Дыши со мной

      Снова блюет этими ромашками. Кажется, у него началась на них аллергия. Только так он мог объяснить, почему его глаза были вечно опухшими.       Нет, конечно, он допускал возможность, что по ночам рыдает в подушку, а на утро ничего об этом не помнит.       Это бы прекрасно объясняло их лихорадочный блеск, но Нотт точно знал, что причина намного глубже.       Причина его несчастий выглядела очень даже счастливо. Ему казалось, что она светилась каким-то внутренним светом. И он, словно бабочка, летел на него. Сгорал, но летел.       Она потеряла в его глазах ту недоступность, которую он сам же себе и надумал. Она подвинулась с пьедестала, на который он сам ее поставил. И теперь ему было больно.       Она казалась обычной. И ему было обидно, что он умирал из-за обычной девчонки. Самой обычной. Он ведь был уникальным. Особенным. И она должна ему соответствовать.       Он сам смог сварить кое-какие зелья, чтобы хоть немного избавить себя любимого от боли. Но что такое физическая боль, когда медленно умирает душа?       Теодор Нотт умирал каждый день. Иногда даже пару раз на дню.       Но он нашел кое-что, что приносило ему облегчение.       Самообман.       Уловка воспаленного разума.       Извращенная фантазия.       Он снова был в туалете Миртл. Но в этот раз заперся в кабинке.       Это было мерзко, неприятно, но он точно знал, что все это делают. Чем он хуже остальных?       Ее шарф был обернут вокруг его шеи. Он буквально дышал ею. Вдыхал ее запах. До дури.       Ширинка лопалась от напряжения, но он все медлил. Это была его мучительно-сладкая прелюдия. Он задыхался от боли и желания, балансируя на острие.       Слишком медлил, расстегивая ширинку. Слишком сильно сжал член у основания.       Лоб прижался к холодной стенке кабинки, словно искал спасения. Но спасение было лишь в ней. А ее не было. Только его крепкие пальцы, поглаживающие собственный член.       Как больно. Больно от собственных рук. Собственных уничтожающих мыслей. Он не просто умирал, он медленно разрушал сам себя.       Пальцы судорожно сжались на уже побагровевшей головке. Большой палец размазал белесую каплю жидкости, что успела выделиться.       Этого было мало. Ее запаха было мало. И воображение не справлялось. Он захлебывался. Буквально и фигурально.       Практически невесомо, невероятно нежно коснулся головкой члена ее шарфа. Такая нежность.       Он горел. Но стало резко холодно, будто дементор неожиданно появился за его спиной и высосал весь воздух. Всю теплоту. Все воспоминания.       Он с огромным бы удовольствием сам засосал дементора, если это хоть немного избавило б его от боли. Тупой и ноющей. В самом сердце.       Вверх-вниз. Рука скользила по стволу, безжалостно сжимая его. Указательным пальцем он намеренно царапал головку, чтобы не кончить слишком быстро.       Но он не мог продержаться дольше. Не сегодня.       Глубоко дышал, предчувствуя оргазм. Его пальцы, ее шарф, ее образ перед закрытыми глазами – и вот даже икры свело в непозволительно долгой судороге удовольствия.       Кончил на ее шарф и заляпал собственные туфли. Неважно. Это должно быть ее лицо. Когда-нибудь ему не придется представлять, как ее пальчики ему надрачивают, ведь это будут ее пухлые губы.       У нее, конечно, губы совсем не пухлые, но Тео знал, что они распухнут, ведь она будет часто и много сосать ему. Только ему. Не Уизли.       Член снова дернулся, подавая признаки жизни. Но не сейчас. Сейчас он уже снова представил ее с Уизли, поэтому грудь привычно заныла, сообщая о новом приступе цветения.       Адская боль. Нечеловеческая. Но для Грейнджер он все выдержит.       Ему хотя бы один раз, всего один разочек, прикоснуться к ней так, как он хочет. Или не так. Но хотя бы кончиками пальцев. Почувствовать, как она вздрогнет. Она обязана почувствовать это электричество между ними.       Почему она еще не чувствует его?       Почему он чувствует ее? Почему она стоит на первом месте?       Да потому что это – Гермиона Грейнджер. Она всегда должна быть первой.       Черт, вот быть бы у нее первым.       Он снова сжал член крепкой ладонью, словно это могло сдержать монстра. Не могло. Не получилось.       Медленно и жестко терся о собственную руку, представляя нежность и податливость Грейнджер.       А было ли у нее? А как у нее было? А сколько раз у нее было?       Он застонал, когда стебель пробился между ребрами. А затем еще один. Но не мог остановиться.       Он снова должен кончить. На этот красный шарф с золотой тесьмой. Он должен кончить на него, потому что когда-то Гермиона приложила его к своей щеке.       Он практически может кончить ей на лицо. Его фантазия безгранична.       Больной ублюдок.       Он кончил смачно и обильно, прямо на ее шарф, и немного на пол. Ноги дрожали. Он упал на колени, вляпавшись в собственное семя. Но ниже падать ему уже было некуда.       Задыхающийся в луже собственной спермы. Таким ли должен быть наследник рода Ноттов?       Жалкий.       Снова ломал зеленые побеги, снова харкал легкими и белыми лепестками. Уже не белыми. Алыми от его крови.       Ромашка.       Первая любовь.       Два раза.       В этот раз приступ длился дольше. Он даже не смог купировать его. Задыхался, словно астматик. Но выжил.       Значит, пора действовать.       Он убьет себя, если умрет, так и не попробовав ее.       Что ж, у него в рукаве есть козырь.       Гермиона Грейнджер была чертовски любопытной. Теодор Нотт был одной сплошной загадкой.       Гермиона Грейнджер была гриффиндоркой, и этим все было сказано. Она не сможет пройти мимо страдающего.       Он, как никто другой, нуждался в этом.       Не в жалости. В ней.