная точка по дорожке к их долго и счастливо. Но ещё одно «но» не считается с их планами, и Куроо просто прикрывает рот рукой, перечитывая это снова и снова. Старается не закричать. А Кенме будто бы легче становится, хоть и слова по-прежнему не идут. Свербят на языке, умоляя быть произнесёнными, и парень всё же решается на это: — Милый, поехали домой.