Our last spring

«Я написал твое имя на песке»

"Ты — море, я — горы,

Мы встретимся вскоре"

Ты — море — Инди Кит, Диктофон

Их первая встреча была случайной. Не по воле судьбы, не из-за того, что звезды так сошлись. А потому, что Кевин, тот самый Кевин Дэй, от сверкающей улыбки которого многие попадают то ли в обморок, то ли на колени, сперва требовал, потом кричал, под конец практически умолял присоединиться к его команде. Тот самый Кевин Дэй, который знает, что он не может, ему нельзя, ему запрещено даже дышать в сторону экси. Тот самый Кевин Дэй, который на самом деле тот ещё чёртов придурок. И он посылает его на долгие и большие три буквы, не имея иного выхода, ведь этот самый Кевин, черт бы его побрал, Дэй, не знает слова "нет" и не принимает отказ. И смеет строить обиженное лицо, прекрасно зная его положение.  Происходит это снова и снова, что он уже сбился со счёта, но каждый раз надеется, что этот последний. Надеется, но прекрасно знает, что нет, что этот самый гребаный Кевин Дэй никогда не сдастся так легко, пока не добьётся своего.  — Ого, неужели нашёлся кто-то ещё, кто готов послать тебя нахуй, Кевин, — сбоку раздался голос, практически безэмоциональный, монотонный. — Как ощущения? Тогда ещё он был Натаниэлем, тем самым Натаниэлем, который прячется, который пытается не привлекать внимания, который был один и одинок. Но стоило ему встретиться с пустым взглядом карих глаз, он понял. Этот человек, умеющий язвить и шутить с абсолютно безэмоциональным лицом, этот парень, знающий из всех цветов только черный и белый, увидел его насквозь. Через всю ложь, которую он говорил и говорит, через стены, которые возвел для других и для себя.  От его проницательного взгляда не скрылся его страх, его фальшивая улыбка, его клетка. Он увидел его незащищённым, обнажённым перед миром, сорвал его маску как ни в чем не бывало. Это ощущение было пугающим, ошеломляющим, но в то же время взбудораживающим, даже освобождающим. И всё, что сделал этот человек, раскрыв его нутро, его правду, его самого — поднял бровь, сунул руки в карманы, облокотился на стену рядом и сказал: — Эндрю, Эндрю Миньярд. Приятно знать, что человечество не потеряно и есть ещё те, которые не бегают за этим идеальным мальчиком и не падают в обморок лишь оттого, что подышали одним воздухом рядом с ним. Ему бы пошло на пользу почаще слышать "нет". В последнее время эта тяжёлая ноша и непосильный долг лёг на мои плечи, но я, как истинный герой, делаю это с лёгкостью, — и совершенно невозмутимо, словно бы не зная, что творит с ним (и с Кевином, который кипел от возмущения из-за такого отношения к своей персоне). — И готов разделить это бремя с тобой.  И это совершенно точно, определённо не звучало как предложение продолжить это знакомство и общение. Конечно, нет. И он, глупый и неуверенный ни в себе, ни в своём языке, несуразный и нескладный, так и стоит, хлопая глазами. Всё, что он выдавил из себя, был несвязный набор звуков. На что этот Эндрю Миньярд поднимает вторую бровь, чуть склоняет голову в бок и смотрит на него, как на какой-то экспонат. От такого внимания в груди зашевелилось возмущение. Он делает вдох, потом выдох. Берёт себя в руки, сдерживая дрожь, и отвечает.   — Я Натаниэль, но мне больше нравится, когда меня зовут Нилом.  Так и родился на свет Нил, тот самый Нил со звонким, порой издевательским, смехом, с острым и неконтролируемым языком, и с Эндрю Миньярдом рядом. Тот самый Нил, имя которого звучало не как удушающий шёпот Натаниэля, а как свобода, спасение.  И прижавшись спиной к шершавой стене, в укромном закоулке за школой, куда он сбежал от вечного и назойливого Кевина, чтобы немедленно быть им найденным, он не мог не признать, что, возможно, он простит это Кевину. Возможно, думал Натаниэль, смотря в бездонность и пустоту в глазах напротив, возможно это было не зря.  Возможно, эта встреча, как тщательно продуманный ритуал, должна была случиться. Возможно, даже в этом полном провале скрывается некий изощренный замысел Вселенной. Но Натаниэль не верит ни в судьбу, ни в удачу. Нил же верит в невезение. И в свою способность всегда находить неприятности  Он смотрит в эти глаза и чувствует. Чувствует страх, угрозу, настороженность. И интерес. Чувствует, что перед ним неприятность.

***

Второй раз они встречаются через две недели в коридоре. Не случайно, но и не специально. И снова, будь он неладен, из-за Кевина Дэя, и в этот раз не из-за экси, что уже само по себе небольшая победа, а из-за ... истории? Кажется, первоначальной причины ни он, ни Кевин уже не помнят. Кевин говорил о чем угодно, но не о нужном. Какой-то ученик что-то там сделал. Халатность к предмету. Всё в духе Кевина. Что бы там не говорил эта головная боль, он обо всём забывает, стоит ему увидеть рядом с ним из ниоткуда явившуюся светлую голову и полностью контрастную ей темную одежду. Эндрю Миньярд, словно тень Кевина, уже стоял рядом.  — Ты меня слушаешь? — вырывает его из мыслей «головная боль». — А? Да.., — отвечает он, слишком растерянный для какого-то более осмысленного ответа. — То есть нет.  — Я вижу, — скривился Кевин. — Кевин, осторожно, твой фасад идеальности съехал, — и гадалке ходить не надо, чтобы понять, какое удовольствие приносит Миньярду издевательства над Кевином.  Или надо? Лицо Эндрю оставалось непроницаемым, словно маска, вырезанная из камня. Но в голосе его сквозила еле заметная язвительность. Можно даже подумать, что тот решил его спасти от этой «головной боли», если бы не этот еле уловимый яд.   Эндрю, этот искусный провокатор, а он, как понял Натаниэль, как раз таки провокатор, наслаждается возможностью вывести его из равновесия.   В любом случае самый действенный способ избавиться от Кевина — это либо угодить ему, либо послать к черту. Другого не дано. Если хорошо подумать, покопаться в памяти о последних десяти минутах, вспомнить, что от него Кевин хотел, он будет свободен.   Но тут слышится щелчок пальцев. Рой мыслей прерывается, наваждение проходит. Он открыл глаза. И не помнил, когда успел их закрыть. Перед ним бледная рука, скрытая темной тканью рукава до самых костяшек. Он поднял взгляд. Эндрю. Удивительно, каким бледным тот был, особенно на фоне тёмной одежды.   — Отключаешься, — констатировал тот, смерив его изучающим взглядом. — Что? — он растерялся, не понимая, как успел задремать стоя. Эндрю еле заметно пожал плечами. — Ты как? — спросил хмурый Кевин. — Я в порядке.  — Ты опять... — Кевин. Книга. — прервал Эндрю начинающийся выговор о его неосторожности, за что Натаниэль мысленно его поблагодарил.  — А точно, совсем забыл, — забормотал тот. — В общем, нужна книга по немецкому из вашей программы. Одолжишь? — С этого и надо было начать, — проворчал он, доставая книгу из сумки и протягивая её Кевину. — Держи. Осторожней, там закладки.  Кевин пробубнил что-то вроде благодарности, всё так же хмурый и недовольный. А Натаниэль с растущим удивлением наблюдал за тем, как книга из рук Кевина оказывается в бледных пальцах Эндрю. Тот без лишних церемоний закинул её в рюкзак, удостоверившись, что она закрыта. Все, что он мог — это с глупым видом хлопать глазами и искать в голове подходящий к ситуации вопрос. Ничего не выходило. Кажется, его мозг ещё не проснулся.  — Что ж. До встречи. И, Нил, не засыпай посреди дороги, — сказал тем временем Эндрю, с тем самым еле уловимым ядом в голосе, перед тем как махнуть ему от виска двумя пальцами и уйти с Кевином на буксире, которому явно было что сказать. Судя по хмурому взгляду, направленному на него, все эти речи предназначены конкретно ему. А следующим занятием будет история — непонятно, к счастью или нет. Кевин, конечно, ни за что не позволит себе на нём отвлекаться, но стоит на всякий случай сесть от него подальше.  И Нил смотрел ему вслед, пока его спина не скрылась в толпе суетящихся учеников. В груди лавиной нарастало раздражение. Непонятно даже, из-за которого из этих двоих было это чувство. Но чем дальше была спина в тёмной одежде, тем больше было оно. Его губы скривились в едва заметной гримасе.  Возможно, проблема одна. И возможно, это не Эндрю Миньярд. А тот факт, что тот уже второй раз видит его не в самом лучшем, считай, в глупом состоянии. И каждый раз из-за него же. И возможно, ещё и то, что эта вездесущая тень Кевина явно получает удовольствие от реакции, вызванной им. Нил сжал лямку рюкзака и попытался унять это раздражение. Но он мог лишь временно его отогнать.   Наконец он очнулся от оцепенения и вспомнил, что собирался в библиотеку. И поднимаясь по лестнице, смотря на бесконечные по ощущениям ряды книг, он понял. Дошло, осенило. Если им так нужна была книга, они могли её достать в библиотеке — наверняка она бы была где-то среди всех этих рядов. Можно было бы списать на то, что им было лень её искать, но это не объясняет тот факт, что книга нужна была Эндрю, а просить пришёл Кевин.   Нил мысленно выругался на себя за невнимательность — чтобы Кевин сделал с книгой по немецкому повышенного уровня, если занимается французским? Почему он сразу не заметил это. Глупая голова, ворчал он на себя, как можно так облажаться. Теперь он знает, что Эндрю знает немецкий, хоть какой-то плюс в этой ситуации.   Нил занял свободный стол, вытащил свои записи и книги. Но даже спустя более пяти минут он так и не начал. В голову ничего не приходило, и сосредоточиться было сложно. Он щёлкал ручкой. Снова и снова. Закрыл рукой лицо и замер. Щелчки затихли. А он улыбался. Он сидел и улыбался как идиот, щелкая ручкой. Раздражение, что он отогнал, вернулось, но улыбка не пропадала. Глупая улыбка, бессмысленная и появившаяся из ниоткуда, несмотря на всё расцветающее в нём раздражение, оставалась на его лице, как бы он не пытался взять себя в руки. Причина? Нил знает, где причина — где-то там, в черной одежде, в светлых волосах, в яде бесцветного голоса.   Там же, где его раздражение. 

***

"I can't give up that quick.

My life is a candle and a wick.

You can put it out, but you can't break it down,

in the end we are waiting to be lit."

Hope in the air — Laura Marling.

 У Нила не было друзей. Нет. Правильнее — у Натаниэля не было друзей. Кевин Дэй не был другом, скорее утешением. Тем самым утешением ребёнка, лишённого всякой свободы, но всё равно отчаянно тянущего к ней руки. «Никакого своеволия» — суровый голос матери твердил ему из раза в раз перед очередной встречей с её знакомыми. Слишком много «нельзя», легче было перечислить, что можно. А можно было немного. Сидеть в поле её зрения, тихо, неподвижно. Достаточно близко, чтобы она могла за ним следить, достаточно далеко, чтобы он их не слышал. Словно кукла, опустив голову, лишь моргая, даже дыхание не должно быть слышно. Он обжёгся не раз перед тем, как понять это. «Веди себя нормально» — включало в себе слишком много и в то же время практически ничего, каждый промах, каждое «своеволие» отслеживалось, запоминалось и наказывалось за дверьми, там, где они наедине.   Но встречи с Кевином и с его матерью были другими. Такие же, как другие, но в то же время иные.   Кевин любил, любит и будет любить экси. Этот спорт, эта игра, эта смесь лакросса и хоккея, созданная не так давно, была для него огнём. Кевин горел этой игрой, вкладывал все свои силы, отдавал всего себя, вся его жизнь крутилась вокруг экси.   И маленький Натаниэль смотрел, смотрел и завидовал его большой увлечённости, одержимости. Для ребёнка, не имеющего ничего, было в новинку видеть какого-то с желанием. Со своим желанием. Как это, хотеть чего-то так сильно. И он, поражённый этим, нашёл смелость спросить, а на деле просить разрешение играть у матери. Она, сидя рядом с Кейли, популярным экси-игроком, пускай и бывшим, и слушая её увещевания, что это хорошая идея, не смогла отказать.   Тогда, тогда он и понял. Понял страсть Кевина, его любовь, его одержимость. Там, на корте, он почувствовал вкус свободы, почувствовал желание, почувствовал что-то, кроме разочарования и глухой надежды. И он был так счастлив бегать сколько есть мочи, отбивать мячи, забивать в ворота. Чувство скорости, ощущение победы, ему нравилось это. И впервые слушать восторженные крики матери и её поддержку.  Кевин, как и экси, был его утешением. Но теперь экси от него далеко, но и Кевин уже не так близко.   Не тот, что в детстве, как и сам Натаниэль.   Натаниэль так и не нашёл друзей в прошлой школе — скрытный, тихий и незаметный, он ходил в школу один и уходил всё также один. Мать корила его за это. За его одиночество. «Что ты как одинокий волк, веди себя как все нормальные люди» — что же действительно было «нормальным» по её мнению, он так не узнал.   У Натаниэля не было друзей, и он не знал, каково это — дружить с кем-то. Он всех отталкивал от себя, игнорировал, не доверял.  Нил... был всё таким же. Всё таким же настороженным, всё таким же держащим дистанцию. Привычка, въевшаяся в кровь, защита, которую он столько времени строил. Но уже не таким молчаливым. И это обескураживало. Натаниэль промолчал бы, спрятался в тени, слился бы с фоном. Нил говорил, отвечал, даже шутил. Но каждый раз, когда из его уст вылетало слово, он чувствовал, как Натаниэль внутри него сжимается от страха. Каждая фраза, каждая улыбка, каждый взгляд, направленный в глаза собеседнику, отдаляли его от той самой безопасности, которую он знал и понимал.   Натаниэль был якорем, тянущим его ко дну. Но в глубоко внутри него рождалось «что-то». Сначала это был слабый огонёк, но с каждым разом он разгорался всё сильнее. Он боялся, что это пламя его сожжёт изнутри, полностью и пепла не оставив, но и потушить не решался — он надеялся, что оно согреет его одиночество, его разбитые на осколки надежды. Его самого.   У Нила не было друзей. До первой шутки, до первой поддержки, до первой помощи, до первой улыбки. Он думал, всё также без друзей, но уже не так одинок. Он думал, и это тоже неплохо. Он думал, мне хватит и этого. А потом...  А потом высокий крупный Мэтт со своей ужасно прекрасной или прекрасно ужасной причёской крепко-крепко обнимает его. Обнимает так, что он не касается ногами пола. Это было слишком неожиданно, слишком непривычно. В новинку. Он не успел среагировать, и вот Мэтт держит его в своих широких и тёплых объятиях, готовый покрутиться с ним же, пока Дэн и стоявшая рядом Элисон не заставляют его остановиться. Мэтт нехотя отпускает, треплет за волосы под конец.  — Почему ты это сделал? — потому что действительно не понимает, не знает. Его впервые обнимают так. Он в принципе не помнит, когда его последний раз кто-то обнимал. На вопросительный взгляд Мэтта объясняет. — Объятия. Почему ты меня обнял?  — Конечно, потому что мы друзья, — смеётся Мэтт, даже не подозревая, как повлияли его слова.   — Друзья? Мы друзья? — почти шёпотом, скованно и надломлено, неверующе.   И Мэтт смотрит на него так грустно, так печально, словно готовый заплакать, а Дэн рядом поднимает голову к потолку, шепчет:  — Господи, этот ребёнок, он скоро нас убьёт, — а потом уже громче продолжает: — Нил, — повторяет его имя, смотря на него. — Нил, конечно, мы друзья. Как же иначе. Если ты, конечно, хочешь.   Он успел только кивнуть, перед тем как Мэтт снова его зажал в своих объятиях. В этот раз Дэн не стала его спасать — в качестве наказания свою глупую, но такую очаровательную головушку. Элисон лишь согласно хмыкнула.   Он не мог не улыбнуться. Не тогда, когда Мэтт не хотел его отпускать из объятий, не тогда, когда Дэн шутливо жаловалась на него, не тогда, когда Элисон треплет его за голову.   Нил всё также насторожен, скрытен и тих, но уже не одинок. Натаниэль не видел людей вокруг себя, не помнит их лица и имена, старался и сам быть незаметным и не запоминающимся. Нил решился заговорить с теми, кто вокруг. Попросил конспекты у короткостриженной девушки, согласился помочь с математикой парню, похожему на медведя с шипастой головой, прислушался к совету от высокой блондинки с ярким маникюром. Снова и снова. А потом они стали Дэн, Мэттом и Элисон.  Ему было непривычно иметь такой частый контакт с кем-то, как и им привыкать к его странному желанию использовать другое имя. Но они старались. Чаще получалось, реже нет. И если всё-таки выскальзывало, Мэтт извинялся, Дэн хмурилась, Элисон шутила, хотя скорее язвила. И он тоже. Он старался не сжиматься в комок, когда слышал «Натаниэль». Не вздрагивать, не прятать глаза. Доверять.  Было непривычно чувствовать заботу, беспокойство и поддержку. Странно, даже пугающе. Это было обременительно, в первое время. Хоть он и принимал всё с благодарностью, стараясь ответить по мере своих возможностей, но всё равно чувствовал дискомфорт.   Не мог понять этой внезапной потребности других в его присутствии.  Но также не мог игнорировать потребность в дружбе, в близости, в привязанности. Он не знал, как быть другом, но он хотел научиться. Он не знал, как доверять, но он хотел попробовать. Он не знал, как принимать заботу, но он нуждался в ней.   Объятия Мэтта стали точкой невозврата. Это были самым смелым их поступком, самым неожиданным проявлением дружбы. Это было как прикосновение к чему-то живому, теплому, искреннему. Нил слишком давно испытывал что-нибудь подобное. Он был насторожен, смущен, растерян, но в то же время… рад. Впервые за долгое время он почувствовал себя не таким одиноким, не таким потерянным.

***

Иногда это все становилось слишком. Слишком много шума, слишком много вопросов, слишком много… близости. Однажды, после особенно тяжелого дня, когда Мэтт, как обычно, попытался обнять его, Нил отшатнулся. Резко, грубо. Мэтт замер, в его глазах промелькнуло недоумение. Дэн нахмурилась. Элисон промолчала, но ее взгляд стал острым, оценивающим. Наступила неловкая тишина. Нил почувствовал, как его щеки заливаются краской. Он не хотел их обидеть, не хотел разрушить то хрупкое, что между ними было. Но ему нужно было пространство. Ему нужно было время. Ему нужно было… одиночество. Одиночество, как старый друг, как единственное место, где он мог прийти в себя.  — Простите, — пробормотал он, не поднимая глаз, стараясь, чтобы голос звучал ровно, несмотря на бушующую внутри бурю, — мне просто… нужно побыть одному. И, не дожидаясь ответа, он развернулся, забрал рюкзак и ушел. И был благодарен, что никто не последовал за ним. Он бежал от их заботы, от их взглядов, от их близости, как от огня.  Он остановился только, когда дошёл до заброшенной площадки за зданием школы. Место, пропитанное запахом сырой земли, почему-то показалось ему убежищем. Нашёл относительно целую и пригодную скамейку под тенью разросшегося дерева, очень похожего на иву. Возможно, это она и была. Скинул рюкзак на неё, а следом и сам развалился. Закрыв глаза рукой, он пытался прийти в себя. Вокруг было тихо, лишь редкое пение птиц и шелест листьев, гонимых лёгким ветром. Звуки природы, обычно успокаивающие, сейчас казались назойливыми.  Сегодня с самого утра был плохой день. Ему приходилось пересиливать себя даже для самых простых действий. Каждой клеткой кожи он чувствовал прикосновения одежды. От одного запаха еды мутило, от звуков пульсировало в висках.  Всё, что он хотел, это остаться в своей комнате, в четырёх знакомых каждым узором и трещинкой стенах, под мерное тиканье часов, как под колыбельную. Слиться с кроватью и не думать, не слышать, не говорить, не видеть. Исчезнуть. Однако мать считала по-другому. И совсем не по-доброму. Под её крики ему всё равно пришлось подняться.  Застряв в своих мыслях, Нил не сразу заметил, что тишину нарушили. Он услышал звук, словно кто-то бьёт по мячу. Нил, не успевший точно понять, что за звук, насторожился, когда рядом послышался шорох. И шаги. Аккуратные, тихие, практически незаметные. Они окончательно затихли прямо возле его головы, почти впритык. А потом он почувствовал запах дыма, сигаретного. Неожиданно в него что-то прилетело, маленькое и твёрдое. Он дёрнулся и ойкнул от боли. Кажется, это был камень. — О. Живой, — прозвучал тихий и монотонный голос, но с отчётливой ноткой досады. Нил не слышит больше ни шорохов, ни движений, но отчётливо чувствует взгляд. Он убирает руку и открывает глаза, пару раз промаргивается, чтобы привыкнуть к свету.  Это была их третья встреча.   Эндрю стоял возле его головы. Напряжённые плечи, пустой взгляд, чёрная одежда. Всё такой же, как в прошлые разы. Он смотрел на Нила, как на жука, в которого ткнул палкой, а тот оказался живой. С разочарованием и раздражением.  Нил поднялся и, сгорбившись, сел практически на на краю скамейки. Возле себя находит белый круглый камешек, предположительно тот, который как раз таки Миньярд кинул. Он берёт его в руки, идеально гладкий. Такие он в детстве собирал, пока мать не выкинула всю его коллекцию, клад, сокровища. Нил мимолётно посмотрел на Эндрю, на секунду их взгляды встретились, и он отвернулся к площадке. Те звуки ударов, конечно, были от Кевина. Тот тренировался один, притащив клюшку, корзину мячей и мишени. Вот он берёт очередной мяч из корзины, занимает стойку, идеально правильную, крепко держит клюшку, вот делает удар с отскоком, всё также идеально, точно попадёт по мишени и сбивает её. Каждое его движение отточено, идеально. Сердце сжалось от тоски, Нил резко отвернулся, плечи опустились ещё ниже. Эндрю, неотрывно смотревший на него, явно это заметил, но ничего не сказал. Постояв немного, перевёл взгляд на освобождённое место и всё-таки сел на другой конец скамейки. Как можно дальше. Также практически на краю. Нил был не против, ему и самому сейчас не хотелось никого ближе метра. Любое прикосновение казалось невыносимым. Шорох одежды, движения рук и щелчок. Запах сигарет стал сильнее. Вокруг полетел дым. Едкий и горький. Нил всё так же не возражал — это отвлекало от мыслей. Он посмотрел прямо перед собой, на свои сложенные на колени руки. Камешек всё ещё был у него. Он вертел его, гладил, чувствуя прохладную гладкость, и смотрел. Смотрел и смотрел на него, как будто все ответы на его проблемы и вопросы в этой маленькой вещице. Ему снова вспомнился его клад. Нил не сказал ни слова с прихода Эндрю, тому словно это и не нужно было. Молчание было терпимым, почти приятным. Они так и сидели в тишине, пока Кевин не закончил тренировку. И третья наша встреча из-за Кевина, вяло, с усмешкой, подумал, пока смотрел, как тот нашёл их взглядом и двинулся в их сторону. Надо уходить. Была первая мысль. Он не выдержит разговора с ним. Была второй. Он устал и ему уже так всё равно. Стала третьей.  Кевин был в шагах пяти, четырёх, трёх... Он был уже перед ними. Нил вернул взгляд на колени. Камень в его руках согрелся. Он не хотел сейчас видеть Кевина. И слышать тоже. К сожалению, тут выбора не было.   — Что ты тут делаешь?  Нил пожал плечами, не поднимая головы. Смотрел на камень в руках, как будто там что-то очень интересное. Лишь бы не смотреть на Кевина.  — Сижу. Дышу. — он точно уверен, лицо Кевина сморщилось. — Ты как раз портишь мне воздух своим вонючим потом. — Прекрати язвить, — голос явно был недовольный, — что с тобой происходит? Серьёзно, Натан... Нил вздрогнул, резко поднял голову и прожигающим взглядом посмотрел на Кевина. — Не называй меня так, — прошипел он, голосом полным злости и предостережения.  Боковым зрением он заметил, что Эндрю, безразлично наблюдающий, двинулся к ним ближе.  — Что? — не понял Кевин. — Нил, — с нажимом назвал он своё имя, словно пытаясь вбить в эту его пустую коробку, — называй меня Нилом. Не этим именем. И оставь меня в покое. — Что с тобой не так? — продолжил давить Кевин, проигнорировав его вспышку злости. — Оставь меня сейчас в покое. — повторил Нил и огрызнулся. — Необязательно со мной что-то должно быть "не так", чтобы побыть одному. И в тишине.  — Знаешь, раньше ты не был таким. И имя, раньше у тебя не было с ним проблем. Ты сильно изменился, не в лучшую сторону, по-моему. И в экси перестал играть, в прошлом тебя никакими силами нельзя было выгнать с корта.  Нил вскочил. Камешек выпал из рук и с глухим стуком упал на землю. Как и его терпение. — Заткнись! Что ты знаешь! — прошипел он. Его затрясло. Рядом, сразу за ним, поднялся Эндрю, подошёл ближе к Кевину, следя за Нилом. Кевин открыл рот, чтобы что-то сказать, — просто заткнись! Возможно, возможно в другой день он бы просто съязвил, проигнорил. Или ещё легче — послал бы. Но не сейчас, не сегодня. Ни тогда, когда он был слишком «чувствительным», а мир слишком шумный, большой, неконтролируемый.  Он хотел ударить Кевина, злость клокотала внутри него. Кевин нарушил три его табу плохого дня: не хватило ему имени, ещё и прошлое ворошит . И экси. Не сейчас, сказал он себе, смотря на Эндрю и Кевина за ним. Не сейчас, повторил он, это лишние прикосновения. Не сейчас, это будет больно и ему самому. Он отступил. Шаг назад. И ещё один. Резкими движениями схватил рюкзак, развернулся и побежал. Неважно куда. Главное — подальше от Кевина. Подальше от людей. 

***

Единственным облегчением оказался пустой дом. Относительно пустой. Родители куда-то уехали, в доме только брат. Буркнув тому приветствие, он побежал наверх, в свою комнату.  Приняв душ, смыв пот и грязь этого дня, он с мокрыми волосами упал на кровать. В полутьме он смотрел на тени в потолке и думал. Думал и думал над словами Кевина. Злость улеглась, он смог вернуть контроль над своими эмоциями. Нельзя поддаваться злости, твердил он себе. Всё в порядке, повторял он во время всей пробежки, с каждым пройденным шагом.   Нил встал, открыл нижнюю полку тумбочки, покопался в ней, пока не нашёл, что искал. Вернулся на кровать и лёг. В его руках фотография. Старая, потрепанная.  На ней – размытая маленькая фигура в спортивной форме, летящая за мячом экси. Лица практически не разглядеть, но Нил знал, кто это.  Знал, что это он. Он был другим в те дни. Свободным. Пальцы непроизвольно сжимались в кулак. Воспоминания об экси жгли изнутри, как раскаленное клеймо. Он чувствовал запах пота и резины, слышал восторженные крики матери и глухой стук мяча о стену. Видел себя – быстрым, ловким, сосредоточенным на игре. Он был жив, когда играл. Сейчас… Сейчас он был тенью себя прежнего. Сказал бы Кевин. На самом деле он всегда был всего лишь тенью. Лишь на корте он чувствует себя свободным и настоящим. Его мать сделала всё возможное, чтобы убедиться, что экси больше не часть его жизни. Любая искра интереса к игре могла привести к тому, что кошмар настигнет его снова. Нил поднял руку и коснулся волос – напоминания о том, что риск всегда реален. Риск, который он не мог себе позволить. Ноги непроизвольно подергивались, словно стремясь вырваться на площадку. Он мог представить себя там – маневрирующим между противниками, отдающим точные пасы, забивающим голы. Мог почувствовать вкус победы и горечь поражения. Вскочив с яростью, что взбунтовалась снова и которую он едва мог сдержать, Нил отбросил фотографию. Он сжал руки в кулаки так сильно, что костяшки пальцев побелели. Он должен был заглушить это желание, задушить его в зародыше. Экси было слишком опасно. Слишком рискованно. Слишком… желанно.  И слишком больно. Он не любит боль. Он заставил себя дышать ровно, успокаивая бешено колотящееся сердце. Он закрыл глаза, стараясь представить что-то другое, что-то безопасное, что-то… скучное. Но всё, что он видел, были ворота экси и летящий к нему мяч. Он ненавидел себя за это. Ненавидел за то, что экси все еще владело им. Ненавидел за то, что не мог просто отпустить прошлое и двигаться дальше. Но больше всего он ненавидел то, что знал: однажды он сломается. Однажды он рискнет всем ради того, чтобы снова почувствовать себя живым. И этот день приближался с пугающей неизбежностью. Сейчас же слишком болезненно вспоминать прошлое. 

***

«Простите, но я не хочу извиняться.

Я даже себя не могу извинить.

Всё это ошибка.

И всё в говно».

«Босиком — Внимание, брусника

Натаниэль просыпался время от времени, а потом снова засыпал. Он вновь дремал, когда дверь в его комнату открыли и сразу за ней включили свет. Он от неожиданности вскочил и закрыл не привыкшие к свету глаза рукой.  — Я тебя зову и зову, а ты спишь, — недовольная, но, к счастью, не раздражённая мать зашла в комнату и остановилась посередине. — Извини, я задремал, — со вздохом ответил он, протирая глаза. — Не задремал бы, если бы ложился вовремя и нормально спал ночью, — оглядевшись вокруг, она быстрыми и уверенными движениями, шаркая тапочками, направилась прямо к окну, и Натаниэль про себя обречённо вздохнул, провела рукой по подоконнику. — Разве я не говорила протереть пыль?  — Я протёр, но здесь забыл.  — Забыл. — повторила она с издёвкой. — То, что я говорю, ты забываешь, а слова других — нет. — Мам. — простонал он. — И вообще, я не раз говорила тебе не захламлять комнату и не кидать одежду на стул. — продолжила она, указывая на пижаму, которую он оставил утром на стуле. — Сколько раз я должна тебе это говорить? — повернулась к нему, сидящему на кровати, сгорбившись и закрыв глаза рукой. — Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю, и выпрями спину! Натаниэль мысленно простонал — её громкий недовольный голос резал по ушам, и выполнил её просьбу-приказ. Он не ответил на вопрос, да ей это и не нужно было.  — Вставай и спускайся на кухню. Пока ты дрыхнул тут без задних ног, я, уставшая, пришла с работы и приготовила ужин.  — Я бы всё сделал, но сегодня, — он замялся и отвёл от неё взгляд, — так вышло, что я слишком устал и заснул. И пришёл я незадолго до тебя, наверное, на час раньше. Она прошлась по нему скептическим взглядом, скрестила руки и спросила: — А что ты так долго делал? — Был на дополнительных уроках, — соврал он и быстро, пока она не заговорила, добавил, — у тебя, вообще-то, два сына. Могла бы позвонить, узнать, кто дома и сказать, что надо приготовить. И убраться. Я знаю, что Стефан давно пришёл. — Стеф не умеет готовить.  — Но убраться же он может. Да и я не родился умея, ты сама меня учила, пусть и он научится.  Она лишь раздражённо на него посмотрела и повторила, чтобы он спускался. И ушла.  «Что ж, лучше больше ничего не говорить — себе дороже.» — подумал Натаниэль и встал. 

***

За столом царила гнетущая тишина. Все сидели хмурые, Натаниэль старался держать равнодушное лицо, не показывать свое недовольство и без особого аппетита ковырялся в тарелке. За что поймал несколько недовольных взглядов матери и начал через силу пихать в себя еду, лишь бы не оказаться пойменным ещё и отцом. А затем слушать его упрёки. «Твоя мама с большим трудом и усердием всё приготовила, а ты смеешь сидеть недовольный и не есть», — обязательно сказал бы он.  Его движения были вялыми и медленными.  Обеденный стол был большим. Особенно для четверых людей. Все сидели на расстоянии друг от друга, под мрачной атмосферой, и никто не пытался разрядить напряженную обстановку. Да и можно ли говорить за столом или нет, зависело от настроения родителей. И от их же настроения зависела атмосфера за столом.  — Как дела с учёбой? — спросил извечный вопрос отец, не отрывая глаза от телефона. — Нормально. — Хорошо, — ответили они с братом друг за другом. При этом Натаниэль постарался не поморщиться от тона отца. Холодного и безэмоционального. И безразличного.  И снова тишина. Лишь звуки приборов и тарелок. Натаниэль через силу ел, хотя его тошнило и от запаха, и от еды, и смотрел на противоположную ему стену.  Он часто на неё смотрел. И всякий раз она бывает разной, сейчас она неизмеримо скучная — широкая и пустая. На закате на ней играют последние лучи солнца, тогда она прекрасна, сейчас же ему казалось, что стена слишком «одинокая». «Сегодняшний день сводит меня с ума», — думает он сразу же после этих мыслей и рассеянно смотрит дальше. Напротив него стена, сзади кухня — часто из-за того, что ближе к ней он, если чего-то не хватает, его просят оттуда это достать и принести. Или убрать лишнее и налить послеобеденный чай. Даже если рядом есть брат.  По бокам шкафчики, слева — рядом с дверью, справа — рядом с окном и холодильником. Стены белые-белые, а всё остальное светло-серое, темно-серое, в общем — серое.  Он возвращает взгляд на тарелку. Дорогая, думает он, и новая, первый раз её видит, такую и мыть страшно. Сломаешь — головы лишишься.  И как матери не страшно, а главное, не жалко такой пользоваться. На самом-то деле жалко, знает он, но ещё больше она хочет, чтобы всё было идеально. Даже такой ужин. Жалко, конечно, со старшим сыном не свезло.  Он отгоняет ненужные мысли. И думает: почему, имея возможность купить дорогую посуду и мебель, она не наймёт помощницу? Ей явно будет легче. Но спросить её не решается. Точно не сейчас. Возможно, как-нибудь... никогда.  — Я хочу кого-то из вас на следующей неделе взять с собой в компанию, — прерывает его мысли голос отца. Натаниэль, слишком погруженный в свои мысли, от неожиданности дёрнулся, посмотрел растерянным взглядом на отца и не успел переспросить: — Я пойду, — выкрикнул возбужденный возможностью брат, широко улыбаясь. Отец выдал что-то наподобие слабой улыбки, затем посмотрел на другого сына: — Натаниэль? Улыбка Стефана тут же спадает. Он бросил недовольный взгляд на брата и понуро уставился на тарелку.  — Раз Стефан так хочет пойти, то я лучше откажусь. К тому же сейчас у меня много занятий.  Отец лишь слабо нахмурился и кивнул, но мать не упустила случая: — Постоянно ты от всего отказываешься. Почему ты такой слабовольный и безынициативный? Я никогда не видела, чтобы ты подходил к отцу с просьбой познакомиться с его работой. — добавила она. — Даже ко мне не подходишь. — Мне сейчас это неинтересно, — слабо ответил он, сжимая руки под столом. — Тебе всё неинтересно! — воскликнула она, сведя брови к переносице. — Тебя ничего никогда не волнует!  — Мэри, хватит, — строгий и спокойный голос отца прервал её, — не сейчас. — Что не сейчас? Я ему это уже не раз говорю. — запротестовала Мэри. — Значит, он либо глуп, либо не хочет. И ты ни с тем, ни с другим ничего не поделаешь. — бросил он недовольный холодный взгляд на Натаниэля. Который уже чертовски устал. У него болит голова, громкий голос матери бьёт прямо по вискам, съеденное лежит камнем в животе, а тело зудит от каждого прикосновения одежды. И он точно не хочет выслушивать сейчас, какое он ничтожество.  Плохой день плавно перетекает в плохой вечер.  Он смотрит на отца, который встаёт из-за стола, и думает: «Наконец-то». Натан не переоделся после работы. Даже после всего дня он выглядел безупречно, лишь несколько складок на рубашке в зоне локтя и на коленях брюк. Дорогой костюм и часы, идеально выглаженная рубашка, чистая лакированная обувь, густые темно-рыжие волосы, зачесанные и уложенные лаком. И холодные голубые глаза. И последним его укрощением была маска, без которой он не выходит из дома, улыбка, которую он надевает для всех, но не для семьи. Каждый день, каждое утро он представал перед всеми в «идеальном» виде. Внешний вид — это репутация. Он может потерять всё, но должен «сохранить лицо». Отец всегда это повторяет. Однако же это самое лицо часто бывает холодным и безэмоциональным, трудно понять, о чём он думает и что сделает. Натаниэля от этой идеальности везде тошнит. Когда отец ушёл, поднялся и он сам. Убрав свою тарелку и приборы, он поднялся наверх. Пусть сами убирают остальное. Всё, что он хотел сейчас — это побыть одному в тишине. Зайдя в комнату, он выключил свет, скинул раздражающую одежду и завалился в кровать. Он закрыл глаза и сдался своей хандре. Всего лишь на немного. Пока не станет лучше.

***

 "Пока мир будет рушиться и кричать,

У нас тихая ночь."

Частью тебя — Лена Август.

Нил сидел на той же скамейке, под ивой, и пытался читать книгу. Ветер трепал волосы, перелистывал страницы и всячески мешал. Он никак не мог сосредоточиться — мысли бегали из одного угла в другой. Он читал одну и ту же страницу в сотый раз, когда к нему неожиданно подошли. Подняв глаза, он увидел Эндрю.  — Что ты тут делаешь? — спросил раздражённый Нил, но подвинулся к краю скамейки.  — Дышу, — Эндрю с интересом посмотрел на освобожденное место, слегка склонив голову на бок, перед тем как сесть, — сижу. Нил задумался на мгновение и вспомнил свои же слова, сказанные Кевину: — Ха-ха, — не удержался он и закатил глаза, — очень смешно.  Эндрю лишь слабо пожал плечами.  С того случая прошло уже несколько дней. Он смутно помнит тот день в целом, но Эндрю зачем-то запомнил.  Как и в тот день, услышал шорох, движения рук, щелчок. А потом запах дыма. Кажется, от Эндрю в принципе всегда пахнет сигаретами.  "И преподаватели ему ничего не говорят?" — И почему ты здесь, а не на тренировке? — на вопросительный взгляд Эндрю он добавил, — Дэн и остальные сказали.  Эндрю что-то слабо промычал и продолжил смотреть на него. Пристальным и изучающим взглядом. Это начинало нервировать. — Кевина припадок хватит, — добавил Нил.  Эндрю снова лишь промычал. Нил раздражённо вздохнул и вернул к чтению. Которое теперь из-за присутствия Эндрю ещё хуже шло. Через пару минут он резкими движениями, хлопнув, закрыл её и засунул в рюкзак.  Послышалось хмыканье, он повернулся к Эндрю и скептическим взглядом посмотрел на него — он знает его не так хорошо, как Кевин и остальные, но уверен, что от Эндрю этот простой звук, слабое подобие смеха, редко можно услышать: — Что смешного? Тот снова лишь пожимает плечами. Нил чувствовал, что ещё немного и его глаз начнёт дёргаться. Такого никогда не было, но из-за Эндрю много что может произойти. Неужели у этого парня с лицом кирпича нет больше ничего в арсенале? Но тут он затушил сигарету, встал, посмотрел на Нила: — Скучновато стало. И ушёл. — И что это, черт побери, было?  Эндрю Миньярд стал одной большой, до жути раздражающей загадкой.

***

Это происходит и не раз, и не два. Чем чаще он занимал эту скамейку, тем чаще там появлялся Эндрю. Неужели он караулит это злосчастное место? И сам Нил не лучше — давно ведь мог найти другое.  Каждый раз Эндрю не задерживается более получаса. Молча курит, раздражает своим безэмоциональным, но цепким взглядом. И всё. Иногда скажет пару слов, съязвит.  Эндрю, вратарь Лисов, и без пяти минут выпускник, в отличие от Нила, который был на год младше. «Монстры», — ядовито шептала Элисон, окидывая взглядом Эндрю, его близнеца Аарона и кузена Ники. И Кевина. Как последний затесался в эту семейку, Нил без понятия. К тому же Кевин тоже младше «Монстров». Кроме этого и того, что Эндрю абсолютно плевать на экси и его не стоит трогать, если не хочешь получить по лицу, Нил про него ничего не знал. А ещё то, что у него безразличное лицо, предпочитает сигареты определённой марки, не делает то, что ему неинтересно или не принесёт выгоду, не терпит ложь. И часто он молчалив и пассивен. Большего ему, в принципе, знать и не надо. Если Эндрю захочет, то сам расскажет. Поэтому он отклоняет предложение Элисон посплетничать о нём. Солнце слепило глаза. Несмотря на середину осени, погода была приятной, тёплой. Он снял толстовку и использовал её в качестве подушки. Нил, минутами ранее дочитав книгу, лежал. Это была книга, рекомендованная Элисон, и, вероятно, в шутку — он ещё никогда не читал такую похабщину. Но написано было красиво, здесь спорить не о чем. Интересно для ознакомления, но не его жанр. Так и надо сказать Элисон и вернуть ей книгу.  Листья ивы уже пожелтели и начали отпадать. Скоро здесь будет холодно. Нил совершенно не знал, где будет прятаться зимой.  Сбоку раздались шаги. — Опять ты, — сказал Нил, не повернувшись к источнику шума. Он уже по шагам знает, кто это.  Ответа не последовало. Через секунду над его головой нависло холодное лицо. Они встретились взглядами и замерли так на некоторое время. — Надеюсь, Кевина нет с тобой, — прервал это странное оцепенение Нил. Он встал и уступил место, когда Эндрю отошёл. И случайно уронил, когда пытался сунуть толстовку в сумку. — Книга Рейнольдс, — заметил Эндрю. — А. Да, — удивился он. Как Эндрю помнит даже такие мелочи? Тем временем тот, как обычно, достал сигареты и начал курить. Нил уже привыкает к этому. — Ты превращаешь меня в пассивного курильщика, — несерьёзно пожаловался он. — Моя мать уже начинает задаваться вопросом, почему я так часто стираю одежду. Заметив, что Эндрю отпустил руку, намереваясь потушить сигарету, он слабо улыбнулся и покачал головой. Эндрю внимательно смотрел на него несколько секунд, пожал плечами и продолжил курить. — Он ушёл. — Кто? — не понял Нил. — Кевин. — А, — вспомнил он про свой прошлый вопрос. — Ты бы ещё позже ответил. Эндрю не ответил, лишь хмыкнул и затянулся. Нил вздохнул — любит же он игнорировать людей и их слова. Но ничего не сказал. Вдохнул воздуха, полного едкого запаха дыма. Выдохнул. Да, он уже привыкает. Это становится каким-то их личным обрядом успокоения. И, кажется, Нил не против. Сегодня у него было хорошее утро — все ритуалы пройдены, мысли разложены, и неплохой день.  Он снова сбежал от остальных. Но в этот перед тем этим объяснил, что ему время от времени нужно побыть одному, почти. «Зарядить свою социальную батарейку» — так он сказал. Они его поняли. И это было так непривычно, что сначала не верилось. Но они убедили его в том, что всё нормально. Действительно нормально. Поэтому день неплохой. Возможно, даже чуть больше, чем неплохой, думает он, сидя с Эндрю на разных концах скамейки и вдыхая дым. 

***

Был обычный день четверга, Нил сидел в последнем ряду стадиона и смотрел на тренировки «Лисов». Сегодня максимально странный день, когда с самого утра всё пошло наперекосяк, но так ужасно, как он ожидал, он не чувствовал себя. Всё вроде было нормально. Отец уехал в командировку, а мать на ночной смене в больнице. Если не считать брата, всё сложилось не то что идеально, но хорошо.  И потому то ли черт его дернул, то ли он не смог сдержать свою зависимость от экси, он теперь на корте. В Лисьей Норе.  И издали наблюдал и анализировал чужую игру.  Дэн в роли капитана совершенно отличалась от Дэн в роли подруги — она была решительной, непоколебимой и неумолимой. Воистину Дениэл Уайлдс, капитан «Лисов» и полузащитник. Тем же голосом, которым она спокойно говорила с ним, она разносила всех в пух и прах. Не хуже Кевина и его придирок, но более демократично, наверное. Собственно, сам Кевин ничуть не изменился с детства, всё такой же придирчивый, требующий идеала от всех, включая самого себя. И всё также на позиции нападающего.  Его брань была слышна даже на задних рядах. Вот он снова полез к Ники из-за его плохой работы ног(она не плохая, думает Нил, всеголишь надо чуть-чуть доработать), вот Ники сказал что-то, что ещё больше разозлило Кевина, и вот... не успела вмешаться Дэн и начаться ещё один конфликт, как Эндрю стукнул своей тяжелой клюшкой об стену, и все утихомирились.  Нил не видит из-за расстояния, но он уверен, что Кевин сейчас испепеляет Эндрю взглядом.  Ники Хэммик хороший игрок-защитник, но, по ощущениям Нила, ему нравится выводить людей из себя. Общительный, громкий и энергичный, он совершенно отличается от своих кузенов. Даже внешностью, смуглый, высокий и с чуть плавными чертами лица. Эндрю и Аарон Миньярд — похожие и в то же время, как бы парадоксально это ни звучало, не похожие угловатые гномы. И если Эндрю — это Эндрю, то Аарон угрюмый, ворчливый и явно заебанный гремлин. Не то чтобы Нил знает его лично, но по его лицу всегда понятно, когда он не в духе. И, походу, он не в духе всегда, поэтому он гремлин. Элисон Рейнольдс, полузащитник, и Мэтт Бойд, защитник, стоят в сторонке, что удивительно. И удивительно именно то, что Элисон не вмешалась в потасовку и не подлила огня. Мэтт же редко злится, но, по словам подруг, метко. Чуть дальше от них нападающая Джейни Смоллз, судя по неуверенным движениям, новичок, но талант есть.  На другом конце корта, у врат, он видит ещё одного игрока под номером девять. Рене Уокер, вспомнил он, второй вратарь «Лисов». И, вроде как, подруга Эндрю. На следующий день у них матч, чем объяснялось висящее между ними напряжение и постоянные стычки. И всей этой суматохе только сам Эндрю невозмутимо... сидел у ворот. Нил не удивлён, абсолютно нет. Он знал, тому плевать на экси с высокой колокольни, но совсем не ожидал увидеть его просто сидящим. Тренер же, Дэвид Ваймак, на это только обречённо и устало смотрел.  Пока они ещё разминались, Нил успел поверхностно рассмотреть стадион. Выкрашенный в ядерно-оранжевый, его будет видно и в космосе, подумал он. Видеть такие яркие цвета после всех серых тонов в жизни было непривычно. Иронично, учитывая цвет его собственных глаз и волос. Оставив бедлам на корте, Нил снова огляделся. Стадион не самый большой, но достаточно вместительный. Он представил, как все эти ряды будут заполнены, как прожекторы будут направлены на поле. Представил все эти восторженные голоса, кричалки группы поддержки, запах пота и пыли. Представил. И его сердце остановилось на секунду, сжалось от тоски, а потом забилось быстро-быстро, как бешеное.  Нил вдохнул, выдохнул. Сжал одной рукой пальцы второй, сгорбился. И снова вдох, выдох. И снова же. Но случилось неожиданное, непривычное.  Он почувствовал тяжесть чьей-то руки на шее.  — Дыши, — услышал он уже знакомый ему монотонный голос, — идиот.  Нил зачем-то засмеялся. Эндрю чуть сильнее сжал его шею сзади, как будто предупреждая: «Без глупостей».  — Я бы и сам справился.  — Я вижу, насколько ты самостоятелен, — заметил тот, не упустив момент поиздеваться, — в том, чтобы довести себя.  Видя, что он пришёл в себя, Эндрю убрал руку. Однако Нил не был против оставить её там подольше, но только отпустил сжатые пальцы, размял их и распрямился.  — Остальные?  — Давно ушли.  Нил не успел открыть рот, Эндрю продолжил:  — Тебя никто не видел. И я бы не увидел, если бы кое-кто так нагло не подсматривал.  Сколько же времени он так просидел, раз все уже ушли? Он не хочет об этом думать сейчас.  — Так и знал, что ты заметил меня, — слабо хмыкнул Нил, — и я не подсматривал, а наблюдал.  Эндрю кинул на него не впечатленный взгляд, махнул ему рукой, чтобы встал, и направился к выходу.  — И куда мы? Но тот продолжал молча идти, Нил шёл за ним, пока они не дошли до той самой скамейки под ивой. Из Нила вырвался слабый смех, но всё равно сел на свой край, пока Эндрю садился на свой. Снова щелчок зажигалки, запах дыма и чужое молчаливое присутствие. Нилу было хорошо.

***

«На руках задушенного детства

Нас несли, закрыв глаза цветами».

Время — polnalyubvi.

  Друзья мало знали о нем, и он мало знал о них. Поначалу.  С каждым разом, с каждым сближением он узнавал о них больше.  Мэтт тратит очень много времени по утрам на свою ужасно интересную или интересно ужасную причёску. Он очень тактилен и за день может несколько раз обнять его и остальных.  Элисон предпочитает более сбалансированную еду, но иногда она не против и пиццы. Она очень хорошо разбирается в моде, и будь в школе такой предмет, то она была лучшей во всей школе. Дэн очень целеустремлённа, даже в самом простом споре она не сдастся, пока её поражение будет не доказано. А ещё любит устраивать общие киновечера. Ей больше нравятся короткие стрижки, с ними ей намного удобнее.  Мелочь за мелочью он всё замечал и старался запоминать. Не было момента, когда специально спрашивал о их прошлом — боялся забредить их раны. Это всегда выходило само собой. В тот раз это просто произошло. Если что-то считать причиной или виной, то это была книга Элисон, вернее книги.  Одной прочитанной книгой всё не закончилось. Сейчас Нил даже не знает, стоило ли жалеть или нет, что с такой серьёзностью отнесся к той книге и высказал свои наблюдения, плюсы и минусы. Элисон восприняла это как знак принести ещё несколько, она была такой возбуждённой этой идеей, что он не смог отказать. В итоге прочитал пятую по счету книгу.  Они сидели в столовой, он рассказывал ей своё мнение, она с интересом слушала. И когда он почти закончил и собирался возвращать книгу, к ним подсели Мэтт и Дэн.  — Спасибо, — пробормотал Нил, передавая книгу Элисон. — В общем, было... интересно. — О, Нил, ты такой неловкий, — подразнила та с ухмылкой, — то, что ты читал, ещё можно назвать довольно «целомудренными». Я не хочу, чтобы ты зря тратил время, потому даю только хорошие. Но есть большое количество книг не самого лучшего качества, которые писались только для постельных сцен. К тому же как только можно извращённых. — Да, она права, — добавила Дэн, — тебя она ещё жалеет, меня же погрузила в это с головой. А я что? А я дареному коню в зубы не смотрю и подметила что-то и для себя, — двусмысленно толкает локтем Мэтта и как ни в чём не бывало улыбается. Нил смотрит на нее, потом на явно смущённого Мэтта и хочет сменить тему, но всё, что у него изо рта выходит, это глупое:  — Вы с Мэттом довольно, — пауза, — милая пара.  Дэн закатила глаза. Мэтт не сдержался и громко засмеялся. Он попытался обнять Нила через стол, но Дэн его оставила, указав на поднос с едой. — «Милые» мы сейчас, — сказала она, откидываясь на спинку стула, — а когда познакомились, он меня раздражал до зубного скрежета.  — Эй! — возмутился Мэтт, толкнув её плечом. — Серьёзно, — продолжила Дэн, проигнорировав его возмущения, — он был таким неловким. Чертовски неловким.  — А ты делала вид, что не заинтересована, — фыркнул Мэтт, всё такой же возмущённый. Нил не мог не улыбнуться, смотря на них. — Я действительно была не заинтересована, — на недовольный взгляд Мэтта она с ухмылкой поправила, — сначала. Я была слишком занята тренировками и учёбой, ещё и работой, чтобы думать об отношениях. — Я пытался добиться её довольно долго, — добавил Мэтт.  — Я помню это, — фыркнула Дэн, скрестив руки, — он не раз приглашал меня на ужин, но я каждый раз отказывалась. И в последний такой раз я прямо сказала, что я не встречаюсь. А этот большой неловкий парень говорит: «О, это... это хорошо... То есть нет! То есть да! То есть я тоже не готов к отношениям, но очень хочу провести с тобой время.», — передразнила Дэн его голос.  Мэтт закрыл лицо руками и смущённо простонал что-то наподобие «О, боже». Дэн задорно засмеялась и похлопала своего парня по плечу. Но дразнить не перестала: — Я спрашиваю его: «Откуда я могу знать, что ты не такой, как и другие парни?». А он мне: «Ты можешь не верить мне на слово, но я сделаю всё, чтобы завоевать твоё доверие. Выдели мне всего лишь один вечер.». И весь сам нервничает и волнуется. — Ты такая потрясающая, должен же я был хотя бы попытаться.  Дэн хотела на это что-то сказать, но тут вмешалась Элисон: — Дэн говорит так, словно не она часами мне в уши жужжала о очень милом парне и не порхала на крыльях любви.  — Элисон! — настало время и Дэн смущаться.  Мэтт закрыл улыбку рукой, Элисон хихикнула, а Нил завороженно смотрел, как они передразнивают друг друга.  — Хорошо-хорошо, — примирительно подняла руки Элисон, смотря на испепеляющую её взглядом Дэн. Однако в глазах всё так же плясали черти, она совершенно не раскаивалась.  — Ты действительно потрясающая, Дэн, — Нил попытался, чтобы его улыбка не выглядела настолько неловкой, но ничего не получилось. — Ты не только старалась быть лучше как капитан Лисов, но совмещала это с учёбой и работой. Ещё и отношения. И тут сама Дэн готова была обнять Нила через стол, несмотря на поднос с едой.  — Дэн, я же говорю — давай заберём его нам, — пробубнил обречённым голосом Мэтт, смотря щенячьими глазами то на Нила, то на свою девушку.  Нил сконфуженно посмотрел на них. Дэн только и могла, что тяжело вздохнуть и помотать головой. Она прочистила горло и объяснила:     — У меня не было выбора. Тогда я, — пауза, — в принципе все мы были в беспорядке. Я пахала как могла ради неблагодарной тёти, Мэтт пытался прийти в себя после...     — Наркотической зависимости, — продолжил Мэтт, когда Дэн не договорила, давая ему решения ответить.     Нил только и мог удивлённо смотреть на Мэтта.     — Да, было такое тоже, — улыбнулся тот, — я этим не горжусь, но это стало хорошим опытом на будущее, с чем стоит быть аккуратнее.     Его родители, объяснил Мэтт, были из числа людей, которые надеялись спасти брак ребёнком. Однако у них ничего не вышло, и они развелись, когда он пошёл в четвёртый класс. Рэнди, мать Мэтта, не могла забрать сына из-за своей карьеры — как профессиональный боксёр она много путешествовала. Она посчитала, что ребёнку нужна стабильность и оставила его на отца. Дональд, его отец, был пластическим хирургом и мог обеспечить сыну хорошую жизнь, если бы не одно но. Он увлекался наркотиками и подсадил на них и сына.      — Я был глупым ребёнком, поверивший, что так сможет заслужить внимание отца. Он часто звал своих друзей, и они устраивали вечеринку с наркотиками. Я мало общался с матерью, и отец был единственным взрослым, на которого я мог положиться. Я ухватился за это, как за единственное, что нас с отцом связывало, — сказал Мэтт с невеселой улыбкой. Почти всё время, что он говорил, была эта улыбка. Смиренная и грустная. С привкусом самоиронии.     Если бы не его бывшая няня, которая узнала об этом случайно, всё так и продолжилось бы, а конец был бы не самым приятным. Но Рэнди, узнав от няни про своего сына, забрала его у бывшего мужа и сделала всё, что могла, чтобы реабилитировать Мэтта.      — Год нашей встречи был последним годом реабилитации. — добавила Дэн, сжав руку Мэтта. — Я рада, что с ним теперь всё хорошо. Хоть и иногда он пытается всунуть свою помощь. Даже когда она не нужна.      — Я просто хочу о тебе позаботиться, — возмутился Мэтт.      — Будешь помогать сколько хочешь и как хочешь, когда я избавлюсь от опеки Кэти, а пока я не приму ничего, — фыркнула Дэн, — я уже говорила — всё, что ты делаешь, чтобы улучшить моего финансовое положение — как медвежья помощь для неё. Даже до меня не дойдёт.      — Кэти? — спросил Нил.      — Её тётя, — объяснила Элисон.      — Да, та ещё сучка, — добавила Дэн, — когда мои родители погибли, я попала к ней. Она должна была быть моим опекуном, в итоге я заняла эту роль для неё. Не желает работать, оправдывая это тем, что Джоанна, её дочь, ещё маленькая, и свалила это на меня. Я пахала как ненормальная, а она могла всё пропить или потратить на своих «дружков». Всё так бы и продолжалось, если бы не тренер, который обо всём узнал. Он пригрозил ей, что, если она не возьмёт себя в руки, то сделает так, чтобы у неё заберут опекунство надо мной, вдобавок и родительские права. Сейчас, конечно, не всё радужно, но я хотя бы могу спать по ночам вместо очередной работы.      Наступила тишина. Нил переваривал услышанное. Он очень удивлён стойкости и силе его друзей. Он поерзал на месте, думая. Это очень смело со стороны его друзей вот так рассказать ему — человеку, с которым они знакомы всего лишь пару месяцев, о своём прошлом. Их доверие к нему... Их доверие к нему оказалось более болезненное, чем он думал. Он так хотел ответить тем же — довериться, рассказать хотя бы кусочек его жизни. Но стоит ему открыть рот, он вспоминает холодный голос отца, его слова о том, что он не должен, ему запрещено рассказывать о семье другим. Вспоминает тяжёлую руку матери и боль от неё, как она пыталась вбить в него, что никому нельзя доверять. Вспоминает и... закрывает рот, разочарованный своей слабостью.     — Это тяжело, — сказал он наконец.     — Было. Сейчас намного лучше, — пожала плечами Дэн.      — Ох, ну вот, — с показным недовольством вмешалась Элисон, — из-за вашей мрачной атмосферы вся еда невкусная.      Дэн и Мэтт засмеялись и предложили свои порции, но были отвергнуты, из-за чего начали смеяться ещё громче. Нил лишь слабо улыбнулся. На сердце было горько.     Он не смог им открыться, даже когда они доверились ему. И даже если заметили это, то сделали вид, что всё нормально. Они никогда не давили на него. От этого в груди кольнуло, и Нил под столом сжал руки.     На языке был привкус разочарования.

***

Он надеялся, что такое не повторится в ближайшее вечность точно. Что больше не разочарует себя и друзей. Но вот он — стоит возле корта с Элисон. И не может смотреть ей в глаза.  — Возможно, это не моё дело. Нет, это не моё дело, но я часто вижу тебя рядом со стадионом, — сказала она. Он потерял хватку, раз Элисон его замечала. Черт. Ему стоит быть осторожней. Возможно, всей этой ситуации и не было, если бы он не поддался бы искушению хотя бы издали посмотреть на корт, когда увидел открытую дверь стадиона. Но он не думал, что встретит Элисон, ведь тренировки, по словам Дэн, сегодня не должны быть.  — Это проблема? — спросил он, стараясь не огрызаться. Судя по её реакции, у него не вышло. «Это всего лишь Элисон», — повторял он себе, засунув руки в карманы пальто, и смотрел мимо неё, прямо на корт. — Нет, если бы ты не смотрел на корт тоскливыми глазами побитого щенка. Скажи честно, ты ведь хочешь играть? Нил вздрогнул. Руки вспотели, по спине прошлись мурашки. Его поймали. — Я... — замялся он, не зная, что ответить. Первой его реакцией было соврать и сказать «нет», но это же Элисон.  — Если собираешься врать и отрицать, то лучше помолчи, — раскрыла его Элисон.  И он замолчал. Элисон тяжело вздохнула и скрестила руки.  — Так, садись, — указала она на скамейки для запасных и тренера, — я собираюсь слушать очень долгий рассказ. И точно не на ногах. Нил понял намёк на то, что от него ждут объяснений. Но проблема в том, что он не может их ей дать. — Элисон, я не... — Сперва на скамейку, — прервала она его. У Нила не было иного выбора, и он сел, за ним же села и сама бью Элисон. — Ну всё, можешь начинать. — Элисон, — вздохнул он. — Да, это я.  Он бросил на неё недовольный взгляд, что только повеселило её.  — Я, — протёр вспотевшую руку о брюки, — не знаю, что тебе сказать. «Что могу сказать», — мысленно добавил он. — Правду, Нил. Ну или часть её. Для начала хотя бы признай, что тебе хочется играть.  Нил поморщился. Элисон, кажется, увидела его насквозь. — Да, — признался он, — я хочу играть. Элисон кивнула. — Я знала это. — Но я не могу, — добавил Нил. — Почему? Нил замолчал. Он не мог ответить на этот вопрос. — Это сложно, — всё, что смог он сказать. — А ты упрости.  — Элисон, — взмолился он.  — Мы уже поняли, что это моё имя. Но почему ты не можешь играть — нет. Нил мог только простонать от досады. Он сгорбился и закрыл лицо руками. Он мог бы соврать, мог бы грубо послать. Но это, черт возьми, Элисон — его подруга. Но не может и не хочет делать ни то, ни другое.  — Это, — он вздохнул, выпрямился, убрав руки с лица, и посмотрел на подругу, — это связано с семьёй. Губы Элисон сжались, брови опустились, и вся она как будто стала собраннее.  — Кажется, я тебя понимаю, — и раздражённо добавила, — все проблемы из-за них. Нил мог только вопросительно смотреть и ждать. — Мои тоже не сильно рады моим «увлечениям», — презрительно бросила она. — Если бы не тренер и некоторые обстоятельства, они бы так и продолжили давить на меня. Они делали всё возможное, чтобы я бросила, возненавидела, экси.  Нил не стал уточнять, что за обстоятельства, за что, походу, Элисон была благодарна, если судить по её улыбке.  — Они натравили на меня прессу, представляешь? Я в отместку раскрыла несколько их грязных секретиков, — фыркнула Элисон.  Нил особо никогда не следил за знаменитостями, но знал про семью Рейнольдс — чрезвычайно богатых и настолько же и скандальных. Они заработали состояние на сети курортов, в частности для таких же богатых. Элисон — их единственный ребёнок, следовательно, наследница семьи и их дела. Про ссору между ней и семьёй было известно многим, но причина нет. И она раскрыла её ему. И снова же незаслуженное им доверие со стороны подруги причиняло боль. Нил не знал, что делать. — Я тебя понимаю, — тем временем продолжила она, — поэтому не стану давить — расскажешь, когда будешь готов. Возможно, наши ситуации разные, но если нужен совет, обращайся. — И ты ничего не скажешь? — тихо спросил Нил. — Про что? — не поняла она. — Что я... трус или слабак, раз не смог побороться за свою мечту, — объяснил он, — в отличие от тебя. — Как я уже сказала, наши ситуации могут быть разные, — пожала она плечами, — я могла бы тебя осудить, но не хочу и буду.  — Я... Спасибо, — замялся Нил. — Нашел за что благодарить, — фыркнула Элисон, — пошли, пока тренер не закрыл нас здесь, а он может.

***

У Натаниэля никогда не было друзей, но Нил знал, что он не один. Он ошибался, отдалялся, спотыкался, но каждый раз, когда он готов был упасть, были те, кто готовы были его ловить, взять за руку и вести, осветив ему дорогу.