CHAPTER XIV
31 января 2023 г., 21:00
adriana mezzadri — marcas de ayer
Он никогда особо не был избалован отцовской любовью, как зачастую бывает, когда ты рождаешься средним. Быть вторым, но не последним — это та самая ниша, в которой очень сложно получить много внимания: и вовсе не старший, который наследник престола, опора и залог хорошего будущего, и не ожидаемый младший, что случился трагичным подарком достаточно поздно — Тэяна оберегают, как могли оберегать великую ценность, как последний дар второй отцовской жены, погибшей при родах. Быть средним — это быть крайней посредственностью с большим количеством общественных правил на подростковых плечах, а открыть в себе магию — это значит быть вовлечённым в постоянный конфликт интересов. Каждый правитель жаждет сильнейшую армию; каждый правитель хочет получить как можно больше даров от богов, и пробуждение силы в Тэхёне отец видел предзнаменованием особого рода — нет ничего лучше войны, в которой средний брат идёт под покровительством старшего. Тэхён никогда не был против подобного: сесть на престол он смог бы только при случае, если б Тэмин скончался, не оставив наследника, но об этом отец позаботился быстро, и старшего брата женили уже где-то в шестнадцать — а в семнадцать родился первый племянник. А после того, как в одном из детей голубой крови раскрылся магический потенциал, о троне и вовсе можно было забыть — не пристало тому, кто может сражаться на целую голову выше обычных вояк, в замках отсиживаться, такое уж правило Юга. А сражаться, защищая родную страну, под командованием любимого старшего брата — это лучший исход. Тэхён всегда хорошо сознавал своё положение: все трое сыновей Короля южного, жаркого и нутром и погодой Валласа почти всегда были предоставлены сами себе между различного рода занятиями. Этикет, науки и грамота, у Тэхёна — искусство управления силой, а в свободное время в пределах дворца делай, что хочешь — до шестнадцати лет, потому что после шестнадцати можно сумасбродствовать и за пределами стен. Возможно, Тэмину в какой-то степени было несколько хуже, чем Тэхёну с Тэяном — в свои девятнадцать заменять двум фактически детям родителя, когда у тебя есть и свой родной сын, достаточно сложно. Особенно, когда одному из них уже целых пятнадцать и он склонен к всплескам характера, щедро приправленным магией. Тэхён от старшего брата был почти что зависим. Он был готов ходить за Тэмином хвостом, повторяя за тем каждое слово и жест, и от него правда многому успел научиться: например, держать себя с другими людьми, острословию или же умению защитить себя даже физически, если представится случай. Тэхён обоих своих братьев очень любил. Но с тринадцатилетним Тэяном, который ввиду своего содержания и положения в свете никак не желал повзрослеть, ему было скучно безмерно, а занятому Тэмину-родителю по той же причине наверняка было скучно уже с ним самим. Так что он не хотел навязывать своего общества больше, чем то было положено, однако всё равно иногда чертовски плошал, потому что подражал старшему во всех начинаниях. Тэмин для Тэхёна всегда был идеалом: все придворные от старшего сына своего Короля были совсем без ума, восхищались манерами, умению говорить красиво и складно, держать себя с простыми людьми. Тэмин никогда не давал осечек ни в чём, за что бы ни брался, был вышколенным, заботливым и чертовски способным — на него делали множество ставок и предвещали то, что с таким Королём страсть Юга расцветёт с новой силой. А потом отец решительно сослал старшего брата на Север по непонятным для Тэхёна причинам, и весь двор онемел на какое-то время, шокированный. Вокруг пересуды стояли: подставил, подвёл, разочаровал Короля, и не было для среднего сына больнее, чем слышать подобное — да как они смеют? они только вчера пели оды великому будущему! И не было ощущения горше, чем на вопросы Тэяна, когда же вернётся Тэмин, что заменил и мать, и отца, отвечать коротким: «Не знаю», особенно после того, как жену любимого брата вместе с ребёнком сослали вслед за ним, а отец заявил, что новым наследником объявлен его дорогой сердцу младшенький. Не было для Тэхёна ничего унизительнее, чем в семнадцать узнать: все эти годы брат любил дочь пекаря без рода и имени, любил так сильно и страстно, что не выдержал в один день и при всех близких ко двору людях сказал, что от престола и имени он ради неё отрекается. Девчонку казнили в тот день, а разбитого горем Тэмина выжгли из семейного древа — где он осел с годами, не разглашается даже сейчас. Не было для Тэхёна ничего страшнее, чем в семнадцать понять: любить в их мире — это запрещённая роскошь. Но средний сын всегда шёл по примеру старшего брата, и даже здесь не дал осечки.***
В семнадцать лет ему наконец-то доводится шанс познать ощущение первой любви, и оно, к ужасу, просыпается совершенно не к женщине. Ни к одной из всех тех, кого с Тэхёном знакомят на вечных балах — отец всё говорит: «Присмотрись», а глаза старшего из оставшихся отпрысков, на девушек глядя, только и могут, что отмечать их красоту, да и всё. Не трогают, не интересуют, не нравятся — эстетически весьма привлекательны, интересны, общительны, но всё же не более. Не касаются сердца, не задевают струн души юного мага и совсем не наследного принца, но всё ещё чертовски важной персоны на Юге, которую покорить хочется многим. Кто же мог догадаться, что проблема не в девушках, а в самом молодом человеке? ...Он врывается в жизнь Тэхёна с Тэяном сокрушительным вихрем, адской стихией, что сносит всё на пути — и поначалу магу воды несколько боязно становится при виде столь яркого молодого мужчины, не потерявшего ни капли уверенности и обаяния при дворе самого Короля. Страшат новые лица, к которым он был обязан давненько привыкнуть, страшит сокращение всех абсолютно дистанций, страшит улыбка хитрая, будто бы лисья, когда красивый жгучий брюнет двадцати пяти лет смотрит Тэяну прямо в глаза и произносит: «Ну, здравствуйте, молодой человек. Я прибыл сюда, чтобы научить Вас и Вашего старшего брата ещё лучше обращаться с холодным оружием». Его и звали красиво, лаконично и звучно — Лиса́н. И первым отзывается в сердце юного принца желание спрятать младшего брата от этого зоркого взгляда, которым тот буквально в Тэяна вцепляется — оградить, защитить, выйти вперёд.Тэхён отчаянно жаждал спасти изнурённого новыми тяготами младшего брата, не желая, чтобы ему приписывали очередного учителя, но даже не зная, что прятаться от этого мужчины с высокими скулами и напевным голосом нужно ему самому.
Тэхён, которому только семнадцать, и подумать не может, что именно этот мужчина перевернёт всю его жизнь, но почему-то совершенно не удивляется, когда после одного из пышных пиров тот оказывается в его довольно скромных покоях, окидывая юношу нетрезвым, но заинтересованным взглядом. Не удивляется, но и не бежит тоже, чувствуя то притяжение, что намертво сковывает их обоих в тот миг. В ту ночь Тэхён учится быть чувствительным, чувственным, а ещё — не кричать, когда в него входит горячее, большое, пульсирующее. В другие же ночи, что следуют после, Тэхён, отдав по какой-то причине своё глупое сердце, позволяет себе следовать слепо за чужими желаниями, учится принимать и отдавать каждую частицу себя. Понимание, что он никогда не получал в ответ ничего, придёт к нему значительно после, когда в его голову уже крепко-накрепко будет вбито негласное правило: те, кто любят, должны вставать на колени и принимать в рот чужое естество до чёртовой рвоты. Всё, что Тэхён, которому только семнадцать, будет знать — это то, что ему необходимо защитить Тэяна от всех тягот наследника, раз Тэмин не смог удержать эту ношу; то, что кровь, она возбуждает не только сознание; то, что боли порой бывает достаточно, чтобы кончить и кончиться. Лисан задерживается у них довольно на долгое время, и этого с лихвой хватает, чтобы Тэхён влюбился в него так абсолютно неправильно, сильно и плотно, чтобы не видеть никаких других перспектив, кроме как, блять, быть навсегда подле. И то, что в один день отец, гогоча, говорит, что нашёл их учителю, наконец-то, жену, и теперь может удостоить того даже титулом, ударяет Тэхёна ниже чёртова пояса. Тэхёну, на самом деле, на том пиру так больно, а вопросов так много... Почему Лисан даже не смотрит? Почему радуется, как чёртов ребёнок? Разве ему настолько плевать на то, что происходило между ними двумя, что теперь он бросит Тэхёна на произвол судьбы и с разбитым сердцем? ...Ответы на эти вопросы Ким узнаёт, когда его первый опыт в последнюю ночь приходит к нему: душа наизнанку будто бы вывернута, нервы обнажены до предела, а вид пустоты в глазах его первой и главной любви даёт понять, что чувство, что так отчаянно горело внутри, всегда было односторонним. — Я для тебя всего лишь игрушка? — он слаб и разбит, видеть в любимых глазах равнодушие — это выше чёртовых сил, ему хочется рассыпаться в пепел к чёртовой матери, но Лисан смотрит на него спокойно до боли, чтобы ответить: — Увлечение, принц. — Но... за что? — вырывается вздохом прерывистым. — За что ты так со мной поступил?Ты был моим первым мужчиной.
Моей первой любовью.
Ради тебя я на всё был готов.
Ради тебя я мог бы всё бросить.
Даже Тэяна, которому нужен так сильно, — а израненные былыми любовными игрищами запястья жжёт так, что до слёз — или это чёртово сердце в венах отдаётся болью избитой, уже не понять. Это всё остаётся невысказанным, потому что Лисан подходит к нему, кладёт на голову руку и смотрит в глаза своими впредь нечитаемыми, и в них семнадцатилетний Тэхён не видит ничего, кроме унизительной жалости, однако решает идти до конца: — Я люблю тебя. — Это ведь глупость. Ты всего лишь ребёнок, у тебя будут другие после меня. — Я люблю тебя. — Замолчи, Ким Тэхён. Не неси чепухи. — Я люблю тебя так, как никого никогда не любил! Люблю тебя так, как никого никогда не полюблю, понимаешь?! — выпаливает юноша, глядя снизу вверх на того, кто разбивает его на осколки. — Пожалуйста, не убивай меня... Пожалуйста, забери с собой, неси, чёрт возьми, хотя бы какую ответственность за всё то, что делал со мной всё это время! За то, что влюбил меня, приручил, как собаку! Ты ведь не можешь просто так взять и выкинуть меня прямо сейчас, animarem... — шепчет, так остро сейчас ощущая надвигающуюся бурю истерики. — Ты не можешь не забрать меня с собой, как уедешь... — Заткнись, — в голосе Лисана лёд с ветром схлестнулись, но Тэхён верить отказывается. Ведь так же нельзя... Нельзя раз за разом ранить физически, нельзя ранить морально, доводя до пика истерики, а потом бросить, разбить. И забыть. — Люблю... — У тебя это слово поперёк горла ещё не встаёт? — звучит ледяное. — А у тебя не встаёт поперёк горла говорить мне заткнуться?! — вырывается криком, слезами. На лице чужом — равнодушие. Это даёт наотмашь пощёчиной, но не такой сильной и хлёсткой, как то, что говорит соблазнивший его когда-то учитель после этого выкрика: — Если ты сейчас не свалишь, то поперёк горла встанет у тебя. И к чёрту. Пожалуйста. Тэхён согласен, готов, морально созрел: он делал это столько чёртовых раз, что ещё один, пусть и прощальный, ничего значить абсолютно не будет, а ощущение члена во рту, как и глубоких толчков после, чтобы горячей струёй семени внутрь — не ново. Тэхён стоит на коленях, смотрит в глаза снизу вверх, чувствуя, как на воротник капает то самое солоноватое, белое. — Проваливай, — говорит грубо тот, кто сердце забрал, и он, чёрт возьми, столько старался, так остро нуждался, но в итоге всё равно проиграл, оставшись беспомощным. И не было ощущения горше, чем на вопросы Тэяна, когда же вернётся Тэмин, что заменил и мать, и отца, отвечать коротким: «Не знаю», особенно после того, как жену любимого брата вместе с ребёнком сослали вслед за ним, а отец заявил, что новым наследником объявлен его дорогой сердцу младшенький. Не было для Тэхёна ничего унизительнее, чем в семнадцать узнать: все эти годы брат любил дочь пекаря без рода и имени, любил так сильно и страстно, что не выдержал в один день и при всех близких ко двору людях сказал, что от престола и имени он ради неё отрекается. Девчонку казнили в тот день, а разбитого горем Тэмина выжгли из семейного древа — где он осел с годами, не разглашается даже сейчас. Не было для Тэхёна ничего страшнее, чем в семнадцать понять: любить в их мире — это запрещённая роскошь. Но средний сын всегда шёл по примеру старшего брата, и даже здесь не дал осечки, раз и во веки веков для себя уяснив, что никаких привязанностей он в своё сердце не пустит, но настежь откроет дверь жизни, пуская в неё всё больше и больше мужчин. Тех самых, которым так же, как и ему когда-то давно, будет говорить своё: — Это ведь глупость. У тебя будут другие после меня. Запрещая даже помыслить о том, что когда-то, совсем в другой жизни, он кого-то любил; о том, что кого-то полюбит и в этой. В следующей, если таковая имеется, кто знает, быть может, попробует кому-то довериться, но едва ли так честно и ярко, как впервые в семнадцать. Может быть, будет прятаться за тысячей масок и бегать так быстро, как только сумеет — станет настоящим Иллюзорным Тэхёном, которого все вокруг будут бояться и ненавидеть. И никогда — никогда — не позволит себе чего-то не знать. В той, возможной следующей жизни, ничто не пройдёт мимо него. А потом чередою событий в свои девятнадцать в Башне Кноссанта оказывается, где дурацкий мальчишка Чонгук почему-то слово в слово цитирует главную боль его жизни, а Тэхён, будто собака, действует словно бы на инстинктах, рефлексах. И ломается с хрустом. Или лишь понимает, что всё это время был сломан, одним Богам только известно. Но колени перед ним подгибаются сами, а чувство собственной никчёмности приходит уже чертовски потом, вызывая лишь тошноту. Он растоптан. Унижен. Раздавлен вкусом чужого солёного, вязкого, немного сходит с ума и как никогда ощущает нависшую прямо над ним тень поражения, которого, впрочем, никогда не признает. Никогда не признает, что проиграл мальчишке-целителю, чей член оказался таким восхитительно вкусным, что Тэхёну и правда понравилось в тот яркий момент ощущать себя униженным и самую малость растоптанным. Не малость. На самом деле, на него будто хорошенько наступили ботинком — и оттого переполняют эмоции, где ярость на себя самого превалирует. ...— Как твоё имя? — Меня зовут Леа. Будем дружить? И что-то при этих словах у Тэхёна отчётливо ёкает глубоко-глубоко, как могло бы воздух вышибить без намёка на последующий вдох. Словно внезапно обрёл нечто знакомое, до боли родное, что давным-давно потерял и запретил себе даже помыслить найти. Почему-то Тэхён с первой секунды в ней однозначно нуждается. Но почему — подумает после.*** peter gundry — lucifer's hymn
Он заслужил. Больше, чем многие, потому что старался, жертвуя сном и приёмами пищи, положа целую жизнь на алтарь, принеся себя в жертву совсем до остатка: зубы сжимая, боролся за то, чтобы доказать всему миру и себе — в первую очередь, что чего-то достоин. Чего-то такого, что сделает его быстрее, сильнее и лучше других. Достойнее, крепче, страшнее. Он видел мёртвых людей — его жизненный путь начался с мёртвых глаз старика, который его приютил, воспитав свою точную разбойничью копию. А если смотреть ещё глубже, то сама ценность и одновременно — дешевизна самой жизни уложилась в его голове фактом смерти: родная мать оставила его на дороге, зная, что он, малолетний, погибнет от голода. С самого начала начал жизнь Чимина не стоила и медяка, а вес имела лишь смерть. И тот факт, что он собственноручно набил себе цену, вовсе не значит, что значимость мёртвого в его разуме была обесценена: самые греховные войны начинаются с этого; самые сильные чувства рождаются после потери. Смерть парадоксально всегда даёт жизнь чему-нибудь новому, путая все те дороги, что были кем-то найдены ранее, и вынуждая Чимина прокладывать свою самостоятельно — тернистую, определённо кровавую и безмерно тяжёлую, совсем неутоптанную. Но он обязательно справится: взвалив на свою ношу такой тяжкий груз, он давал себе отчёт в каждом действии. Даёт и сейчас, но уже при свечах — тени совсем не по-божески прыгают по утопающим во мраке стенам, но он и не с Богом контракт заключил в свои девять, стоя на виселице. Он к нему тянулся когда-то давно — дядька на облаке принять его отказался, фортуна же — усыновила, а Дьявол постелил спальное место и, покачав головой, молвил своё: «Обживайся, но цена будет высокой». И саму смерть Чимин полюбил и признал её силу, склонив перед ней черноволосую голову — его сила и будет единственным, перед чем он склонится. Но магия не знает пределов. Жизнь в Башне есть постоянный поиск путей, которые порой являют собой лабиринт, а когда ты некромант, каждый промах чреват: поглотить тебя твоей силе будет раз плюнуть, как она всё поглощает со временем. — ...но моё ещё не пришло. Не доказал ещё, что стал сильнейшим из всех, не заставил других считаться с собой, смотря снизу вверх, но заставит всенепременно. Лицо справа щиплет: кожа опаснейше лопается и, он уверен, покрывается страшными струпьями, как и рука, которую он вытянул перед собою мгновением до. В груди становится тесно: ей тяжело вмещать в себе две души, где одна старается отторгать незваную гостью, но ничего — уживутся чуть позже. Когда он станет сильнее. Ну, а пока что — беззвучный шёпот одними губами, и сила пронзает от макушки до самых кончиков пальцев. Такая огромная, что контролировать её до бескрайнего сложно — надолго им вместе нельзя оставаться. И перед тем, как испустить из себя чужой дух, Чимин позволяет себе некую вольность здоровой рукой сдёрнуть занавесь с зеркала, которую водрузил до начала своего обучения, и всё-таки... Посмотреть на горящий злым красным не свой правый глаз и на дикий оскал, что разбивает рот надвое вместе с родной самодовольной усмешкой. «Обживайся, но цена будет высокой», — он уверен, именно так его поприветствовал Дьявол. И это именно то, что Чимин в эту минуту вслух произносит, глядя на чёрные струпья, которые от его лица отделяются, растворяясь в воздухе дымом и являя взору вновь чистую кожу. Для первого раза неплохо. А дальше будет лишь лучше.
